— Передай, что с ней будет говорить Ниидэ. Он еще не вернулся — пусть подождет, — сказал Нобору.

— Похоже, она здорово пьяна и орет на всю больницу.

— В таком случае встречусь с ней я. Проводи ее, пожа­луйста, в мою комнату, — проворчал Нобору.

— Значит, в вашу комнату? — хитро поблескивая глаза­ми, произнес Цугава. — Слушаюсь, господин доктор.

Мори сердито сжал кулаки.

— Не принимай близко к сердцу, — сказал Нобору, про­вожая взглядом Цугаву.

—  Не принимать близко к сердцу?! Спасибо за совет. Тебе-то что — ты покидаешь больницу, а мне с этим ничто­жеством...

— Не горячись! Этот человек не будет здесь работать — я ведь уже говорил тебе.

Мори поглядел на свой кулак, разжал его, потом сжал еще сильнее — так, что на пальцах побелели косточки.

— Но ведь это не от тебя зависит, — возразил он. Нобору молча опустил голову. Н-да, подумал он, О-Эй  было всего десять лет, когда она решила защитить себя от посягательств матери. И она своего добьется: в этой беспо­щадной круговерти родит ребенка и всем докажет, что сумеет одна воспитать его. Чем-то с этим схож и жизненный путь, избранный Ниидэ. Он находит смысл жизни не в том, чтобы добиваться уже сегодня видимых результатов, а в  постоянном труде, который на первый взгляд кажется напрасным. Я посвящаю себя напрасному труду, говорил он. Любой росток несложно вырастить в теплице, но, пожа­луй, истинный смысл жизни — в неистребимом желании вырастить зеленый росток среди льдов.

Так хотел сказать ему Нобору, но промолчал.

—  Я останусь здесь, — тихо, но решительно произнес он. — Меня взял в эту больницу Красная Борода — он обя­зан учесть мое желание.

Он покинул столовую и вернулся в свою комнату. Там сидел Цугава и беседовал с О-Канэ — не столько беседовал, сколько подтрунивал над ней. О-Канэ качало из стороны в сторону от выпитого вина. Она говорила какие-то пошло­сти, а Цугава преувеличенно громко поддакивал.

— А-а, это ты! — воскликнула О-Канэ, осоловело глядя на Нобору. — Я запомнила тебя, но ты мне не нравишься. Вот этот господин мне больше по душе.

Не произнося ни слова, Нобору сел за стол.

— Ну, теперь моя миссия закончена. — Цугава поднял­ся. — Оставляю ее с вами наедине, господин доктор.

Нобору даже не поглядел в его сторону.

О-Канэ была сильно навеселе. Она уселась перед Нобору и так широко расставила ноги, что стало видно ее голубое исподнее.

—  Ну, что вы решили с этой дурочкой? Надеюсь, сде­лаете ей операцию? — спросила она, с трудом ворочая язы­ком.

— Но ваша дочь хочет родить.

— Ерунда! — О-Канэ сделала жест рукой, будто отводя от себя паутину. — Неужели вы всерьез прислушиваетесь к тому, что болтает эта сумасшедшая? Я ведь не какая-ни­будь легкомысленная богачка и не допущу, чтобы это так просто сошло вам с рук. Делайте, что вам говорят, и побыстрее.

— Оставьте ее в покое, — тихо произнес Нобору, с тру­дом сдерживая гнев. — Девушка желает родить, и мы ей поможем. А вам советую: перестаньте доить из нее деньги.

Нобору почувствовал, что говорит слишком резко, но слова были сказаны. О-Канэ бросила на него разъяренный взгляд. Ее отвислые губы вытянулись в ниточку, лицо исказила отвратительная гримаса. Казалось, еще мгновение, и она вцепится в него зубами.

— Это я-то дою из дочери деньги?! Какое право ты име­ешь так говорить? Еще никто не посмел сказать обо мне плохое слово. А теперь ты наболтаешь людям такое, что мне стыдно будет им на глаза показаться. Где у тебя доказа­тельства, что я отнимаю у дочери деньги? Где?!

—  А чем вы заставляете заниматься вашу дочь О-Рицу? — шепотом спросил Нобору. — А что делают ваши дети: Дзиро, Кэндзи? Куда собираетесь определить малышку О-Суэ?

— Не твое дело! — закричала О-Канэ, отворачиваясь от Нобору. — Это мои дети — я их родила и вырастила. А тебя, чужого человека, не касается, как поступают роди­тели с собственными детьми.

— Если не касается, почему вы требуете доказательств? Тяжело дыша, О-Канэ обернулась к Нобору и злобно  поглядела на него.

— Я мать своих детей. Дети должны всячески помогать родителям. Я ведь тоже в поте лица трудилась для отца с матерью. Не я это придумала — так уж повелось.

О-Канэ встрепенулась от внезапно пришедшей ей в голову мысли и надменно, с издевкой сказала:

—  Разве власть имущие не учат нас, что послушание достойно награды? Разве сыновний долг не первая из всех ста заповедей? Разве весь мир не держится на подчинении младших старшим, детей родителям? Ну-ка, ответь, разве не так?



8



Нобору буквально трясло от негодования. Он сознавал: для этой женщины любые сло­ва — пустой звук, но ему захотелось сказать ей такое, что проняло бы ее до самых печенок.  Пока он судорожно  пытался это придумать, седзи раздвинулись, и в комнату вошел Ниидэ. Нобору встал, чтобы задвинуть сёдзи обрат­но, но Ниидэ остановил его.

— Оставь так — здесь плохо пахнет, — сказал он. Нобору вернулся на свое место.

— Плохо пахнет? — взвилась О-Канэ. — Это вы на меня намекаете?

— Не намекаю, а прямо говорю. Здесь смердит твоим грязным нутром. Всю комнату провоняла — вот-вот всех выворотит наизнанку. Принюхайся — поймешь.

— Какое вам дело до моего нутра?

— Сгнило не только твое нутро, вся ты гниль, с головы до пят! Некоторые заставляют своих детей работать, когда в доме нечего есть. Но я до сегодняшнего дня еще не встре­чал здоровых родителей, которые продают своих детей, чтобы напиться сакэ. Такие подлецы — нелюди. Они не имеют права называться родителями. Запомни: любая ско­тина, любое дикое животное готово пожертвовать жизнью ради спасения детеныша, будет голодать, но первым накор­мит его. А ты хуже скотины, хуже дикого зверя... Мол­чи! — заорал он, видя, что О-Канэ собирается ответить. — Девочку мы оставим у себя в больнице, — продолжал Ниидэ. — А о тебе я сообщу властям, и если ты по-преж­нему будешь наживаться за счет детей, они примут меры.

— Ах, как страшно!

— Убирайся, — сказал Ниидэ. — И учти: будешь нажи­ваться на собственных детях — тебе не миновать тюрьмы.

— Я не из пугливых, — пробормотала О-Канэ, поднима­ясь. — Властями ты можешь детишек стращать, а не меня! В тюрьму посадят! Ой-ой, у меня сейчас кожа на животе лопнет от смеха. — Приговаривая так, О-Канэ бочком выбралась из комнаты и, пошатываясь на непослушных ногах, покинула больницу.

— Нет, так нельзя, — пробормотал Ниидэ. — Последнее время я веду себя непозволительно грубо. И чего я так рас­кричался. Она ведь просто темная, глупая женщина. И это не вина ее, а беда. И все это из-за крайней бедности и тяже­лых условий.

— Я так не думаю, — возразил Нобору. Ниидэ удивленно поглядел на него.

— Бедность или богатство, плохие или хорошие условия, на мой взгляд, не имеют отношения к сущности челове­ка, — пояснил он. — Почти год я сопровождал вас во вре­мя обходов больных на дому и за это время сталкивался с разными людьми. Были среди них достаточно образован­ные и обеспеченные, но уступавшие обыкновенным просто­людинам. Встречались мне и совершенно неграмотные бедняки — прекрасные люди, перед которыми хотелось низко склонить голову.

— Хочешь сказать, как за ядовитым растением ни уха­живай, оно все равно останется ядовитым? Так, что ли? Но человек научился делать из ядовитых растений чрезвы­чайно эффективные лекарства. Нет слов, О-Канэ плохая мать, но если ее только поносить и унижать, она от этого лучше не станет. Напротив, будет еще зловредней. А нужно из плохого человека научиться извлекать то, что в нем есть хорошего, — точно так же, как из ядовитых растений извле­кают полезное лекарство. При всех обстоятельствах ведь это все-таки человек!

— Скажите, — тихо спросил Нобору, — а ваша идея вер­нуть в больницу Цугаву тоже основывается на этой точке зрения?

— С чего это ты приплел сюда Цугаву?

— Хочу узнать: чем вы руководствовались?

— Желаешь, чтобы я накричал и на тебя?

—  По-видимому, так это и будет, — холодно ответил Нобору. — Но вам нет необходимости возвращать Цугаву в больницу, потому что я намерен здесь остаться.

— А кто тебе это разрешил? — Ниидэ сердито с узил гла­за.

— Вы.

— Я?!

— Да, вы изволили разрешить.

— Ничего не выйдет, я не допущу. — Ниидэ рубанул воз­дух рукой. — Тебя назначают на высокий пост — дело решенное!

—  «Именно нашей больнице нужны настоящие врачи» — разве это не ваши слова? Я и сам только здесь понял, что врачевание — акт милосердия, — настаивал на своем Нобору.

—  О чем ты болтаешь? — резко перебил его Ниидэ. — «Врачевание — акт милосердия...» — Он почувствовал, что говорит слишком возбужденно, глубоко вздохнул и понизил голос. — «Врачевание — акт милосердия...» Этот вздор, эти бредни придумали для себя врачи-шарлатаны, у которых одна цель — заработать побольше денег. Они свое подлое поведение прячут за столь высокими словами, чтобы скрыть неутолимую жажду к бесчестному обогащению.

Нобору стоял перед ним, не решаясь прервать.

— О чем говорить, если медицина не способна по-насто­ящему вылечить даже простуду, — продолжал Ниидэ, — врач не может правильно поставить диагноз и ищет во тьме на ощупь, опираясь лишь на жизненные силы больного. Мало того, врачи в своем большинстве — шарлатаны, не желающие трудиться.

— Тогда тем более странно, что вы намереваетесь изба­виться от моих услуг, а Цугаву вернуть в больницу, — пере­бил Нобору.

— Не надо путать одно с другим.

— Вы сами знаете, что я ничего не путаю. И позвольте вам заметить: я останусь здесь, даже если ради этого при­дется применить силу. Я своими глазами однажды видел, какой вы обладаете силой, но и это не заставит меня усту­пить. Ваша воля, можете выгнать меня, но...

— Ну и глупый же ты человек.

— К этому и вы приложили руку.

—  Да, глупый! Это в тебе говорит юношеский задор. Смотри, потом пожалеешь, но будет поздно.

— Значит, вы позволите мне остаться?

— Уверяю тебя, будешь горько сожалеть об этом.

— Поживем — увидим. Во всяком случае, позвольте вас поблагодарить. — Нобору склонил голову.

Ниидэ ничего не ответил и вышел из комнаты.