– Подтягивайся, – велел Пит Кокрену, вновь повернувшись вперед и вглядываясь сквозь мутное от дождя стекло. – Вплотную. Анжи, тебе хорошо бы помолиться… Огуну, верно? – Он с силой выдохнул, как будто хотел расхохотаться. – Это ведь ориша металла (надеюсь, хеви-метала!) и покровитель погибших в транспортных авариях, верно?… Попроси его пока не вмешиваться.

Анжелика подняла руку, которую продолжала грызть, и Кокрен увидел кровь на костяшках пальцев.

– Попрошу, – сказала она. – В крови есть металл – железо. Но… ты нужен Кути! Ты нужен мне, черт возьми!

Пит мотнул головой в сторону заднего сиденья.

– Представь себе, что тут будет, если я этого не сделаю. К тому же, все получится.

Анжелика кивнула и снова прикусила палец. Потом отняла руку от лица и проговорила:

– Вижу, тебя не отговорить. Если ты погибнешь… Слушай меня внимательно! Если ты сейчас погибнешь, я тебя не прощу.

Пит подтянул колени к груди и скорчился на сиденье.

– Я не собираюсь погибать. – Он бодро взглянул на Кокрена. – Следи за мной и машиной. Подстраивайся.

У Кокрена слегка кружилась голова от осознания того, что иного выхода из ситуации просто нет.

– Раньше начнем, раньше закончим, – с натугой выговорил он и осторожно надавил на акселератор, чтобы машины почти соприкоснулись бамперами. Он не отрывал взгляда от ужасающе близкого заднего окна машины и не видел спидометра, зато краем глаза видел дорожную разметку и мог сказать, что машины делают порядка шестидесяти миль в час.

Пит приподнялся, высунул голову и плечи, сел на край окна, перенес наружу левое колено и зацепился носком за стойку. Потом наклонился вперед, и Кокрен – опять же, краем глаза – увидел, как его правая рука ухватилась за основание антенны; потом левая рука Пита кончиками пальцев легла на верхний край ветрового стекла.

– Лунатик херов… – рассеянно прошептал Кокрен. Баранка и акселератор сделались дополнительными конечностями его тела, ноющего от мышечного напряжения, и он чувствовал, как использует машину, чтобы догнать мчащийся грузовичок и удержаться за ним.

Он плотно сидел на месте, готовый ко всему, и когда Пит резко выбросил тело вперед и распластался на ветровом стекле, ему было достаточно лишь поднять голову, чтобы видеть поверх плеча Пита, прижатого к стеклу; автомобиль даже не дернулся на дороге.

Анжелика что-то бормотала; из ее речей Кокрен мог разобрать лишь несколько раз повторявшееся имя Огуна, но каким-то краем сознания он уловил, что у него самого в мозгу звучит Господня молитва.

За стеклом Пит вытянул одну руку в сторону, другую вперед, медленно подтянул ноги и на четвереньках двинулся вперед по капоту. Его вес приходился на кончики пальцев, и казалось, он удерживал равновесие руками.

Руками Гудини, сказал себе Кокрен.

Теперь пальцы правой руки Пита впились в передний край капота, а левая рука медленно поднялась, разрезая встречный ветер… и жестом показала вперед.

Кокрен еле ощутимо усилил нажим на педаль газа, и все же, несмотря на всю его осторожность, соприкосновение бамперов сотрясло «Гранаду».

И в тот же самый миг обе руки Пита оторвались от капота, ноги распрямились и кинули его горизонтально вперед.

Анжелика резко и звучно выдохнула, а Кокрен лишь подивился тому, что у нее хватило силы сдержаться от более громкого звука.

Но они сразу же увидели, что ботинки Пита торчат из черной дыры под поднятым задним окном пикапа. Он не рухнул под колеса «Гранады», а оказался, как и хотел, внутри «Сабурбана».

Кокрен разразился истерическим хохотом и перекинул ногу с акселератора на тормоз; Анжелика тоже хохотала, даже не заметив, что внезапное торможение швырнуло ее на «торпеду».

– Он, наверное, грохнулся прямо на скелет Крейна, – восторженно орал Кокрен.

– Ща вылезет с черепом вместо шапки! – вторила ему Анжелика.

– С черепом на черепе! – прохрипел Кокрен, и они с Анжеликой закатились таким хохотом, что ему пришлось еще сильнее притормозить, чтобы машина не вылетела из ряда.

– Ермолка камикадзе, – давясь от смеха, выговорила она. – Прибавь, прибавь, не хватало только потерять их сейчас. И включи дворники.

Руки Кокрена на руле наконец-то затряслись, да так, что машина завиляла из стороны в сторону, заезжая за линии разметки. Когда же по стеклу вновь заерзали дворники, он разглядел в недрах передней машины силуэт Пита Салливана, перебирающегося через спинку сиденья.

Как только Пит добрался до водительского места, «Сабурбан» ощутимо вильнул, громыхнул выхлопом, сравнимым разве что с пушечным залпом, и выбросил два снопа желтого пламени из выхлопных труб, выходивших возле задних колес.

Потом Кокрен увидел, как в водительское окно просунулась рука Пита, и «Сабурбан» плавно вильнул из стороны в сторону, описав плавную букву S.

Анжелика с силой выдохнула.

– Он справился, – сказала она почти спокойно. – И скоро остановится на обочине.

– Но не здесь, – ответил Кокрен. – Здесь обочины нет. – Он наконец-то позволил себе оторвать взгляд от впереди идущей машины и осмотреться вокруг. Справа, за оградой, все еще бился о берег, оставляя полосы пены, серый прибой, а вот слева зеленая лесная стена парка «Золотые Ворота» в какой-то момент закончилась, и теперь там тянулись на фоне серого неба многочисленные бунгало и приземистые многоквартирные дома скромных пастельных тонов. – Ему нужно повернуть от моря и найти место, где мы сможем припарковаться, – сказал он и щелкнул указателем левого поворота, чтобы подсказать эту мысль Питу.



Почти сразу же Пит аккуратно повернул налево, выехал на Слот-бульвар, медленно проехал через полдюжины жилых кварталов, состоящих из белых оштукатуренных домиков, еще раз свернул налево и наконец оказался на стоянке спортивного комплекса «Саут-Сансет». На стоянке еще не было ни одной машины. Кокрен заехал следом за «Сабурбаном», и Анжелика выскочила из машины, не дожидаясь, пока та остановится. Когда Кокрен выключил зажигание и вылез из машины, она уже стояла у открытой пассажирской двери пикапа. Дождь прекратился, облака на востоке поредели, и, когда Анжелика просунулась в салон и склонилась над Мавраносом, ее зеркальные очки ярко сверкнули.

– Арки, попробуй упереться ногами в руки Пита, – говорила она. – Обеими ногами. Боже! Арки, открой глаза, нужно проверить твои зрачки. – Она подняла взгляд на Пита, который все так же сидел на водительском месте. – Его нужно немедленно доставить в больницу. Он в сознании, у него нет кровотечения из ушей или носа, рана не пулевая, но… он потерял сознание, это сотрясение мозга.

«Она не хочет говорить вслух о возможности кровоизлияния в мозг, – нервно думал Кокрен. – Вероятно, у Мавраноса шоковое состояние, и ему совсем ни к чему слышать, что, может быть, у него в черепушке сочится кровь и создает смертоносное давление на мозги».

Пламтри тоже выбралась из машины и, опершись на переднее крыло, обвела взглядом газоны, качели и два автомобиля.

– Ну что, получилось? – хрипло спросила она.

– Рана не пулевая? – повторил Кокрен, побоявшийся что-то ответить Пламтри. Он увидел, что лобовое стекло испещрено трещинами, разбегающимися от пробоины в нижней части пассажирской половины. – А какая тогда?

Анжелика обратила к нему зеркальные стекла очков и протянула руку, в которой лежал кусочек полированного белого камня.

– Пуля попала в статуэтку, стоявшую у него на «торпеде» (Будда, или кто-то в этом роде), и, судя по крошкам на скальпе, ее осколок дал ему по башке. – Она снова повернулась к Мавраносу, голову которого, лежавшую на сиденье, Кокрен видел из-за ее спины.

– Мать вашу, получилось или нет?! – рявкнула Пламтри. – Скотт Крейн жив?

Кокрен скривился в гримасе раздражения и жалости.

– Нет, Коди, увы. Не получилось.

– Сдается мне, машина направлялась домой, в Лейкадию, – сказал Пит, уже открывший водительскую дверь и поставивший одну ногу на мостовую. – И она добралась бы туда, как лошадь, безошибочно находящая дорогу к родной конюшне, если бы кто-нибудь ежечасно доливал в бак бензин.

Пламтри нетвердо шагнула вперед.

– Ну что, получилось? – спросила она. – Где Скотт Крейн?

Мавранос невнятно пробормотал что-то вроде: «Радиоактивно».

– Нет, Дженис, – сказал Кокрен. – Мне очень жаль, но ничего не вышло. – Ему пришло в голову, что Пламтри сама разговаривает, как жертва сотрясения мозга.

– Посмотри на меня! – приказала Анжелика Мавраносу.

– Ты стоишь вниз головой, – ответил Мавранос высоким гнусавым голосом, – но на тебя я готов смотреть, сколько захочешь. – И пропел мотив, в котором Кокрен узнал старую песенку Элвиса Костелло. – Лучше радио послушай… – Но язык у него снова начал заплетаться, и вместо «радио» он произнес что-то вроде «ра-дье».

Анжелика слегка подалась назад, и ее лоб над зеркальными очками наморщился.

– Ты… зрачки в норме, – неуверенно сказала она. – Но тебя нужно доставить в больницу. Арки, у тебя…

– Эта сука сломала мне нос! – Мавранос оперся на локоть, сел и ощупал лицо. – Моя предательница-сестра здесь? – Он недоуменно уставился на Анжелику. – Ребята, кто вы такие, черт побери? О, и мой нос не сломан! Я что… у меня все получилось, и я стал королем?

Анжелика снова протянула вперед руку с осколком белого камня.

– Это была фигурка… э-э… толстого Будды, – сказала она, и от Кокрена не укрылось усилие, потребовавшееся для того, чтобы говорить ровным голосом. – Ты узнаешь ее?

– Как же, Будда, – ответил Мавранос новым, высоким голосом. – Никакой это не Будда, это Тан Тай, божок процветания у гуков[11]. Я подарил ей одну такую, когда она еще была моей верной сводной сестрой.

Анжелика медленно отступила от машины и окинула встревоженным взглядом Кокрена и Пламтри.

– Прошу смотреть только на меня, – тихо сказала она, явно профессиональным, медицинским тоном. – Пит! Смотри вперед. Мы не станем обращаться в больницу, если только я не увижу значительного ухудшения жизненных показателей Арки.

Кокрен почувствовал, как под сырыми рукавами его рубахи выступила гусиная кожа – и не от утреннего холода. До него дошло, что в голову Мавраноса вселился призрак, и он задумался, мог ли это быть один из тех духов, которые преграждали машине дорогу на обратном пути от руин, у окончания полуострова яхт-клуба, или Мавранос издавна таскал его с собой, как старую неприличную фотографию в запечатанном медальоне.

Анжелика повернулась к Кокрену.

– Ты местный… Где здесь поблизости есть вода? Укрощенная, запертая. И чтобы… необходимо как можно скорее посадить нас с Арки в лодку.

– В лодку? – отозвался Кокрен, старательно сдерживаясь, чтобы не завыть от полнейшего недоумения. – М-м-м… Конечно! Думаю, в парке «Золотые Ворота». На озере Стоу. Там, наверное, есть катание на лодках.

– Далеко?

– Мили две-три назад – мы оттуда приехали.

– Это место не славится своими привидениями или чем-нибудь в таком роде?

Кокрен неуверенно покачал головой.

– Там, на острове, вроде бы сохранились камни друидов, – сказал он, – а на берегу, как я слышал, – развалины испанского монастыря, но мы с женой пару лет назад искали-искали эти штуки – так ничего и не нашли. Но, как бы там ни было, я никогда не слышал, чтобы там водились духи, или совершались убийства, или что-нибудь еще.

Будто со стороны, будто из совсем другой – предыдущей – жизни он вспомнил, как однажды солнечным утром в будний день на острове посреди озера Стоу они с Ниной распаковали все, что припасли для пикника, и как на вершине холма, под сенью густых ветвей, они вскоре забыли о сэндвичах и опрокинули вино, катаясь по росистой траве. Они устроили нечто вроде постели из сброшенных одежд и когда наконец угомонились и вытянулись рядом, Нина сказала, что все это было так, будто они пытались пролезть сквозь друг дружку.

И тут он подскочил, потому что Пламтри провела ладонью сзади по липнущим к коже отсыревшим джинсам.

– Ну что, нам можно уехать? – тихо спросила она. – Они оживили того мертвого дядьку?

– Нет, – ответил Кокрен, смаргивая слезы, навернувшиеся на глаза от крайней усталости. – Нет, Тиффани, ничего не получилось. Мертвец… стал еще мертвее, чем был.

Она отдернула руку, но Кокрен не стал смотреть на нее, чтобы узнать, кем она стала на этот раз, а просто ступил в сторону, чтобы заслонить ее от Мавраноса.

– Помнишь тех девочек, которых мы видели на крыше дома клоуна? – быстро проговорил он. – Похоже, сейчас мы в подобной ситуации. Смотри только на Анжелику. Ты меня поняла?

– В зеркалах может отражаться не то, что хотелось бы, – уныло ответила она голосом, несомненно принадлежавшим Коди. – Я смотрю только в землю.

Анжелика осторожно, с чуть слышным щелчком, как будто боясь разбудить кого-нибудь, прикрыла дверь.

– Показывай дорогу к озеру, – сказала она Кокрену, взявшись за ручку дверцы заднего сиденья. – А когда будем на месте, иди вперед и купи билет, или что там еще.

– Хорошо. – Кокрен повернулся к своей «Гранаде», кивнув Пламтри, чтобы та следовала за ним.

– И что же нам теперь делать? – задумчиво проговорила Пламтри, устроившись на пассажирском сиденье, когда Кокрен вновь включил зажигание. – После этого…

Вероятно, она обращалась к самой себе, но Кокрен все же ответил:

– Напиться, – сказал он, выжав сцепление и переведя коробку на задний ход. – Что ты на это скажешь?

– О! – воскликнула она и кивнула. – Конечно. Обязательно.

– Но сначала – лодки.

– К лодкам, – без выражения сказала она.

Глава 21

Крессида: …сам по себе.Пандар: По себе? Увы! Бедный Троилсам по себе, но не в себе!Крессида: Нет – и по себе и в себе.Пандар: Ах, если бы это было правдой,я бы готов босиком в Индию сходить!Уильям Шекспир. «Троил и Крессида»[12]
На углу Стоктон и Вашингтон-стрит Кути отыскал китайский ресторан, который запомнил, когда проходил мимо на рассвете, рядом с магазином «Нефритовый кладезь». Ресторан еще не открылся; старик, подсматривавший в зеркало, установленное рядом со входом, давно ушел, и большое зеркало в золоченой раме тоже исчезло. Кто-то даже убрал мертвых воробьев. Кути повернулся к мокрому асфальту перекрестка, шагнул к бордюру, мысленно обругал китаянку, всучившую ему бесполезную записку, и тут заметил изменение света, падавшего из-за его спины.

И когда он обернулся, ресторана не было.

На его месте стоял трехэтажный дом с оштукатуренным фасадом и узкими арочными окнами. Из ворот кованого железа, ведущих во внутренний двор-садик, на него глядела женщина в белом, а за ее спиной он рассмотрел большое зеркало в золоченой раме, прислоненное теперь к узловатому старому пню прямо в саду, под дождем. На арке над воротами висела белая вывеска, на которой простыми черными буквами было написано: «Пансион Плезант».

«Магия! – подумал Кути, и по его спине внезапно пробежал холодок – отнюдь не от холодного дождя. – Надо когти рвать отсюда».

«И куда же я побегу? – горько спросил он себя, – в какое еще не захваченное врагами место? К кому, кто не был бы разбит и, возможно, убит?»

Его сдавленное дыхание, казалось, застревало в горле.

Китаянка со сдержанной настойчивостью поманила его к себе и приложила палец к губам. Кути разглядел, что теперь она была одета в нечто вроде белой льняной мантии, причем совершенно сухой.

«Она хоть предлагает крышу над головой», – сказал он себе и, пожав плечами, пошел по тротуару прочь от проезжей части. Его кроссовки чавкали по асфальту, и он чувствовал, как между пальцами хлюпала холодная вода.

Женщина распахнула створку ворот, повернувшуюся на петлях совершенно бесшумно, и плотно закрыла, как только Кути ступил на одну из круглых каменных плиток, проложенных дорожкой по земле.

– Что это за место? – шепотом спросил он.

Ее лицо напряглось, она снова качнула головой и приложила холодные губы к его уху.

– Потом, – чуть слышно шепнула она, и, по крайней мере, ее дыхание оказалось теплым. – Не разбуди хозяина. – Отодвинувшись, она качнула головой в сторону сада, не глядя туда.

А Кути посмотрел, повернул голову, хотя женщина уже взяла его под руку и быстро повела к высокой двустворчатой застекленной двери, но в обнесенном оградой саду увидел в стороне от грядок имбиря и розовых шпалер, за большой лужей, лишь пень с прислоненным к нему зеркалом.

Прищурившись от дождя, он разглядел, что пень – это основание кривой и мохнатой от чешуек старой коры виноградной лозы толщиной в добрый ярд, с зазубренными мощными срезами на месте старых побегов. Поверх двух укороченных древесных отростков была накинута, словно на плечи, мокрая звериная шкура, а за мгновение до того, как женщина втащила Кути в двери и в сухую прихожую с лакированными сосновыми половицами, корявый участок коры между этими обрубками показался ему похожим на заросшее щетиной серое стариковское лицо.

Женщина в белой мантии быстро вела его к ведущей наверх деревянной лестнице из полированных черных ступеней.

– Что это за место? – снова прошептал Кути.

– Это его пансион, – тоже шепотом ответила она.

«Неужели он берет постояльцев?» – подумал Кути.

– Он не всегда находится здесь, – продолжала она, – но каждый год семнадцатого января – обязательно, для людей с особым, правильным взглядом; а уж когда идет этот дурной дождь, закрывающий все ходы, его сегодняшнее место, безусловно, здесь, иначе этот дождь не мог бы идти ни в какой другой день, кроме этого, Дня святого Сульпиция. Если ты беглец, добро пожаловать сюда. – Они поднялись наверх и оказались в темном коридоре с узкими серыми окнами по одной стене и дверями по другой; она подвела Кути за руку к одной из них, открытой.

– Ты голоден? – спросила она. – Я приготовила тебе королевский завтрак.

Кути уже сам почуял в сыром воздухе пряный запах какого-то жареного мяса.

– «Голоден, как клоп», – ответил он, процитировав сделанную кем-то на стене «Солвилля» старую запись, неведомым образом трансформировавшуюся из поговорки «да не укусит тебя клоп».

– Я тоже, – сказала она с беззвучным смешком, ступив в полутемную комнату. – Под дождем карты Смерти в городе вырастают, как поганки; много мест для беглецов, но все они скроются, едва солнце выглянет снова. Но здесь самая лучшая еда.

Кути шагнул вслед за ней и поспешно прошел на вязаный коврик, чтобы не намочить дождевой водой полированный пол. В комнате не было окон, но язычки пламени над масляными светильниками по стенам заливали мягким светом и темные старые гобелены, и видавший виды белый туалетный столик, и широкую кровать под балдахином. Большую часть дальней стены занимал камин из черного кирпича, и хотя там не было дров, в широком зеве стояла крошечная медная жаровня с углями, мерцающими под решеткой, усеянной полосами шкворчащего ароматного мяса. Рядом на ковре стояла корзина с толстыми ломтями черного хлеба.

– Наверняка сегодня где-то появился и «Бар неудачников», – сказала женщина и, откинув голову назад, сбросила капюшон, высвободив длинные черные волосы, – где сегодня подают банальные морепродукты, но и это хорошо для такого дня, потому что там можно наткнуться и на жареные сандалии, и на вареные бейсболки.

Ее волосы были теперь совершенно сухими, и Кути задумался о том, как она могла успеть и высушить их, и переодеться, и приготовить эту еду за считаные минуты, которые прошли с момента их встречи в длинном переулке около улицы Игроков. И вспомнил, как ее силуэт на мгновение показался ему той самой несуразной округлой фигурой, которая мелькнула на экране телевизора в мотеле.

«А какая разница? – сказал он себе. – Я могу сам о себе позаботиться». Он увидел на туалетном столике перед зеркалом бутылку темного вина и сумел подойти туда, не наступая на незастеленный пол.

На этикетке оказалась короткая надпись: «КУСАЧИЙ ПЕС».

– Мне не хотелось бы, – неуверенно проговорил он, – есть мясо. – И мысленно добавил: «И пить спиртное».

– Вот тебе сухой халат, – сказала она. – Ты же не захочешь встречаться с господином дома в этой одежде. Сними ее и согрейся. – Она взглянула на бутылку, которую он держал в руке, и улыбнулась ему. – Ты сможешь выпить это… после. Как ты знаешь, это вино забвения. И тут-то все в порядке – это ты сможешь пить безнаказанно, сколько захочешь, хоть целую бутылку. – Она опустилась на колени перед ним и принялась распутывать узлы на мокрых шнурках его кроссовок. – Тебе ведь хотелось бы немного этого, верно? Безнаказанности?

– Боже, – сдержанно сказал Кути, – да. – «После, – повторил он про себя. – После чего?»

– Пряная оленина еще не прожарилась, – сказала она. – Ее мы тоже сможем съесть после.

– Ладно, – сказал он и принялся расстегивать пуговицы рубашки дрожащими пальцами. Он надеялся, что кровь из раны на боку не просочилась сквозь повязку.

В его памяти мимолетно всплыло видение себя самого; он сонно выходил из спальни в «Солвилле», застегивая на ходу пуговицы на рубашке, принюхиваясь к запаху яичницы и лука, примешивающемуся к жасминовому аромату утра, и отвечающего, зевая: «Как клоп!» – на жизнерадостный вопрос Анжелики: «Проголодался?»



Ничего этого больше не будет, с отчаянием подумал он.

Когда пятеро измотанных людей добрели до лодочной станции в парке «Золотые Ворота», окошко кассы еще было закрыто, а лодки привязаны цепями к причалу, но после того, как Анжелика посоветовала Кокрену предложить сто долларов двум подросткам, торчавшим в домике, они согласились обслужить посетителей даже в этот неурочный час, и к тому времени, когда солнце поднялось над кипарисами, по ровной, как стекло, поверхности озера Стоу уже медленно ползли две электрические лодки. В одной сидели Пит, Анжелика и одержимый Мавранос, а чуть позади, в другой, следовали Кокрен и Пламтри.

Лодки были маленькими, и тесновато было даже троим. Тумблер, расположенный справа от баранки, включал и выключал электромотор, ветрового стекла не было, и вытянутый, закрытый капотом нос походил на стол. Кокрен жалел, что они не заехали куда-нибудь купить пива – вдобавок к сотне он выложил еще двадцать шесть долларов за полный час катания на двух лодках, и сейчас у него складывалось впечатление, что слабосильным моторчикам понадобится весь этот час, чтобы обогнуть поросший лесом остров. Впереди на воде были, по-видимому, еще спавшие утки и чайки. Кокрен тут же вспомнил мертвых птиц, которые посыпались с неба сразу после того, как Крейн превратился в скелет, и испытал облегчение, когда пара уток всполошилась и помчалась прочь, оставляя крыльями круги на поверхности, как от прыгающих камешков.

Лодка Анжелики, Пита и Мавраноса двигалась со скоростью неспешно бегущей собаки в двух ярдах от правого локтя Кокрена, торчавшего над низеньким бортом лодки, которую он делил с Пламтри.

– Анжи, разве нам не лучше плыть в обратную сторону, – полушепотом проговорил Пит. – Мы же идем по часовой, а не… в темноту.

– И самой хотелось бы, – пробормотала Анжелика. – Но это сама по себе защитная мера, мы не смеем… ведь есть опасность лишиться не того. – Она покачала головой. – Боже, как медленно! Можно подумать, что на эту лодку поставили мотор от швейной машинки.

Кокрен подумал о женщине по имени Ариахна из той версии «Повести о двух городах», которую он читал в самолете, возвращаясь из Парижа полторы недели назад: эта женщина вплетала в свое рукоделие имена людей, которым предстояло лишиться головы на гильотине.

Анжелика вздохнула и расправила плечи.

– Как вас зовут? – спросила она, обращаясь к Мавраносу. Ее голос отчетливо звучал в неподвижном воздухе.

– Рей-Джо Поге, – негромко ответил Мавранос. – Со мной ведь что-то не так, да? Я теперь вспомнил – я упал с плотины Гувера. Я вдруг ослеп, и какой-то человек сказал мне, что передо мной вода, озеро Мид, но он обманул меня. Передо мной была другая сторона плотины, нижняя, крыша электростанции – далеко-далеко внизу, и тяжелый-претяжелый удар.

– Ну а сейчас перед вами именно вода, – ласковым тоном сказала Анжелика. – Вы ведь видите ее, правда? – Она опустила руку в озеро, набрала в ладонь воды и позволила ей стечь между пальцами.

– Я вижу все удвоенным, – сказал Мавранос и посмотрел на Анжелику. – В ваших очках два быка! В ваших очках уже были когда-нибудь животные? Теперь есть. – Было видно, что его бьет озноб.

– Теперь вы видите, как должно, – сказала Анжелика. – Эти пары будут расходиться, как прутья на тюремной решетке, пока вы не сможете проскользнуть между ними. – Она улыбнулась. – Но вам придется похудеть! Расскажите, как вас предала сестра.

Кокрен вспомнил, как Анжелика описывала классический ритуал почитания мертвых. Несомненно, она пыталась вырвать призрака из разума Мавраноса, над этой гигантской чашкой относительно прозрачной воды, чтобы призрак не закрепился… И, попросив призрака рассказать о себе, она, судя по всему, пыталась заставить его расслабить психические когти, которые он вонзил в разум и воспоминания Мавраноса. Вероятно, кстати, было и то, что мозг Мавраноса все еще не отошел от сотрясения и сознание оставалось спутанным, – именно поэтому она так спешила попасть на воду.

– Нарди Дин, – произнес изо рта Мавраноса высокий голос с носовым произношением. – Бернардетт Дин. Она была моей сводной сестрой, после развода с моей матерью отец женился на вьетнамке. На церемонии девяностого года я должен был стать королем, а Нарди – моей королевой. Я хранил ее девственницей до тех пор, пока не получу корону, корону американского Запада, но она взбунтовалась против меня, она не оценила всего того, что я для нее сделал (заставил соблюдать диету и дисциплину и представил ее богам, скрывающимся за Великими арканами Таро), убила женщину, которую я приставил к ней, и убежала от меня. Нарди отказалась от своего будущего, примкнув к свите Скотта Крейна…

И тут Кокрена пронзило холодом – он вспомнил, как Мавранос еще в «Солвилле» сказал, что однажды убил человека на плотине Гувера.

– …и она ударила меня по носу (и сломала его!) за пять дней до Пасхи. Распухшее лицо, кровоподтеки вокруг глаз. С травмой я не мог стать королем, а времени для лечения уже не оставалось. Я поехал на плотину, чтобы прервать церемонию, отодвинуть ее с помощью магии еще на двадцать лет. А она послала… вот этого типа, – рука Мавраноса прикоснулась к его лицу, – убить меня.

Мавранос откинул голову назад и уставился на нависающие над водой, четко вырисовывавшиеся на фоне неба ветви ольхи.

– И я убил тебя, – сказал он другим, более низким и суровым голосом, – это правда. Преднамеренно, сознавая, что делаю, – потому что иначе ты убил бы моих друзей. Но Нарди как раз не хотела от меня этого.

Он неровно, судорожно выдохнул и вновь заговорил в нос:

– Но она поблагодарила тебя за то, что ты сделал. Мне это известно.

И настоящий голос Мавраноса ответил:

– Это правда.

Анжелика приоткрыла рот и нахмурилась, как будто хотела сообщить что-то Мавраносу, но так, чтобы призрак Поге не слышал этого, и Кокрен подумал, что, наверно, Мавранос нарушил план Анжелики, не вовремя очнувшись и вступив в разговор с призраком, но Мавранос снова заговорил собственным голосом:

– Рей-Джо Поге, прутья решетки уже раздвинулись настолько, что ты можешь уйти, выпрыгнуть, и на этот раз под тобой вода. Я почти пять лет носил тебя в своей совести, и Нарди тоже – я видел, как менялось ее лицо всякий раз, когда кто-нибудь заговаривал о… семье. Могу заверить, что мы оба думали о тебе каждый день, твоя смерть была как дурной запах, от которого я не могу избавиться и который замечаю всякий раз, как только начинаю забывать о нем и вроде бы начинаю получать удовольствие от жизни. – Мавранос (или Рей-Джо Поге) широко зевнул. – Но прежде, чем ты освободишься, – сказал Мавранос, – можешь ли ты простить нас?

– Ты хочешь этого? – ответил он вопросом на вопрос другим голосом.

Анжелика снова опустила руку в воду.

Мавранос набрал в грудь воздуха, чтобы дать следующий ответ.

– Да, мы оба хотим этого – всей душой.

– Поведешься с быком, у самого рога вырастут, – сказал высокий голос. – С меня достаточно знать, что ты хочешь этого.

Мавранос глубоко вздохнул, и его голова качнулась вперед; Анжелика вскинула руку и плеснула ему в лицо пригоршню воды.

– Арки, живо! – потребовала она. – Как меня зовут? Где ты родился? Кто президент Соединенных Штатов?

Мавранос сплюнул за борт.

– Если настаиваешь, то Анжелика Салливан. Маской, округ Сан-Бернардино, Калифорния, 1955-й, согласна? Уильям Джефферсон Аэроплан[13] Клинтон.

Обе лодки застыли на воде.

– Живо уводите лодки отсюда, – распорядилась Анжелика, – призрак вышел из него, но здесь некоторое время останется стоячая волна. Так что как угодно, хоть руками гребите, но убираемся отсюда!

Кокрен перебросил тумблер мотора остановившейся лодки на «Выкл.» и обратно, мотор снова зажужжал, и его лодка сдвинулась с места и начала удаляться от лодки Анжелики, повторившей его действия и направившей лодку следом. Пит Салливан шумно выдохнул, как будто сдерживал дыхание все это время.

– Отлично сработано, Анжи.

Анжелика откинула волосы с лица, и Кокрен увидел на ее лбу капли пота.

– Может быть, он действительно простил тебя, Арки, – произнесла она, отдуваясь, – но мне пришлось вытолкнуть его при первой же возможности: он, войдя в состояние, пожалуй, искренней безмятежности, на мгновение отпустил тебя, но в любой момент мог вернуться и вцепиться снова. Это убило бы тебя. – Она оглянулась и повернула руль, чтобы лодка не запуталась в распростертых ветвях дуба, упавшего с берега острова в воду. – Прости, если я слишком поспешила.

Мавранос прокашлялся, прочищая горло, и смачно сплюнул за борт.

– Это я… переживу как-нибудь, – хрипло сказал он. – Проклятье, я до сих пор ощущаю вкус его призрака. Машинное масло и бриллиантин.

– Тебе нужно, чтобы тебя кто-нибудь прощал? – заговорила Пламтри за спиной Кокрена.

Кокрен резко повернул руль, направляя лодку к середине озера.

– Некоторые в этом нуждаются, Коди.

– Я Дженис. Я всегда считаю, что лучше купить новую шину, чем ездить на залатанной.

Держась середины озера, лодки ползли вокруг восточной оконечности острова. Чайки вились над водопадом, сбегавшим по высоким каменным уступам острова, и, проплыв еще немного, Кокрен увидел на берегу, посередине льняной поляны, доходившей до самой воды, нечто вроде китайского павильона. А на вершине холма он разглядел деревья, окружающие полянку, где немыслимо давно они с Ниной любили друг дружку.

– Арки, за тобой нужно внимательно наблюдать, – сказала Анжелика. – Если зрачки будут ненормально реагировать, или пульс зачастит, или речь сделается невнятной и сбивчивой… или будут какие-то признаки помутнения сознания, тебе придется отправиться в больницу, а мы приложим все силы, чтобы замаскировать тебя. Но сейчас тебе лучше бы держаться подальше от таких заведений…

Мавранос кивнул с угрюмым видом и осторожно пощупал порез на затылке. Волосы слиплись от смеси крови и бурбона, которым Анжелика наскоро промыла рану, плеснув из пинтовой бутылочки (ее Мавранос всегда держал на всякий случай в бардачке), пообещав, что наложит нормальную повязку, после того как рана «немного подышит». Пожалуй, сейчас уже было можно.

– Статуэтку, стоявшую на «торпеде», дала мне Нарди Дин, – сказал Мавранос. – Наверно, она при этом имела что-то в виду, тем более, что все эти годы она любит меня… как брата. Уж точно она не желала, чтобы эта каменюка разбила мне башку. – Он посмотрел на Анжелику. – Но это все-таки случилось. А ты, как я полагаю, считаешь, что теперь в больнице ко мне станут липнуть призраки.

– В больницах постоянно ошивается множество перепуганных, одиноких, голодных призраков, – сказала Анжелика, глядя перед собой. Лодки обогнули наконец восточную оконечность озера и теперь нерешительно приближались к двухпролетному каменному мосту.

Мавранос слабо рассмеялся.

– И все равно, смотри, куда правишь. Этому крейсеру только дай волю, и он выбросится на берег. Я лишь хотел сказать, что сейчас я особенно уязвим. Так?

– Да, – ответила Анжелика и обратила измученный взгляд к Пламтри. – Дженис, что вы там говорили о новой шине?

– О, я имела в виду… отношения… с изъяном, – сказала Пламтри. – Я не стала бы пытаться наладить их, а лучше познакомилась бы с кем-то другим, кем-то таким, у кого еще не было возможности разочароваться во мне.

– Или вырезать новую личность из какой-нибудь нетронутой болванки, хранящейся в твоей душе, – устало добавил Кокрен, – такую, которая была бы еще не знакома с остальными твоими личностями. Начать с чистого листа, так сказать.

Пламтри кивнула.

– «В войсках отца опора вашей власти: мы целое воссоздадим из части»[14].

Это был, несомненно, Шекспир.

– Валори? – спросил Кокрен.

– Дженис, – ответила Пламтри, кинув на него недовольный взгляд. – Я ведь уже говорила тебе это, Сид.

На этой стороне острова оказалось много упавших в воду высоких дубов; древесина расколотых пней была сырой и бледной, а листья на нависших над водой ветвях зеленели – судя по всему, эти деревья повалили бури, обрушившиеся на все побережье Калифорнии две недели назад, на рассвете в день Нового года… когда был убит Скотт Крейн.

– Не говори ничего конкретного, – поспешно сказала Пламтри, – о том, зачем мы здесь, иначе в лодке с тобой окажется Валори. Что касается того, что мы пытались сделать, я… я хотела, чтобы он был снова жив, но вовсе не жаждала прощения от него. Я не хотела уделять ему больше внимания, чем было необходимо! И даже это Валори взяла бы на себя. – Ее глаза наполнились слезами, и она позволила Кокрену обнять себя.

– Не твой ход, – сказал он.

Она уткнулась лицом в его плечо, обтянутое сырой ветровкой, и когда его рука, скользнув по ее спине до талии, коснулась голой прохладной кожи там, где свитер Нины вздернулся, выбившись из джинсов, он поймал себя на том, что вспоминает прикосновение ладони Тиффани, погладившей его не далее как полчаса назад… И сохранившийся еще на влажном свитере запах розовых духов Нины вновь смешался со здешним запахом сосновой смолы и озерной воды, и за мгновение до того, как приступ стыда заставил его заскрежетать зубами, он подумал о том, не испортил ли дождь магнитофонную кассету в кармане рубашки.

Пока лодки, тихонько жужжа, проползали под ближней к острову аркой старого каменного моста, все молчали. Кокрен заметил сначала одну, потом несколько, а потом десятки черных черепах, неподвижно восседавших на неестественно горизонтально лежавших ветках поваленных деревьев, но стоило ему присмотреться к ним пристальнее, как все черные овалы оказались сосновыми шишками.

Он обнимал Пламтри левой рукой, но теперь выпустил девушку, чтобы держать ею руль лодки; правую руку с отметиной в виде листа плюща он сунул в карман ветровки.

Слева на парковую дорожку, проходившую вдоль берега озера, упала большая секвойя; из ее ствола выпилили отрезок футов в шесть длиной, чтобы открыть проход по аллее матерям с колясками и велосипедистам. Вероятно, дерево оказалось слишком тяжелым и его трудно было убрать совсем, так что ему суждено было остаться здесь навсегда, как случайно возникшей стене, а его опущенные в воду ветки когда-нибудь зарастут плющом и образуют нечто вроде нового, пустотелого берега. И через некоторое время все это будет восприниматься – как и постройка из кладбищенских камней на полуострове яхт-клуба – воплощением первоначального плана.

С этой мыслью Кокрен посмотрел вперед – и наконец-то увидел резные камни испанского монастыря. Они глубоко ушли в прибрежный ил и казались полуобвалившимся парапетом, разделяющим парковый газон и воду; все камни лежали гладкими сторонами вверх, а резные стороны можно было увидеть лишь отсюда, находясь низко над водой.

– Мы с Ниной не догадались искать их на лодке, – задумчиво сказал он. Анжелика вскинула на него усталый вопросительный взгляд, и он пояснил: – Камни старинного монастыря – отсюда видно, что это такое.

Мавранос недоуменно уставился вперед.

– Что это такое? – Когда Кокрен раньше упоминал их, он еще не пришел в сознание.

– Уильям Рэндолф Херст когда-то купил в Испании средневековый монастырь, – сказал Кокрен, повторяя давний рассказ Нины, – разобрал его и перевез в Америку, чтобы заново выстроить здесь, но чертежи и ящики сгорели, и никто не знал, что и как нужно собирать. А через некоторое время распорядители парка стали использовать камни для… всяких ландшафтных штучек, вроде вот этой. – Он указал вперед, на полускрытые землей фрагменты забытых колонн и порталов.

– И ты ведь говорил, что на острове сохранились камни друидов, – сказал Пит Салливан. – Может быть, монастырские камни им противодействуют, уравновешивают их – и то и другое, так сказать, взаимопогашается.

– Монастырские постройки должны нести на себе формальное благословение, – пробормотал, кивнув, Мавранос. – Их освящали.

– Я рада, что ты с нами, – сказала Анжелика Кокрену. – Это озеро было идеально уравновешенным местом для того, чтобы спровадить призрака.

– Наверняка не о такой службе думали эти камни, – продолжал Мавранос, – когда на них вырубали эти изумительные фигуры и узоры, не о том, чтобы просто торчать здесь в воде, неотличимыми для прохожих от обычных диких булыжников. Но этой цели они могут служить. Даже поломанные. Потому что они поломаны. – Кокрен снова подумал о стенах, сделанных из случайно упавших деревьев, о лестницах, скамьях и мостовых, сложенных из наворованных кусков заброшенного кладбищенского мрамора.

– А вот и причал, – сказал Пит, указывая вперед и направо. – Наше путешествие завершено. И куда мы теперь направимся? Обратно в мотель «Стар», проверить, не дожидается ли нас Кути?

– Еще нет, – ответила Анжелика. – И конечно, не в той машине, где лежит скелет Скотта Крейна. Мы…

Пламтри дернулась так, что лодка покачнулась.

– В машине его скелет? Как он… – Она принялась недоуменно осматриваться по сторонам. – В чем дело? Чего испугалась Дженис?

Кокрен повернулся к ней, пытаясь сообразить, не вызвал ли он случайно Тиффани, и если да, то как объяснить происходящее ей.

– Коди, в пикапе лежит скелет Крейна.

Она уставилась на него, а потом воскликнула: «Етить меня!» – и Кокрен невольно улыбнулся при мысли о том, что эти слова могут косвенно указывать на присутствие Тиффани, хоть нисколько не сомневался в том, что перед ним Коди.

– Я, получается, все еще в игре? – сердито продолжала она. – Почему в последнее время все самые проигрышные «руки» достаются мне? Его скелет! Черт возьми, с такими невыносимыми штуками должна разбираться Валори!

– Мне кажется, что ты можешь выдержать куда больше, чем тебе представляется, – ласково сказал Кокрен.

– Говорят, что Бог никому не посылает непосильных испытаний, – слабым, чуть дрожащим голосом сказал Мавранос, обращаясь, вероятно, сам к себе. – Например, если Он создал человека таким, что он может вынести не больше ста фунтов на квадратный дюйм, то не нагрузит на тебя сто один.

– Мы все еще слишком горячи, – продолжала Анжелика. – В магическом смысле. Было много свеж… – у нее перехватило дыхание, – …свежей крови пролито сегодня утром. Я думаю, что после всего этого на нас некоторое время будут указывать простые компасы, – и мы, к тому же, не можем быть уверены, что нас никто не выследил. По дороге мы все время смотрели только вперед, на грузовик, и не оглядывались назад. Если Кути в мотеле, он подождет нас, ключ у него есть. И я думаю, он… сейчас король. У него будут средства защиты, прилагающиеся к этому титулу. – Она посмотрела сквозь деревья на появившиеся наконец на парковой дороге медленно проезжавшие неприметные пастельные «Хонды» и «Ниссаны». – Поэтому нам нужно поехать в какое-нибудь подходящее, нейтральное, так сказать, место и просто посидеть там с часок. Чтобы за это время вернуться к своему естественному состоянию.

– Я в самом что ни на есть естественном состоянии, – сказала Пламтри. – А подходящее место – это бар! Если я не выпью, то пропаду, как Минни без Микки.

– «Сабурбан» может отправляться куда хочет, – заявил Кокрен, – а «Форд» остановится у ближайшего бара, который подвернется по дороге.

– Я был бы совсем не прочь запить чем-нибудь то каберне, – промолвил Пит.

– Сомневаюсь, – рассудительно заметила Анжелика, – что мне самой удастся надолго сохранить рассудок, если я не выпью. – Она вздохнула и обхватила себя за локти. – Арки, возможно, и ты не прочь бы выпить, но тебе лучше остаться трезвым. Предписание врача.

Мавранос, похоже, вовсе не слышал спора.

– Но можем ли мы по-настоящему представить себе, – негромко продолжал он, – что Он даст тебе меньше девяноста девяти и девяти десятых?

Анжелика хмуро прислушивалась к невнятному бормотанию Мавраноса, несомненно, думая о помутнении сознания.

– Если Кути вернулся в мотель, – будто думая о чем-то другом, сказала она, – он дождется нас. И ему ничто не грозит. Он теперь король.

Когда Кути стащил с себя рубашку и джинсы и, не глядя, стряхнул куда-то на сияющий пол мокрые кроссовки, женщина поцеловала его, обвила руками за шею, ее мантия распахнулась, и ее горячая кожа приникла к его холодной груди. Ее язык, скользнувший между зубов, обжег его, как электрический удар.

Они рухнули поверх покрывала на огромную кровать под нависающим балдахином, и Кути лихорадочно пытался освободить руки, чтобы стянуть с себя облегающие трусы, а она в это время целовала его шею и грудь – и тут он разобрал ее шепот:

– Дай мне себя, – хрипло приговаривала она, – ты не девственник… Заполни меня… ты такой большой… ты способен дать мне больше, чем я смогу принять… и почти без риска умереть.

«Умереть?» – повторил он про себя, и тут ее зубы нежно прикусили кожу над напряженным мускулом сбоку его шеи.

Если она и пустила ему немного крови, то всего лишь капельку, и ощущение было лишь приятным.

Но он внезапно понял, что его психическое внимание и само его «я» широко раскрыты и туго растянуты, а женщина всей силой своего разума пытается отгрызть кусок его души.

…И в невыносимом воспоминании, мелькнувшем в голове, он вновь оказался привязан липкой лентой к сиденью минивэна, покачивавшегося внутри большой фуры, – «лодка в лодке» – и однорукий безумец тыкал его охотничьим ножом в ребра, пытаясь отрезать часть его души и потребить ее…

Внезапно комната как будто накренилась, стала темнее и жарче, и он проникся безрассудной уверенностью, что вот-вот всем своим физическим телом провалится в ее рот-печь, который в это мгновение паники, достойной самого ужасного кошмара, представился ему черным разинутым зевом камина прямо под ногами.

Он почувствовал, что заскользил туда…

И со всей психической силой, которую события этого страшного утра пробудили в нем, нанес удар такой силы, что испугался, не лопнул ли у него в голове какой-нибудь сосуд.

Физически он при этом не шевельнулся, и лишь через секунду осознал, что кожа женщины невероятно холодна и голая грудь неподвижна – она не дышала.

Он высвободил руки из-под холодной тяжести тела и соскочил с кровати. Всхлипывая и дрожа всем телом, он неловко натянул джинсы и рубашку и уже совсем было запихнул ноги в мокрые кроссовки, как дверь из коридора распахнулась.

В двери обрисовался силуэт старухи.

– Позвоните… 911, – с трудом выдавил Кути. – Кажется, она…

– Она мертва, сынок, – сурово сказала старуха. – Оба телефона внизу звонят сами по себе, да так, что у их несчастных магнитов чуть провода не обрываются, а по большому зеркалу бога прошла трещина. Она мертва и улетела, как пушечное ядро, в телесном образе прямиком за пики Индии. Бедная женщина всего-то хотела хоть немного настоящего тебя, и ты не мог поделиться с нею? Сынок, ты не знаешь своих сил. – Она покачала головой. – Он не может встретиться с тобой сейчас, хоть с покаянным завтраком из вина и оленины, хоть без него. Придется вам встретиться попозже – и, наверное, он обойдется с тобой не так вежливо, как это было бы сегодня. А сейчас туман закрыл тебя от его взгляда.

Кути вытер рукавом слезы с глаз, посмотрел на нее – и стиснул зубы, чтобы не взвыть он неподдельного смятения. На него неблагосклонно смотрела та самая старуха, которую они с родителями много раз видели на экране черно-белого телевизора, настраиваемого магическим образом. Теперь было видно, что у нее разные глаза – один карий, а другой голубой.

– Я Мэри-Эллен Плезант, – представилась она. – Можешь называть меня Мамаша Плезант, как все. А ты, сынок, не дрожи так из-за того, что сделал: хотя, конечно, это очень плохо, ее труп будет не первым, от которого мне придется тайно избавляться. Сейчас давай-ка приведи одежду в порядок, спускайся, и мы поговорим на кухне.

Она вышла в коридор и милосердно оставила дверь открытой. Когда ее шаги по деревянным половицам начали удаляться, Кути выпрямился. Не глядя на почти обнаженный труп на кровати, он подошел к туалетному столику и снова взял в руки бутылку вина «Кусачий пес».

«Тебе ведь хотелось бы немного этого, верно? – вспомнил он слова женщины. – Безнаказанности?»

Покаянный завтрак…



– Ничего лучшего даже и представить было нельзя, – сказал Кокрен и повернул «Гранаду» через опустевшую на мгновение полосу встречного движения на кривую площадку перед баром-рестораном, здание которого – серые дощатые стены, крыша из ржавого листового железа – вполне могло быть консервным заводиком, построенным еще в начале века и подвергшимся лишь минимальному ремонту. Они припарковались неподалеку от двери, над которой красовалась вывеска: «Бар неудачников», но Пламтри указала на плакат над главным зданием: «БОГЕМИЯ – ДАРЫ МОРЯ».

– Отлично, – сказал Кокрен, когда они, бросив машину незапертой, поплелись ко входу в бар. – Если здесь принимают карточки, то возьмем на ланч этих самых даров моря.

Пыльно-синий «Сабурбан» стоял у разделительной линии посреди Мейсоник-авеню и мигал левым поворотником.

Кокрен не без труда поднялся по деревянной лесенке, опираясь на мокрые железные перила, и распахнул дверь перед Пламтри.

Она сделала один шаг в темноватое помещение, остановилась и оглянулась на него.

– Сид, – сказала она, – это место…

Он положил руку ей на плечо и протиснулся мимо нее в дверь.

Над усыпанным песком танцполом вращался шар, оклеенный мелкими осколками зеркала, но и тут никто не танцевал. Пахло свечным воском, но сейчас к нему примешивался запах не баранины, а рыбы. Двое мужчин в жеваных деловых костюмах (похоже, те же самые, что и несколько дней назад) стояли около стойки и вытряхивали кости из стаканчика на мокрое полированное дерево.

Темноволосая официантка в длинной юбке улыбнулась им и указала на кабинку около двери.

– Надо уходить отсюда, – прошептал Кокрен. Он все так же стоял у входа, придерживая дверь открытой, и нервно поглядывал на свою машину, стоянку и синий «Сабурбан», который заезжал туда.

– Думаешь, если ты войдешь и закроешь дверь, то мы, когда выйдем, окажемся в Беллфлауэре? – спросила Пламтри. – И снова попадем в «Роузкранс»?

– Возможно, – неуверенно сказал он. – Если уж это заведение смогло оказаться здесь…

– Если хочешь, подожди в машине. – Она высвободилась из-под его руки и сделала еще один шаг в полумрак бара. – Я постараюсь втихаря вынести тебе стакан-другой пива. Мне необходимо выпить. – Ее трясло, но определенно не от того, что она оказалась в этом жутком баре.

– Нет, – ответил он. – Я пойду с тобой.

Они оба шагнули вперед, и как только дверь скрипнула, закрываясь, словно нехотя поплелись по усыпанному песком дощатому полу к указанной кабинке и уселись. Пламтри расположилась лицом ко входной двери. Кокрен заметил в соседней кабинке торчавшие над барьером алюминиевые костыли, но ни ему, ни Пламтри совершенно не хотелось оглядываться по сторонам, и они покорно взяли у официантки два меню в пухлых кожаных папках.

– Два «Будвайзера», – сказала Пламтри. Она глубоко дышала, как будто старалась подавить приступ тошноты.

– А мне два «Курз», пожалуйста, – сказал Кокрен. – И, кстати, к нам присоединятся еще трое, – добавил он, подняв для наглядности три пальца. Официантка кивнула, вероятно, поняв, что он имел в виду, и устремилась к стойке, рисуя длинной юбкой узоры на песке, покрывавшем пол.

Пламтри раскрыла папку, уставилась на листок, прикрепленный внутри скрепкой, и нахмурилась.

– Ты не помнишь, раньше все дежурные блюда были рыбными?

– Нет, не помню, – ответил Кокрен. – Тогда я заказывал по печатному меню.

– Я тоже тогда не смотрела дежурные блюда. – Она прочитала вслух: – Barbunya, morina, levrek – кефаль, треска, морской окунь – все это рыба. И теперь кабак больше похож на ближневосточный, чем на греческий. Тогда он ведь был греческим?

– В таком случае, это может быть и не тем местом, раз ты говоришь… – начал он, но не закончил, потому что она перевернула листок с перечнем дежурных блюд и подвинула его по столу к Кокрену.

На обороте его собственным почерком было написано шариковой ручкой: «Коди, Дженис, Тиффани, Валери, он». В имени «Валери» буква «е» была зачеркнута, и сверху приписана «о».

– Ты помнишь, как писал это? – спросила она.

Хотя с Кокреном за последние две с половиной недели случилось много невероятных событий, его первым импульсом было присмотреться к другим посетителям бара и понять, кто подстроил эту каверзу, но он тут же отбросил эту мысль, вспомнив, насколько окольным и непредсказуемым путем они добирались сюда сегодня.

– Конечно, – уныло ответил он. – С тех пор прошла всего неделя, и я был не настолько пьян, чтобы забыть. – Сердце в груди глухо и сильно билось, и он, глядя на листок, гадал, чего в нем больше: страха или злости. – Знаешь, мне кажется, что это тоже… магия, да.

Пламтри постучала пальцем по слову «он».

– Просто нельзя допустить, – сказала она, чтобы он приперся снова. – Она потрогала лицо и шею. – Видишь порезы? Это от бритвы! Судя по всему, он брился.

За спиной Кокрена скрипнула дверь.

Он открыл рот, намереваясь ответить, но Пламтри, смотревшая мимо него на вход, жестом попросила его замолчать.

– А вот и остальные неудачники, – громко сказала она и, подавшись к нему, быстро прошептала: – Наверное, ему это требовалось!

Все трое набились в кабинку с той стороны, где сидел Кокрен, и теперь Пит Салливан прижимал его к Пламтри.