О-Кичи. В магистрат? Тебя?!.. Но по… почему?

Цурумацу. Я совсем перепугался. В жизни не бывало у меня таких неприятностей!

О-Кичи. Тебя за что-нибудь ругали?

Цурумацу. Это было бы полбеды. А то мне пришлось выслушать дикие, абсурдные речи и при этом еще улыбаться… Невыносимо!

О-Кичи. Но о чем же тебя спрашивали?

Цурумацу. О наших с тобой отношениях. Меня аж холодный пот прошиб…

О-Кичи. Откуда они могли узнать?

Цурумацу. Там у них есть один чиновник, Сайто его зовут, сыщик. Он знает все на свете. А уж о таких вещах, как наша с тобой любовь, ему узнать – раз плюнуть.

О-Кичи. Но ведь это не имеет никакого значения! Ровно никакого! Правда ведь, Цуру-сан?… Давай поженимся и заживем открыто перед всем миром. Пока мы не муж и жена, люди могут болтать о нас невесть что, но стоит нам обменяться свадебными чарками, и никто не посмеет сказать слова. Я… я давно уже подумывала об этом.

Цурумацу. Боюсь, что пожениться нам будет трудно…

О-Кичи. Трудно? Что же тут трудного? Кто станет возражать?

Цурумацу. Боюсь, это будет далеко не так просто.

О-Кичи. Но почему? Ты же любишь меня по-прежнему?

Цурумацу. Не в этом дело. О-Кичи-сан, власти намерены во что бы то ни стало отослать тебя к консулу.

О-Кичи. Я не пойду! Не пойду! Ну мыслимо ли – пойти в услужение к чужеземцу!

Цурумацу. Из-за этого меня и вызывали. Они велели передать тебе, что это их строжайший приказ.

О-Кичи. Это просто издевательство! Не обращай ты на них внимания!.. Вот, чай готов! (Наливает чай.)

Цурумацу. Спасибо… Но нам нельзя… Потому что это власти. Магистрат обещал прислать тебя в консульство!

О-Кичи. А мне какое дело? Подумаешь – магистрат! Сами строго-настрого запретили какое-либо общение с чужеземцами, запретили принимать от них подарки, а теперь говорят, что я обязана им прислуживать? Похоже, власти считают, что гейши должны им беспрекословно подчиняться. Мне это не по душе! Женщина тоже человек, разве нет? Пусть приказывают, а я ни за что не пойду туда, куда не хочу!

Цурумацу молчит.

Ужасно забавно! Интересно, чем кончится эта история? Чиновники из магистрата такие важные – только и слышно, как нам кричат, когда они проходят по улицам: «На колени! На колени!»[12] А теперь они униженно пресмыкаются перед этими чужеземцами! И поделом! Цурумацу. Как ты можешь так говорить? Ты меня удивляешь! Ведь если наш магистрат в беде, это значит, что беда грозит всей стране!

О-Кичи. Ну, я в этом не разбираюсь, а вот чванливых, высокомерных чиновников терпеть не могу!

Цурумацу. А знаешь, говорят, О-Фуку сразу же согласилась.

О-Кичи. Потому что она трусиха. И потом, может быть, ее соблазнили большие деньги…

Цурумацу. Да, огромные деньги, правда? А тебе полагалось гораздо больше! Шутка ли, сто двадцать рё в год, ведь это жалованье вассалов сегуна! Прислужницы во дворце сегуна, и то лишь немногие, получают такие деньги!

О-Кичи. Не понимаю, о чем ты! Раз я сказала, что не пойду, значит, не пойду, даже если они вывалят передо мной сотни, тысячи рё! Цуру-сан, почему ты говоришь об этом?

Цурумацу. Потому что… потому что… По правде сказать, потому что я обещал…

О-Кичи. Что?…

Цурумацу. Это было важное поручение властей. Пришлось согласиться.

О-Кичи. Но разве ты не знаешь, что я люблю тебя? (Плачет.) Меня держат взаперти в собственном доме только потому, что я люблю тебя, тебя одного… А ты, ты…

Цурумацу. Нет, я все понимаю. Но… если ты откажешься, это будет очень плохо для нашей страны. Поэтому прошу тебя – согласись ради нашего государства.

О-Кичи. Ради государства? И ты способен ради государства отдать свою жену в наложницы? Нет, я не пойду к ним даже под страхом смерти! Какая низость!

Цурумацу. Ну что ты такое говоришь?…

О-Кичи. Так значит… значит…

Цурумацу. Пусть я ничтожный человек, но разве я мог бы даже подумать о том, чтобы послать к чужеземцу женщину, которая должна стать моей женой? Я никогда не забуду, как ты меня любила, как противилась властям!

О-Кичи. Цуру-сан!..

Цурумацу. Но, Кичи, ради меня, пойди к консулу. Прошу тебя, умоляю!

О-Кичи. Что?! Что-о?!..

Цурумацу. Они сказали, если ты согласишься, меня сделают помощником главного корабела самого сегуна, позволят иметь фамилию, носить меч… Неужели я должен до конца моих дней оставаться жалким, несчастным плотником? Прошу тебя! Ведь речь идет о том, чтобы только немножко потерпеть. Я непременно вернусь к тебе…

О-Кичи падает на пол и, уткнувшись лицом в циновки, плачет.

Что делать, если уж так выходит! Когда под угрозой благополучие страны – нельзя привередничать. Послушай, Кичи, ради меня, ради моих успехов в жизни, пожертвуй собой!

О-Кичи. Ты говоришь: «Ради меня! Ради меня!» Ты, верно, хочешь напомнить начало нашей любви? Да, в ту пору я видела с твоей стороны такую доброту, которая драгоценна как сама жизнь! Ты построил для меня дом, ты заботился обо мне, о моей матери. Я никогда не забуду этого! Но то, о чем ты просишь, – выше моих сил…

Цурумацу. Ты ошибаешься: я не потому прошу тебя, что ты мне чем-то обязана. Это было бы с моей стороны слишком низко…

О-Кичи. Слушай, Цуру-сан, они обещали тебе даровать фамилию, разрешить носить меч, но неужели это так важно? Обед не покажется тебе вкуснее, если ты прибавишь фамилию к имени Цурумацу… Неужели недостаточно, если О-Кичи зовут О-Кичи, а тебя – Цурумацу? А меч? Что такое вообще меч? Когда меня приглашали развлекать гостей, каких только комплиментов я не слышала от самураев самых высоких рангов, но меч никогда не казался мне привлекательным. Я… я влюбилась в твой рубанок. Цурумацу, прошу тебя, выбрось из головы все эти пустые мысли о фамилии, о мече. Слышишь, Цуру-сан, прошу тебя!

Цурумацу молчит.

Так. Понятно. Все это из-за того, что я – гейша. Стоит мне оставить эту профессию, и мне больше никогда не придется переживать такие невзгоды. Да, да, именно так я и поступлю! (Что-то нашептывает на ухо Цурумацу.) Правда? Так мы и сделаем, да?

Цурумацу. Но… но это же невозможно!..

О-Кичи. Почему?

Цурумацу. В последнее время дороги сторожат очень строго. Куда бы мы ни направились – в Оура, в Танодзири или через перевал Айнояма, – всюду заставы, посты. Это привело бы только к тому, что…

О-Кичи. А мы попытаемся убежать как можно дальше! Пусть нас схватят и казнят, зато мы умрем вместе. Для меня во сто крат лучше умереть от руки палача, чем пойти служить чужеземцам!

Цурумацу молчит.

Ну же, Цуру-сан, мы должны убежать!

Цурумацу молчит.

Цуру-сан!

Цурумацу встает.

Что это значит? Куда ты?

Цурумацу. Я прекрасно понимаю, что ты переживаешь.

О-Кичи. Цуру-сан, ты рассердился? Да?

Цурумацу. Да что уж…

О-Кичи. Нет-нет, ты не должен так уходить. Я не пущу тебя…

Цурумацу молчит.

О-Кичи. Может быть, я чем-то тебя обидела? Если так, я готова тысячу раз просить прощения! Прости меня. Цуру-сан! Просто у меня такая привычка – говорить все напрямик, без обиняков…

Цурумацу. Не огорчайся. Я понимаю.

О-Кичи. А если понимаешь, тогда останься! Ну, пожалуйста, сядь! Мне будет так грустно, если ты покинешь меня так вдруг!

Цурумацу. Да не в том дело… Я еще приду. Вечером.

О-Кичи. Нет-нет, не пущу!

Цурумацу. Порвешь кимоно. Говорю тебе, я непременно приду вечером. А сейчас пусти, я ненадолго вернусь домой… Ну раз сказал – приду, значит, приду!

О-Кичи. Правда?

Цурумацу. Зачем мне врать?

О-Кичи. Тогда давай сюда палец!

Цурумацу. Что за ребячество!

О-Кичи. Нет, давай, непременно!

Они сцепляют мизинцы.[13]

Непременно, слышишь?!

Цурумацу утвердительно кивает и уходит.

О-Кичи склоняется над жаровней и плачет.

(Служанке.) Подай сакэ! Как холодно…

Служанка приносит сакэ и удаляется.

(Залпом выпивает чарку и падает на циновки возле жаровни; плачет.) Даже Цуру-сан, даже Цуру-сан и тот твердит мне о том же!

Темнеет. За дверью слышатся голоса. Входит служанка.

Служанка. Хозяйка, за вами приехали из чайного дома «Исэдзэн».

О-Кичи. Отправь их обратно! Разве они не знают, что мне запрещено выходить!?

Служанка уходит, но тотчас же возвращается.

Служанка. Они говорят, вас приглашает господин Иса. Староста дал разрешение… Господин Иса хочет, чтобы вы пришли на минутку, в обычном платье…

О-Кичи. Господин Иса? Разве он уже вернулся из Эдо?

Служанка. Да, прислали за вами паланкин.

О-Кичи. Вот как?… В такое грустное время мне и впрямь хотелось бы пойти немного развлечься… И правда, почему бы не принять приглашение господина Иса? Будь это кто другой, а то он… И впрямь… Разве ненадолго?… Подай зеркало!

Служанка. Слушаюсь! (Ставит перед О-Кичи зеркало.)

О-Кичи. Постой, постой! Если вечером придет Цуру-сан, попроси его подождать. Скажи, я скоро вернусь.

О-Кичи быстро поправляет прическу, достает нарядное кимоно и начинает переодеваться.

Картина третья

Уединенная комната в чайном доме «Исэдзэн».

Сандзиро Иса, один из руководителей магистрата, от нечего делать протирает шелковым платком рукоять своего кинжала.

Входит хозяйка чайного дома.

Хозяйка. Скучаете, господин? Она скоро будет. Не хотите ли выпить чарочку? (Наливает.)

Иса (пьет). А за тем ты послала?

Хозяйка. Да. Сразу же.

Иса. Ну спасибо.

Хозяйка. Когда он придет, сказать, чтобы подождал в другой комнате?

Иса. Да, прошу.

Из общей залы доносятся оживленные звуки мелодии «Симода-буси». Вскоре входит О-Кичи, опускается на колени, кланяется, касаясь циновки кончиками пальцев.

А, это ты, О-Кичи? Рад тебя видеть!

О-Кичи. Когда вы вернулись, господин?

Иса. Только сегодня.

О-Кичи. Ах вот как? Наверное, привезли уйму новых песен из Эдо! Прошу вас, спойте хоть одну!

Иса. Песни привез, но прежде всего налей-ка мне сакэ!

О-Кичи наливает.

Хозяйка. Прошу прощения… Если вам что понадобится, хлопните, пожалуйста, в ладоши!

Пса кивает. Хозяйка уходит. Иса пьет несколько чарок подряд.

О-Кичи. О, это необычно!

Иса. Что именно?

О-Кичи. Вы никогда так много не пьете.

Иса. Когда у меня неприятности, я не могу рассеяться без вина.

О-Кичи. Вот уж не думала, что у вас могут быть неприятности! Мне казалось, они случаются только с простыми людьми! Иса. По-твоему, у меня не может быть своих горестей?

О-Кичи. Конечно! Вот уж никогда бы не подумала! Но я рада это слышать!

Иса. Вот как? Почему же?

О-Кичи. Я понимаю, это очень невежливо, но мне казалось, что только я одна так несчастна, а теперь, когда я узнала, что и у вас на душе забота – это как-то… Позвольте и мне выпить! Можно?

Иса. Разумеется! Я сам тебе налью!

О-Кичи. Мне стыдно… Господин, я немного пьяна сегодня!

Иса. Ничего, ничего. Когда что-нибудь не ладится, сакэ – лучший товарищ!

О-Кичи. Вы догадливый человек.

Иса. Выпей еще!

О-Кичи. Спасибо!

Иса. Слушай, О-Кичи! Ты расстроена, у меня тоже тяжело на сердце. Давай же проведем этот вечер как товарищи по несчастью!

О-Кичи. Господин!.. Я не понимаю…

Иса. Что тебе непонятно?

О-Кичи. Просто не верится, чтобы у такого благородного господина были какие-то невзгоды. Да стоит вам только пошевелить пальцем – ваши вассалы и служанки все для вас сделают!

Иса. Ты так считаешь?

О-Кичи. А разве на самом деле это иначе?

Иса. Ведь ты еще совсем молода, правда?

О-Кичи. Да.

Иса. Твои горести, наверное, любовного характера… Но страдания любви – не единственная беда на свете. Бывают несчастья куда серьезней! Налей-ка мне, Кичи!

О-Кичи. Ах, простите! Сейчас я принесу еще сакэ!

Ока встает, но спотыкается и роняет гребень, который стукается о край жаровни.

Иса. Что такое?

О-Кичи. Ох, какая я неловкая…

Иса. Сломала гребень?

О-Кичи. Пустяки! Он дешевый. (Собирает обломки.)

Иса. Кичи!

О-Кичи. Да, господин?

Иса. Оставь сакэ, потом принесешь. Присядь-ка на минутку!

О-Кичи. Да, господин!

Иса. Кичи, можно ли починить этот гребень?

О-Кичи. Господин?…

Иса. Я спрашиваю: можешь ли ты сделать этот гребень таким, каким он был раньше?

О-Кичи. Зачем нее склеивать поломанную гребенку? Я ее выброшу!

Иса. О, да ты расточительна!

О-Кичи. Но, господин, пусть я всего-навсего ничтожная гейша, но все-таки люди меня немножко знают и уважают… Недаром даже прозвали «Голосистой пташкой»… Я не стану носить склеенный гребень!

Иса. Тогда спрошу тебя по-другому… Что бы ты стала делать, если б порезала палец?

О-Кичи. Господин?…

Иса. Ты можешь выбросить сломанную гребенку, но что бы ты стала делать, если бы порезала палец?

О-Кичи молчит.

Его бы ты тоже выбросила? Конечно, нет. А, Кичи?

О-Кичи. О чем вы толкуете, господин?

Иса. Кичи, я хочу поговорить с тобой кое о чем серьезном.

О-Кичи уныло опускает голову.

Тебе, наверно, уже известно, что с прошлого года здесь находится американец и нам пришлось вступить с ним в переговоры. Трудные переговоры… А сейчас они и вовсе зашли в тупик. По правде говоря, их следовало бы вообще прекратить. Но это было бы очень плохо для нашей страны, и потому…

О-Кичи. Господин, простите, что прерываю вас, но не хотите же вы сказать, что я должна пойти в услужение к чужеземцам?!

Иса. Именно это я и хочу сказать.

О-Кичи. Вы всегда относились ко мне по-доброму, но я не могу этого сделать!

Иса. Из-за твоего отказа магистрат в чрезвычайно затруднительном положении.

О-Кичи. Меня это не касается. Я никогда не заключала никаких соглашений с чужестранцами и знать ничего об этом не знаю! Так что пощадите меня, прошу вас!

Иса. Твоей вины здесь нет. Ты не имела никакого отношения ко всей этой истории… Те, кто вел дело, тебя не спрашивали. Но, Кичи, выслушай, что я тебе скажу! Вот мы говорили, что разбитую чашку или поломанную гребенку можно выбросить, и дело с концом! Но когда в переговорах между двумя странами возникает трещина, это все равно что поранить тело: ты не можешь отбросить его из-за того, что оно кровоточит… Не лучше ли приложить к ране лекарство. Кичи, я прекрасно знаю, что ты не виновата. Поэтому я не приказываю тебе пойти. Я только прошу тебя стать бальзамом, который исцелит рану!

О-Кичи молчит.

Я понимаю, что эти доводы для тебя неприемлемы, и все-таки прошу – стань бальзамом… Знаю, тебе отвратительно прикасаться к чужеземцу, но ведь лекарства лишены дара страдать… Бальзам покорно ложится на гнойную язву, испускающую зловоние, и великолепно врачует рану!..

О-Кичи внезапно разражается громким плачем.

Я понимаю, что ты переживаешь. Поверь, мне и самому больно обращаться к тебе с такой просьбой! Оттого я и пью сегодня так много… Кичи, поверь, я очень страдаю!

О-Кичи молчит.

Да, ты всего лишь женщина, но прошу тебя, подумай о великом долге перед нашей страной! Я знаю, ты любишь одного человека, ведь так? Но думай сейчас не о нем, а о великой Японии! Ты скажешь, что государством управляют мужчины и женщин не касаются такие вопросы… Нет, Кичи, чтобы сделать страну великой, мужчины и женщины должны трудиться все вместе. Мужчины – это железо и медь. Но из одного твердого металла не изготовишь хороший колокол. Нужно добавить золото. Это золото – женщины. Только тогда колокол издаст мелодичный звон!

О-Кичи молчит.

Мне говорили, что из-за этой Америки сам сегун лишился сна… Неужели тревоги сегуна и горе твоей страны совсем тебя не касаются и ты по-прежнему будешь настаивать на своем? Неужели таково женское сердце?

О-Кичи. Нет, вовсе нет!..

Иса. Само собой, магистрат не собирается против твоей воли послать тебя к чужеземцам. Я тоже отказывался за тебя, как мог. Но чужеземец настаивает – он желает только тебя. Из-за твоей красоты. О таких, как ты, писал поэт О-Янсю:

У той, что лицом красивее других,Часто горька судьба…Не брани ветерок, что повеял весной,Лучше плачь, лучше плачь о себе!..

О-Кичи молчит.

Ты видала, наверное, в театре пьесу об Усиваке и Имаваке?[14] Как случилось, что дети, которых должны были схватить и убить, выросли и стали могучими полководцами? Да нет, я знаю, история Токивы тебе прекрасно известна!

О-Кичи молчит.

Иса. Тогда я расскажу тебе другую историю… Давным-давно в Ханьском государстве была красавица, по имени Ван Чжаочжун. Правитель соседней страны, отъявленный негодяй, то и дело нападал на Ханьское царство. В конце концов он потребовал, чтобы ему дали в жены какую-нибудь из красавиц. В случае отказа стране опять грозило вторжение. Делать нечего, пришлось послать женщину. Выбор пал на Ван Чжаочжун. Эта Ван Чжаочжун…

О-Кичи (чуть слышно). Господин…

Иса. Да?… Что ты сказала?

О-Кичи. Я… я…

Иса. Что? Что?

О-Кичи. Я решилась…

Иса. Решилась? Ты хочешь сказать, что…

О-Кичи. Господин… Я… я… пойду… (Громко плачет.)

Иса. Что, что?… Ты хочешь сказать, что согласна?

О-Кичи (сквозь слезы). Да.

Иса внезапно вынимает из-за ворота кимоно кусок тонкой бумаги и, закрыв этой бумагой лицо, некоторое время сидит неподвижно. Он плачет.

Пауза.

Иса. Кичи, я рад. Благодарю тебя от всего сердца!

О-Кичи лежит неподвижно, как мертвая.

Иса хлопает в ладоши. Тихо входит хозяйка и кланяется, упираясь руками в пол\'.

Он пришел?

Хозяйка. Да.

Иса. Пусть сейчас же войдет!

Хозяйка кланяется и выходит. Появляется Цурумацу.

Кичи исполнила свой долг – она согласна. Так что на какое-то время вам придется расстаться. А сегодня вечером оплачьте разлуку, никто вам не помешает!

Иса встает, смотрит на О-Кичи и, подавляя слезы, выходит.

Занавес

Действие второе

Картина первая

Прошло около двух недель.

Храм Драгоценного Источника Гёкусэндзи в поселке Какидзаки в предместье Симоды. Сейчас здесь разместилось Генеральное консульство Соединенных Штатов Америки.

Справа – алтарь, но статуи богов и другие предметы буддийского религиозного культа убраны. Стоят столы и стулья. Это канцелярия консульства. Закрытые раздвижные двери ведут в комнату Хьюскена.

Налево – комната Харриса. Еще левее видна веранда. Поздняя ночь, на столе тускло горит керосиновая лампа.

У изголовья постели Харриса, устало откинувшись на спинку стула, сидит О-Кичи. Она полностью одета, не сняла даже жесткий широкий пояс.

Харрис беспокойно мечется на кровати. Каждый раз при этом О-Кичи поправляет ему подушку и утирает пот со лба.

Харрис (со стоном). It is no use: I can\'t sleep either on one side or the other…[15]

О-Кичи. Подать вам какое-нибудь лекарство?

Харрис. О-Ки-чи-сан… Are you still there? Haven\'t you been to bed yet? О-я-су-ми! You will be ill if you stay awake night after night like this…[16]

О-Кичи. Нет, ничего. А вот вам бы лучше уснуть!

Харрис. I can\'t sleep at all. What on earth am I to do?[17]

О-Кичи. Хотела бы я знать, что ему нужно… Как бишь по-ихнему «вода»? Кажется, «water» или что-то вроде этого… Господин, хотите немного уо… уота?…

Харрис. No, no! It\'s not water I want. I think the fever has gone down, fortunately. What I want now is sleep. Sleep! Ah, God, why have you taken my sleep from me?[18]

О-Кичи. Воды он не хочет… Чего же вы хотите?

Харрис. I can\'t sleep, I worry over trifles, all because I can\'t sleep; and – God, have pity on me! – because I worry, sleep leaves me all the more… What can have happened to Commodore Armstrong? He promised me when he left Shimoda last fear, to be here again this spring at the latest… Not one word! Has he forgotten me utterly?[19]

О-Кичи. Хотела бы я знать, что он говорит… Как же быть?!..

Харрис (все более возбужденно). And the government is no better. They sent me my instructions the year before last, in October 1856, and not one word I had from them since. A year and a half! Their own ambassdor, left alone on a desert island all this time! Is there such a government in the world? Abandoned! Abandoned by my own people![20]

О-Кичи. Ума не приложу, что с ним такое! Живот болит, что ли? Что с вами, господин?

Харрис. You alone have not deserted me, you have always pitied me and comforted me. Wonderful woman! What would my life be without you? Do not desert me! Do not desert this lonely unhappy old man![21] (Плачет.)

О-Кичи. Ничего не понимаю, что с ним творится… Вдруг начинает плакать… Господин, где у вас болит?

Харрис продолжает рыдать.

Ох, что мне делать? Ни слова не понимаю из того, что он говорит… Господин, отчего вы так плачете? Наверное, у него опять начался приступ лихорадки. Придется позвать Хьюскэ-сан, пусть он спросит, другого выхода нет. Ужасно не хочется будить его среди ночи, но… Харрис. Heusken! What has happened to him?[22]

О-Кичи. Пожалуйста, подождите минутку… (Входит в полутемную канцелярию и тихо зовет, остановившись у дверей комнаты Хьюскена.) Хьюскэ-сан!

Ответа нет.

Хьюскэ-сан!

Молчание.

О-Фуку-сан! О-Фуку-сан, на минуточку…

По-прежнему нет ответа.

О-Фуку-сан, пожалуйста, разбуди на минутку Хьюскэ-сан!.. Похоже, они крепко спят… Что же мне делать? (Стоит в растерянности, потом возвращается в комнату Харриса.) Простите меня… Как я ни звала, Хьюскэ-сан не проснулся… Нет, он, конечно, не понимает, что я хочу сказать… Господин, Хьюскэ-сан сейчас занят вот чем… (Жестами показывает, как спят.)

Харрис (утвердительно кивает). Ah! He is young, young people sleep well![23]

О-Кичи. Вы тоже усните, господин! Самое лучшее для вас – сон! (Жестами показывает, как спят.)

Харрис, поняв наконец, что хочет сказать О-Кичи, опускает голову на подушку. Пауза. На горе, за храмом, шелестят на ветру деревья. О-Кичи неподвижно сидит на стуле. Слезы наворачиваются у нее на глазах. Не в силах справиться с грустью, она утирает слезы, и вдруг перед ней возникает Цурумацу – он усердно строгает рубанком. О-Кичи поднимает голову, но видение уже исчезло. Она поправляет фитиль лампы.

Интересно, который теперь час… (Дремлет, сидя на стуле.)

Слыхано, как воет ветер. На веранде раздаются чьи-то осторожные шаги.

(Внезапно просыпается.) Кто там? Кто это? (Раздвигает двери, выходит на веранду, но там никого нет; возвращается в комнату.) На улице ветер, так что завтра, наверное, будет ясно… (Опять садится на стул и дремлет.) Харрис (просыпается). О-Ки-чи-сан!

О-Кичи не отвечает.

Харрис. О-Ки-чи-сан!..

О-Кичи (открывает глаза). Вы меня звали?

Харрис. Water, water![24]

О-Кичи. Уо?… А-а, уота… Хорошо! Это, да? (Берет графин с водой.)

Харрис. Yes, yes…[25]

О-Кичи наливает воду в стакан и подает Харрису.

How I wish this were milk![26]

О-Кичи. Что вы сказали, господин?

Харрис. Oh! Milk! Milk![27]

О-Кичи. «Мируку»?…

Харрис. Milk! It is a year since I drank any.[28]

О-Кичи. А-а, определенно он все о том же… Господин… э-э… как бишь он сказал?… Ах да, ми-ру-ку… Это ми-ру-ку…

Харрис. Eh? What\'s that?[29]

О-Кичи. Какой вы нетерпеливый… Послушайте, когда рассветет, я обязательно раздобуду вам это ми-ру-ку… (В сторону.) Просто удивительно, как он может пить такую гадость, как коровье молоко![30]

Харрис, не понимая, недоуменно смотрит на О-Кичи.

Будьте спокойны, господин! Раз я обещала, значит, сделаю. (Слегка ударяет себя кулаком в грудь.) Вы только потерпите до утра!

Харрис (встревоженно). Will it be safe for you to do so? I fear for you. «Gohatto»…[31]

О-Кичи. Что, закон? Есть такой закон или нет, это мне безразлично. Раз я сказала – принесу, значит, принесу. А теперь ложитесь. Спите, вот так…

Харрис утвердительно кивает и ложится. Долгая пауза.

Слышно, как воет ветер и шумит море. Сквозь щели ставен на веранде проникают слабые полоски света. Смутно озаряются бумажные перегородки, отделяющие комнату от веранды. О-Кичи встает и задувает умирающий огонек лампы. Сеет становится ярче с каждой минутой. О-Кичи поправляет пояс и подходит к постели Харриса.

О-Кичи. Господин… Ну, я бегу… Уже светает…

Харрис не отвечает.

А-а, он спит. Вот и прекрасно! Спите спокойно!

Харрис (внезапно открывает глаза). О-Ки-чи-сан…

О-Кичи. Ми-ру-ку… Ми-ру-ку…

Харрис. Oh! Milk! You alone can save my life![32] (Пожимает ей руку.)

О-Кичи отвечает на рукопожатие и тихонько выходит.

Долгая пауза. Лучи света образуют множество ярких полосок на бумажных раздвижных перегородках. Громко чирикают воробьи. Харрис звонит в колокольчик, стоящий возле кровати. Входит А-Ло, слуга-китаец.

А-Ло. Did you ring, Sir?[33]

Харрис. Open the shutters, will you?[34]

А-Ло. Very good, Sir![35]

А-Ло открывает ставни и уходит. Комнату заполняет солнечный свет.

Долгая пауза. Наконец крадучись входит О-Кичи. В руке у нее сосуд, похожий на бутылочку для сакэ, который она прячет под длинным рукавом кимоно.