— Давай-ка виляй бедрами! — басовито приказал он и так высоко приподнял ее за зад, что девушка уткнулась лбом в пол и острыми сосками задела шершавые половицы, издав громкий стон.

Когда-то в замке Красавица очень боялась, что ей придется однажды это проделывать — но теперь все страхи остались позади. Она задрала зад как можно выше, и крепкая мужская рука ее отпустила. Ремень снова с острасткой пригладил ей промежность, и в бешеной пляске ее бедра отчаянно завиляли, задергались в воздухе, как ей и было велено господином. Тело девушки раскрепостилось и словно расправилось, и эта поза теперь казалась ей вполне естественной и даже единственно возможной.

— Мой господин, мой повелитель… — выдохнула она, и ремень опять звучно щелкнул по выпуклости лобка, слегка задев набухший клитор.

Все быстрее и яростнее Красавица вращала бедрами, и чем сильнее охаживал ее ремень, тем больше влаги сочилось из ее жаждущего лона, и вскоре звуки ремня, падающего на мокрые скользкие губы, сделались почти не слышны — лишь вырывались из груди ее собственные, доселе незнакомые ей, низкие утробные вопли.

Наконец порка прекратилась. Красавица увидела перед глазами сапоги капитана и его руку, повелительно указывающую на метлу с коротким черенком, стоявшую близ очага.

— С этого дня, — холодно сказал он, — я не стану тебе напоминать, что в этой комнате должно быть всегда чисто и выметено, всегда должна быть свежая постель и готовый очаг. Будешь это выполнять каждое утро, как только встанешь на ноги. А сейчас, хотя уже и вечер, ты все это проделаешь — в качестве урока. Потом тебя вымоют во дворе трактира, чтобы ты могла как следует обслужить моих солдат.

Не мешкая, Красавица приступила к работе, торопливо перемещаясь по комнате на коленях. Капитан тут же удалился, вместо него в спальне возник принц Роджер с совком для мусора, жесткой щеткой и ведром. Он показал девушке, как надо исполнять наказанную ей работу: как менять белье на постели, как закладывать очаг и выгребать золу. Причем его ничуть не удивило, что Красавица все время молчит, даже не пытаясь с ним заговорить. Ей же и не было нужды с ним что-то обсуждать — девушку занимали лишь собственные мысли.

Капитан обмолвился «каждый день». Значит, он решил оставить ее себе! То есть она, конечно, является собственностью трактира «Лев» — но самый важный его клиент для своих утех выбрал именно ее.

Взволнованная, Красавица не сумела в лучшем виде выполнить все поручения. Она как могла расправила постель, хорошенько протерла стол, осторожно передвигаясь на коленях и вставая лишь по мере необходимости.

И когда вновь открылась дверь и госпожа Локли, сцапав девушку за волосы, потянула ее вниз по лестнице, ощутимо подгоняя деревянной лопаткой, ее утешали, унося прочь от реальности, сладостные мысли о капитане.

В считаные мгновения она очутилась во дворе трактира, стоя в широкой деревянной бадье. Над входом в гостиницу, а также перед навесом горели факелы. Госпожа Локли с суровой поспешностью прошлась по принцессе жесткой мочалкой, обмыла ей ноющую промежность разбавленным водой вином, отлупила, словно взбивая, ягодицы. Не проронив ни единого слова, она так и эдак вертела и наклоняла Красавицу, то заставляя ее присесть, то хорошенько намыливая волосы на лобке, то растирая грубой тканью.

По всему двору так же небрежно намывали других невольников. Принцесса слышала громкий голос подтрунивающей над рабом простолюдинки в переднике. Еще две молоденькие длинноногие горожанки, явно случившиеся тут с каким-то поручением, подходили то к одному невольнику, то к другому без всякой надобности, просто чтобы шлепнуть по мокрой попе.

Но Красавица все время думала только о том, что отныне она принадлежит капитану. Вот-вот она предстанет перед его солдатами — несомненно, там будет и сам капитан! Доносящиеся из трактира многоголосые выкрики и взрывы хохота все больше раздразнивали ее.

Хорошенько вытерев наконец девушку и причесав ей волосы, хозяйка поставила ногу на край бадьи, перекинула принцессу через колено и несколько раз от души всыпала ей своей деревянной лопаткой по бедрам. Затем резко столкнула Красавицу на траву на четвереньки, так что у той от неожиданности на миг замерло дыхание.

Девушке показалось весьма странным, что хозяйка на сей раз делает все без единого слова, обходясь даже без резких, нетерпеливых команд. Когда госпожа Локли обходила ее сбоку, принцесса подняла голову и успела заметить на ее губах блуждающую ледяную улыбку, прежде чем та опомнилась. Сей же миг Красавицу властно потянули вверх за схваченные пучком волосы, и лицо госпожи Локли возникло прямо над ее глазами.

— Уж не решила ли ты стать у меня маленькой нахальной смутьянкой? — процедила она. — Тогда тебя я буду подольше угощать на завтрак поркой, чем других.

— Как вам будет угодно, — отсутствующе отозвалась принцесса, — если именно это вы предпочитаете на завтрак.

Но, дойдя до конца фразы, девушка пришла в себя и похолодела от страха. Что она наделала?!

На лице госпожи Локли вспыхнуло недоумение, и сдавленный смешок сорвался с ее губ.

— Утром мы с тобой увидимся, милочка. Когда капитан уйдет, в гостинице сразу воцарится тишь и благодать, и только рабы будут как по веревочке стоять в ожидании обычной утренней трепки. Вот тогда я и научу тебя, как открывать рот без разрешения. — Причем сказано это было с какой-то неожиданной теплотой в голосе, и на щеках госпожи Локли заиграл румянец, сделавший ее симпатичнее и привлекательнее. — А теперь дуй в трактир!

Большой зал был битком набит солдатами и обычными городскими выпивохами. В широком очаге вовсю бушевало пламя, над которым на вертеле зажаривался румяный барашек. Несколько невольников, которым позволили нормально встать на ноги, суетливо, на цыпочках, разливали вино и эль по неисчислимым оловянным кружкам и кувшинам. Тут и там среди одетых в темное посетителей в тяжелых конных сапогах словно высвечивались нагие ягодицы и лоснящиеся лобки: рабы разносили по столам блюда с исходящими паром кушаньями, наклонялись подтирать плевки, ползая на четвереньках, подчищали пол или же резво бегали за монеткой, забавы ради заброшенной куда-нибудь в опилки.

Из тускло освещенного угла зала слышался низкий и звучный перебор лютни, рассыпающиеся удары тамбурина и звук рожка, выводящего медленную, задумчивую мелодию. Однако нестихающие взрывы смеха заглушали музыку. Отдельные кусочки песен прорывались-таки сквозь шумный кабацкий разгул, чтобы тут же угаснуть. Со всех сторон слышались хриплые выкрики клиентов, требующих еще еды и выпивки, а также «рабынь посмазливее», дабы позабавить их мужскую компанию.

Красавица ошалело озиралась по сторонам.

Там верзила-офицер из местной стражи в сияющем доспехе втащил на стол раскрасневшуюся светловолосую принцессу. Закинув руки за голову, девушка залихватски отплясывала и подскакивала, потряхивая грудями и рассыпая по плечам длинные, упругие, серебристо-белые локоны. Глаза ее горели одновременно и страхом, и явным возбуждением.

Другую рабыню, изящно сложенную девушку, грубо запрокинули через колено и с азартом лупили, она же отчаянно прикрывала руками лицо, пока какой-то наблюдатель не развел их в стороны.

Между развешанными по стене бочонками стояли, широко расставив ноги и выпятив напоказ бедра, несколько невольников и невольниц как будто в ожидании, что их тоже кто-то возьмет для утех.

В углу зала красивый принц с рыжими крупными завитками до плеч сидел, раздвинув ноги, на коленях у здоровенного солдата. Губы их слились в горячем поцелуе, а рука вояки поглаживала восставший член юноши. Оторвавшись от губ, принц прошелся языком по черной отросшей щетине солдата, облобызал подбородок и открыл рот для нового жаркого поцелуя. В напряжении страсти брови у него сдвинулись, и хотя сидел он на коленях в безвольной расслабленности, точно привязанный, его зад то и дело подпрыгивал от толчков коленом и солдатских щипков. Левую руку принц закинул воину за шею, а правой неспешно перебирал его густые волосы.

В дальнем углу принцессу заставили вертеться на месте с привязанными к лодыжкам руками и широко расставленными ногами. Ее черные волосы при этом волочились по полу. Из бутыли ее нежные интимные места щедро поливали элем, и солдаты один за другим наклонялись слизнуть хмельную влагу с ее курчавого лобка. Внезапно ее опрокинули, поставив на руки и задрав ноги выше, и один из гуляк до краев наполнил элем лонный зев.

Тут госпожа Локли потянула Красавицу к стойке, чтобы та взяла в руки кувшин с элем и оловянное блюдо с дымящейся едой, и повернула ей лицо в ту сторону, где в отдалении виднелся капитан. Тот заседал в шумной веселой компании в конце зала наискосок, привалившись спиной к стене и вытянув ногу на лавку. Взгляд его был устремлен к Красавице.

Принцесса на коленях поспешила к нему, напрягши спину и держа повыше поднос. Добравшись наконец до нужного места, девушка потянулась через скамью, чтобы поставить принесенное на стол. Опустившись на локоть, капитан погладил Красавицу по волосам и быстро оглядел ее лицо, словно они были тут совершенно одни, хотя со всех сторон громко болтали, смеялись, пели и вообще всячески веселились. В свете множества свечей переливался золотом клинок капитана, в тон ему сияли его золотистые волосы, брови и пробившаяся над верхней губой легкая щетина. От необыкновенной нежности его руки, что мягко гладила девушку, отводя ей волосы за плечи, по телу принцессы прокатывалась дрожь, дыхание замирало, а низ живота неодолимо сводило жаркой сладостной истомой.

Расслабившись, Красавица непроизвольно чуть изогнулась — и тут же, могуче ухватив ее правой рукой сразу за оба запястья, мужчина поднялся со скамьи, оторвав девушку от пола и воздев перед собой. Застигнутая врасплох, принцесса сперва побледнела, потом краска бросилась ей в лицо. Некоторое время Красавица беспомощно болталась, вертясь туда-сюда и видя, как с любопытством оборачиваются на нее солдаты.

— Это для моих славных воинов, что хорошо служат Ее величеству, — провозгласил капитан, и тут же солдаты вокруг с восторгом затопали и захлопали в ладоши. — Ну, кто первый?

От такого призыва Красавица почувствовала, как напряглись, стремительно набухая, губы вульвы и сквозь сжавшуюся щелку между ними проступила вязкая влага. И в то же время жуткий страх заставил девушку оцепенеть. «Что же со мной будет?!» — в панике подумала она, в то время как вокруг сомкнулись несколько темных фигур.

Перед принцессой тут же возник дородный мужчина богатырского роста. Уткнув большие пальцы ей в нежную кожу подмышек, он крепко ухватил девушку и забрал у капитана. Дыхание у нее на миг перехватило.

Чьи-то услужливые руки обвили ее ноги вокруг здоровяка. Девушка коснулась затылком стены и протянула назад руки, чтобы за нее ухватиться, неотрывно глядя в лицо мужчины. Он быстро опустил руку, расстегивая бриджи.

От него исходил резкий запах конюшни и эля, к которому примешивался густой чарующий аромат обожженного солнцем тела и сыромятной кожи. Когда мужчина проникал в ее плоть, уверенно раздвигая налившиеся губы, его черные глаза прищурились и на мгновение томно закрылись, и тут же в бешеном ритме девушка забилась ягодицами в стену.

«Да… Нет… Да!..» Недавний страх растворился в новом, куда более сильном, не выразимом словами чувстве. С каждым могучим толчком большие пальцы солдата впивались ей в подмышки. Вокруг себя в полумраке девушка видела множество глядящих на нее лиц, а шум трактира накатывал и опадал сумасшедшими сполохами.

Наконец мужчина извергся в нее жарким затопляющим взрывом, и волна оргазма хлынула по ней, ослепляя, исторгая из нее неистовые вопли. Нагая, раскрасневшаяся, Красавица изнемогала от наслаждения прямо посреди этой людной таверны.

Ею снова овладели и снова в нее излились.

Потом девушка очутилась на столе на четвереньках, с широко раздвинутыми коленями и подсунутыми под грудь руками. Кто-то страждуще коснулся языком ее напряженного соска, и, прогнувшись, Красавица подняла грудь выше. Осторожно обвела глазами окруживших ее мужчин. Тот же рот жадно припал к ее правой груди, всасывая плоть и теребя языком тугой заострившийся сосок. Другой тут же занялся второй грудью.

И когда она, захлебываясь негой, притиснулась плотнее к ласкающим ее грудь мужским ртам, то почувствовала, как ноги ей разводят все шире и шире, так что она чуть ли не касается влажным лобком стола.

На мгновение прежний страх запульсировал в ней снова. По всему телу девушка ощущала чьи-то руки. Одни держали ее за локти, другие заводили ей кисти за спину, и она не в силах была отстраниться от упрямо втягивающих ее груди ртов. Красавице подняли голову, и над ней, сидящей с простертыми коленями на столе, нависла большая тень. Крупный член вдвинулся в ее часто дышащий рот, и ее взгляд уперся в тугой волосатый живот. Она приняла мужскую плоть, втягивая головку с той же силой, с какой два изголодавшихся рта сосали ее грудь, и громко застонала, поскольку страх в ней снова незаметно уступил место похоти.

Ее сочащееся лоно, раскрывшееся от такого положения бедер, томилось и пульсировало желанием, бешеные взрывы наслаждения пронизывали все тело. Член во рту все больше раздразнивал ее и мучил — но он не мог удовлетворить Красавицу. Она вбирала его глубже и глубже, пока не начало схватывать глотку, и наконец поток спермы неудержимо выхлестнул в нее. Оба мужских рта между тем продолжали посасывать ей грудь, лаская языками соски. Лишь ее вагина тщетно сжималась, схватывая одну пустоту.

Но вот что-то коснулось ее воспаленного клитора и, проникнув сквозь густую пелену собравшейся слизкой влаги, погрузилось в жаждущее, изголодавшееся лоно. Это снова была грубая, украшенная каменьями, длинная рукоять кинжала… Несомненно, та же самая… И вновь она властно ворвалась в ее плоть.

Красавица разразилась низкими приглушенными криками, вздымая ягодицы выше и выше. Все, что прежде она видела, слышала или обоняла в этом трактире, теперь растворилось в неистовстве страсти. Рукоять воздевала ее, яростно толкаясь крестовиной в лобок, не давая оргазму выплеснуться наружу и исторгая из девушки один сладострастный вопль за другим.

Даже когда Красавицу уложили спиной на стол, рукоять не перестала мучить ее, заставляя корчиться и вращать бедрами. Затуманенным взором она обнаружила над собой лицо капитана. Рукоять его кинжала повелительно водила ее вверх и вниз, и девушка с кошачьей гибкостью то поднималась дугой над столешницей, то резко опускалась обратно.

И снова ей не позволили добраться до вершины наслаждения.

Красавица почувствовала, как сильные руки подняли ее со стола и перенесли на широкую бочку. Спина ее выгнулась на мокрой древесине, и девушка учуяла запах эля. Волосы свесились к полу, и перевернутый зал трактира заплясал перед ней яркими красками. Очередной член уже готовился вторгнуться в ее плоть, и когда чьи-то крепкие руки прижали ее бедра к округлости бочки, он ворвался в ее истекающую соками вагину.

Красавица не ощущала ни тяжести, ни равновесия. Перед собой она не видела уже ничего, кроме темной волосатой мошонки, выбравшейся из расстегнутых штанов. Груди ей то шлепали, то хватали губами, то переминали грубыми пальцами. Руками она нащупала ягодицы мужчины, овладевшего ее ртом, и вцепилась в них, направляя его движения. Другой же член — совсем в другом ритме — отчаянно метелил ее по бочке, вдавливая и растирая клитор. Всем своим телом девушка ощущала близкий исход оргазма. И это исходило уже не из груди или вагины — все ее тело словно сделалось единым, томящимся страстью органом, одним большим пульсирующим, страждущим лоном.



Немного погодя Красавицу, обхватившую руками сильные мужские плечи, вынесли во двор гостиницы.

Несший ее молодой солдатик с каштановыми волосами нежно целовал девушку, ласково перебирая ей пальцами кудряшки на лобке. Оказавшись на зеленой траве дворика, освещенного несколькими факелами, мужчины, весело и беспечно подсмеиваясь, окружили намываемых в бочонках невольников. И, судя по их поведению, первый голод плоти они успели удовлетворить.

Потом несколько солдат окружили Красавицу, поставив ее в бадью с теплой водой. Опустившись на колени с полными бурдюками вина, мужчины с азартом взялись сбрызгивать ее хмельной влагой, обмывать и щекотать. Кто-то, играючи, тер ее щеткой, кто-то скользил по телу мокрой тряпочкой. И все наперебой норовили влить ей осторожно в рот терпкого студеного вина из бурдюка, чтобы потом жадно испить из ее уст.

Принцесса тщетно пыталась запомнить хоть одно из окружавших ее лиц, или чей-то особенный смех, или нежную кожу наиболее могучего члена — все будто сливалось в ее сознании в единый водоворот страсти.

Наконец Красавицу уложили ничком на траву под смоковницами и снова овладели ею. Тот молодой солдатик с каштановыми волосами, который нес ее во двор, словно знатную добычу, неторопливо, как во сне, проник сзади в ее лоно и принялся, словно наездник, покачиваться в неспешном тихом ритме. Девушка потянулась назад, нащупав холодную кожу его обнаженных ягодиц, складки полуспущенных штанов, коснулась пряжки расстегнутого ремня, наткнулась на смятую рубаху и полуоголенный торс. Неожиданно для юноши она резко сжала вагину, крепко захватив его плоть, — и теперь уже он, точно внезапно оказавшийся сверху беспомощный раб, громко вскрикнул, судорожно хватая ртом воздух.



Минули часы. Клонясь в полудрему, Красавица уютно свернулась на коленях у капитана, положив голову ему на грудь и приобняв за шею. Большой и сильный, точно лев, восседал он под ней, раскинувшись на скамье, и его густой голос рокотом отдавался в широкой груди. Разговаривая с сидящим напротив мужчиной, капитан придерживал ладонью ее голову, неторопливо поглаживая, и его расслабленная кисть казалась девушке могучей и властной.

Время от времени Красавица открывала глаза, сонно оглядывая освещенный чадящими факелами трактир. Шум в зале заметно угомонился, утомленные гуляки попритихли. Только капитан все продолжал с кем-то беседовать, и в их разговоре Красавица отчетливо расслышала слова «сбежавшая принцесса».

«Сбежавшая принцесса», — сонно повторила про себя девушка. Ее-то это явно не должно касаться. Она снова закрыла глаза и уткнулась лицом в грудь капитану, крепко обнявшему ее левой рукой.

«Какой он замечательный, — подумала она с тихим восхищением. — Как он красив своей грубой, какой-то варварской красотой». Ей нравились и глубокие морщины на его загорелом лице, и блеск его глаз. И внезапно странная мысль осенила ее: Красавицу совершенно не заботило то, о чем он там беседовал с сидящим через стол незнакомцем, если он говорил не с ней. Принцесса про себя тихонько улыбнулась: она всего лишь его нагая, дрожащая рабыня, а он — ее грубый и свирепый капитан…

Тут ее мысли перенеслись к Тристану. И ведь какой бунтаркой она явила себя перед ним!

Интересно, что произошло с ним в доме у королевского летописца Николаса? Возможно ли вообще о нем что-то узнать? Может быть, принц Роджер поведает ей какие-нибудь вести? Может, в тесном мирке этого селения имеются какие-то свои, скрытые каналы информации? Ей так хотелось знать, что с принцем все в порядке! Хоть бы увидеть его одним глазком!

И так, грезя о Тристане, девушка снова погрузилась в сон.

ГРАНДИОЗНАЯ ПОТЕХА

Оставшись без жуткой конской упряжи, я почувствовал себя каким-то совершенно неподобающе голым и двинулся по дороге, постоянно ожидая, что вот-вот натянутся несуществующие поводья. Мимо нас грохотало по мостовой множество колясок, украшенных масляными фонарями и влекомых высоко задравшими голову рабами, как совсем недавно трусил рысцой и я. И теперь я даже не мог однозначно решить, какой из способов мне больше пришелся по вкусу. Теперь мне ведомы были лишь страх и желание, а также гордое осознание того, что мой любезный господин Николас, мой прекрасный хозяин, который так невообразимо строг к большинству невольников, шествует сейчас рядом со мной.

На лежащий перед нами участок дороги проливался особенно яркий свет. Мы приближались к самой окраине городка. Но когда я обошел, казалось бы, последние высокие здания, стоявшие мне по левую руку, я обнаружил не рыночную площадь, а некое широкое открытое пространство, наводненное людьми и ярко освещенное факелами и фонарями. В воздухе носился явственный винный дух, слышался громкий, безудержный пьяный хохот. Танцевали, взявшись за руки, парочки. Виноторговцы, водрузив на плечо полные бурдюки, настойчиво протискивались сквозь веселящуюся толпу, предлагая всем новоприбывшим свой товар.

Неожиданно мой господин остановился, сунул монету одному из торговцев и поднес мне ко рту чашку с вином. От благодарности я вспыхнул до корней волос и жадно набросился на вино, как можно аккуратнее поглощая его без помощи рук. К тому моменту от жажды у меня буквально горело горло.

Когда я, напившись, подняв взгляд, я понял, что нахожусь на своего рода ярмарке наказаний. Несомненно, именно об этом месте упоминал распорядитель торгов как о Позорищной площади.

По одну сторону тянулся длинный ряд столбов, к которым были привязаны несколько наказанных ослушников. Кого-то из невольников держали в тускло освещенных палатках с гостеприимно распахнутыми пологами, куда заглядывали — а где и задерживались — горожане, платя за посещение монетку. Еще несколько рабов бегали по кругу, привязанные к высокому шесту, точно «майскому дереву», и подгоняемые четырьмя энергичными шлепальщиками. Там и сям на площади ползали в дорожной пыли невольники, отыскивающие ту или иную кинутую вещицу, а молодые люди и девушки громко подзадоривали их, явно делая на победителя ставки. Чуть поодаль, у самой городской стены медленно поворачивались гигантских размеров колеса с распростертыми на них рабами, и в покрасневшие, воспаленные бедра и ягодицы привязанных людей летели из улюлюкавшей толпы яблочные огрызки, косточки персиков и даже сырые яйца. Тем временем несколько других невольников ковыляли вприсядку за своими хозяевами: два тугих кожаных ремешка тянулись у каждого от шеи к широко расставленным коленям, а в разведенных руках балансировал длинный шест со свисающими с его концов корзинами яблок. Две разрумянившиеся, блестящие от пота, пышногрудые принцессы дико выгибались и подскакивали на деревянных конях, насаженные вагиной на деревянный стержень. И пока я ошеломленно оглядывался кругом, а мой господин неспешно вел меня по площади, бегло, вскользь оглядывая ярмарку, одна из тех раскрасневшихся принцесс выгнулась и завопила перед всем народом в забытьи оргазма, определенно выиграв состязание и снискав дружные овации. Вторая, не столь удачливая, невольница, получила порцию шлепков, новое наказание и кучу оскорблений от тех, кто на нее ставил.

И все же главным развлечением здесь был большой поворотный круг на высоком помосте, где сейчас раскручивали невольника, охаживая его длинной, прямоугольной, обтянутой кожей лопаткой. При виде его у меня упало сердце. Сразу припомнились слова госпожи, угрожавшей мне публичным верчением.

К этой платформе как раз и вел меня господин Николас. Мы просочились сквозь плотную массу ревущих и гикающих зевак, расходящуюся чуть не на пятьдесят шагов от высокого постамента, прямехонько к стоящим на коленях рабам со сцепленными за головой руками, которых всячески поносили случившиеся рядом зрители. Те же молча ожидали своей очереди взойти на помост и получить свою порцию шлепков.

Еще не веря, что меня ждет та же участь, я, подталкиваемый хозяином, очутился в самом конце этой очереди, и смотрителю передали за меня монетки. Не в силах преодолеть страх, я от сурового тычка тоже встал на колени. Непрошеные слезы заструились по щекам, все тело затрясло как в лихорадке.

За что?!

Тут же десятки круглых довольных физиономий повернулись ко мне, отпуская язвительные насмешки:

— Ой, кто это у нас тут? Разве подобает настоящему принцу кружиться голым на вертушке?

— Вы только гляньте на его щекотун! Ха-ха! Неужто оказался таким негодным мальчиком?

— За что ж вы его решили отмутузить, господин Николас?

— За его милую наружность, — отозвался летописец с тенью какого-то мрачного юмора.

Я в ужасе посмотрел на лестницу, ведущую на верх помоста, однако, будучи на коленях, не смог ничего разглядеть, кроме потертых нижних ступеней. Откуда-то донеслась барабанная дробь, и толпа заголосила с новой силой. Я завертелся, пытаясь поймать взгляд господина. Вконец развеселившиеся зеваки принялись еще пуще улюлюкать и показывать на меня пальцами:

— Бедненький, несчастненький принц! Скучаешь небось по своей душистой ванне?

— Слушай, а королева самолично лупила тебя? Задирала кверху задом на колене?

— Смотрите, какой елдынчик! Ему срочно требуется хорошая госпожа и крепкие хозяйские руки!

Тут сильная рука ухватила меня за волосы, запрокинув голову, и сквозь слезы я увидел над собой красивое, гладкое, немного суровое лицо господина. Голубые его глаза медленно сузились, а зрачки в них, напротив, как будто еще больше налились чернотой. Он поднял правую руку и твердо покачал указательным пальцем, тихо, одними губами произнеся «нет». Я выдохнул.

Взгляд Николаса сделался ледяным и неподвижным, его левая рука разжалась, отпустив меня. Я сам вернулся в очередь рабов и сцепил за шеей ладони, снова дрожа и нервно сглатывая. Зрители же, сплоченные азартом издевки, с преувеличенным разочарованием громко и протяжно заохали и заахали.

— Ты ведь будешь пай-мальчиком? — выкрикнул один мужчина. — Ты же не обманешь наших ожиданий? А, парень? — подпихнул он меня сапогом под зад. — Даю десять пенни, что нынче вечером его выход будет самым впечатляющим!

— А кто рассудит? — тут же встрепенулся другой.

— Ставлю десять пенни на его шуструю задницу!

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я увидел, как следующий невольник всходит на помост. Затем пришла очередь еще одного, потом другого… Наконец я остался последним, и меня грубо поволокли по дорожной пыли к ступеням. От страха я весь обливался потом, голова шла кругом. Колени отчаянно горели. И даже в этот момент я все еще верил, что буду спасен, что мой хозяин смилостивится и переменит свое решение, поняв, что я ничего не сделал такого, чтобы заслужить это ужасное наказание. Иначе я этого просто не вынесу!

Толпа зашевелилась, подтянулась теснее к платформе, заголосила громче: усердно отшлепанная принцесса теперь принялась визжать и колотить ногами по крутящемуся деревянному кругу. У меня возникло внезапное желание вскочить и убежать, но я все же не двинулся с места. Между тем шум на площади разрастался все больше, усиленный новой барабанной дробью.

С принцессой закончили, я был следующим. Два надзирателя потащили меня по лесенке на помост, хотя я от всей души пытался высвободиться. И тут я услышал бесстрастный приказ своего господина: — Этого не связывать.

Не связывать! Тут, оказывается, можно выбирать! Я едва не забился в крепкой хватке державших меня людей: о, пожалуйста, смилостивьтесь — свяжите меня покрепче! Но, к моему ужасу, мне самому пришлось раскорячиваться на «вертушке»: колени — пошире, подбородок — на высокий деревянный столбик, кисти — за спину. Надзиратели же лишь давали указания и кое-что подправляли своими грубыми руками.

Наконец меня оставили одного. Никто меня не держал. Колени помещались в небольших выемках в деревяшке. Между мною и ожидающей зрелища толпой был лишь жалкий тонкий столбик, на котором покоился мой подбородок, и от осознания этого меня всего скрутило изнутри.

«Вертушка» медленно сделала пол-оборота, и я увидел возле себя внушительную фигуру заплечных дел мастера, взлохмаченного, с закатанными выше локтей рукавами и со здоровенной увесистой лопаткой в огромной лапище. Свободной рукой он черпнул из стоявшей рядом бадейки полужидкой, медового цвета массы.

— Ну-ка, кто у нас тут, дай-ка угадаю?! — взревел он. — Свеженький златоволосый мальчик из замка, которого еще ни разу тут не лупцевали? Нежный и розовенький — прям поросеночек! Ну что, молодой человек, готов устроить для здешней публики знатную потеху?

Он крутанул диск на еще пол-оборота и щедро плюхнул мне на ягодицы крема, принявшись его тут же растирать, народ же вокруг весело заголосил, призывая мазать не жалея.

Прокатилась гулкая барабанная дробь, и, поведя глазами, я увидел перед собой огромное сборище, целые сотни жадных до зрелища людей, словно чуть ли не вся площадь собралась поглазеть на меня. Я взглянул на бедолаг, терпеливо наматывающих круги у «майского дерева», на привязанных к позорным столбам рабов, извивающихся от нескончаемых тычков и щипков. Увидел свисающих вверх тормашками невольников, притороченных к железной карусели, которую как раз медленно стали раскручивать.

Диск подо мной тоже тронулся, начав свое безостановочное вращение. После обильного втирания крема ягодицы разогрелись так, будто их обварили и сунули тушиться. Я даже кожей ощущал, как они сияют жирным блеском. И при этом я спокойненько стоял на коленях, нисколько не привязанный! Внезапно глаза ослепило светом ярко горящих факелов, и я часто заморгал.

— Ты меня слышал, юноша? — снова зарокотал голос заплечного мастера.

Когда меня развернуло опять к нему лицом, верзила старательно вытирал пухлые руки своим заляпанным фартуком. Потом он протянул руку к моему лицу и, взяв за подбородок, потыкал пальцем в щеку, немного покачал мне голову.

— А теперь давай-ка позабавь получше нашу любезнейшую публику! — оглушительно проревел громила. — Слышишь, парень? И знаешь, почему ты сейчас устроишь ей славное зрелище? Да потому что я буду молотить тебя что есть мочи, пока ты не сделаешь все как надо!

Зеваки разразились язвительным хохотом.

— Ты будешь вертеть своим хорошеньким огузком, юный раб, так, как еще никогда им не ворочал! Добро пожаловать на нашу «вертушку»!

И, резко нажав на педаль, он пустил диск на новый оборот. Длинная прямоугольная лопатка с громким треском съездила мне по обеим ягодицам, так что я даже задергался, пытаясь удержать равновесие.

Толпа одобрительно загудела, меня же крутануло еще раз навстречу новому удару. Еще виток — еще удар… Я стиснул зубы, сдерживая крики. Жаркие волны боли от отбиваемого зада докатывались до гениталий. Зрители же только подбадривали моего мучителя:

— Крепче давай!

— Всыпь ему хорошенько!

Некоторые кричали уже мне:

— Давай работай своим седалищем!

— Щекотун свой накачай!

И я вдруг поймал себя на том, что волей-неволей, наверное, из собственной беспомощности, выполняю эти их команды, извиваясь в каком-то невероятном исступлении, и с каждым ударом все неистовее, стараясь лишь не соскользнуть со своего места.

Я пытался закрывать глаза — однако с каждым ударом они широко открывались, и мой распахнутый рот непроизвольно исторгал дикие крики. Увесистая лопатка охаживала меня то с одной стороны, то с другой, то едва не сваливая меня с ног, то выправляя на месте. С каждым новым ударом я чувствовал, как резко вздрагивает, томясь и трепеща желанием, мой измученный, так и не удовлетворенный приятель, и боль взрывалась в голове яркими огненными сполохами.

Перед глазами все смешалось — мириады силуэтов и красок слились в одно густое марево. Мое тело, захваченное вихрем тяжелых шлепков, как будто вырвалось в свободный полет. Мне не надо было больше удерживать равновесие — огромная лопатка в руках мастера всяко не позволила бы мне упасть. Что-что, а уж это мне точно не грозило! Я всецело был захвачен этим вращением, словно паря в пылу и мощи обрушивающихся на меня ударов, испуская короткие мучительные вопли под восторженный гомон, хлопанье и одобрительные возгласы толпы.

Все впечатления минувшего дня сумбурно перемешались в моем мозгу: и странные речи Джеральда, и то, как госпожа, раздвинув мне пальчиками ягодицы, впихивала фаллос. Больше я ничего ясно не осознавал, кроме яростного хлопанья лопатки и сопровождающих каждый удар взрывов хохота толпы, — и казалось, этому не будет конца.

— Виляй седалищем! — крикнул мне заплечный мастер, и я неосознанно подчинился, поддавшись то ли силе приказа, то ли воле гудящего простонародья, и дико задергал бедрами под его хриплые, глумливые возгласы. Лопатка съездила сперва по левой, потом по правой ягодице, затем поддала по икрам, поднялась к бедрам и вновь вернулась к мягкому месту.

Я был потерян и раздавлен, ничто и никогда меня так не сокрушало. Я как будто с полной обреченностью плыл среди выкриков и едких насмешек, среди неровного света фонарей и волнами накатывающей боли. Все мое тело словно превратилось в одну большую ноющую, распухшую ссадину, и мой отвердевший стержень тщетно рвался вперед под непрекращающиеся восторженные вопли зевак. Гигантская шлепалка все обрушивалась на меня с громкими резкими хлопками, и, каждым своим криком я словно пытался ее опередить. В замке ничто так не изничтожало все мое существо, ничто так не иссушивало и не опустошало. Я был низвержен к самым низам простонародья, кинут на поругание толпы.

И тут неожиданной роскошью — ужасной, невообразимой дотоле роскошью — показалось мне то, что столь огромная масса людей станет свидетелем моего исступленного уничижительного экстаза. И если уж мне суждено потерять достоинство, волю, душу, наконец — что ж, пусть наслаждаются этим!

Хотя вполне естественно, что сотни слоняющихся по площади горожан этого даже не заметят.

Да, сейчас я был лишь жалким голым ничтожеством, распухшей грудой мышц и гениталий, несчастной лошадкой, долго тащившей коляску, обливающимся потом и дико орущим на потеху публике рабом. И эти люди вольны насладиться зрелищем — или небрежно пройти мимо.

Между тем заплечный мастер от меня отступил, не прекращая вращать диск. Зад у меня полыхал, губы дрожали, и, задыхаясь, я не в силах был унять хриплые громкие стоны.

— А теперь опусти руки между ног и прикрой свои яйца! — проревел истязатель.

Уже без раздумий, в крайнем унижении, я скорчился, подчинившись приказу, по-прежнему держа подбородок на столбике — и толпа пуще прежнего зашлась хохотом, топоча и гикая. Внезапно я увидел летящий в меня стаей всевозможный мусор: обглоданные яблоки, хлебные корки, сырые яйца. Последние со смачным треском разбивались об мои ягодицы, плечи, спину. Причиняя острую боль, отбросы попадали то в щеку, то в лодыжку. От ужаса перед этим непрекращающимся градом мусора я невольно выпучил глаза. Даже мне в пенис кто-то умудрился попасть, вызвав еще большее ликование толпы.

Потом на дощатый настил посыпался дождь монет.

— Кидайте больше! — громогласно крикнул заплечный мастер. — Сами знаете, это того стоило! Больше, больше! Хорошо оплатите порку — и глядишь, хозяин с большой охотой приведет этого красавчика опять.

Вокруг меня азартно зашустрили несколько юнцов, собирая монеты. Все, найденное на помосте, сложили в мешочек и завязали горловину бечевкой. Потом, подняв мне за волосы голову, сунули мешочек в мой разинутый, тяжело дышащий рот, и от неожиданности и удивления я невольно замычал.

Вокруг тут же захлопали в ладоши и заорали:

— Славный мальчишка!

— Ну что, понравилось, как отмутузили? — дразнились некоторые. — Завтра вечерком не желаешь повторить?

Меня рывком подняли, стащили вниз по деревянным ступеням и вывели из ярко освещенного фонарями круга, прочь от помоста с «вертушкой». Толкнув на четвереньки, смотрители потянули меня дальше, пока я чуть ли не ткнулся в ноги своему хозяину и, подняв голову, увидел его вялую размякшую фигуру, тяжело опиравшуюся на деревянную стойку мелкой винной лавки. Господин уставился на меня без единого слова, даже без тени улыбки. Потом, вынув у меня изо рта мешочек, взвесил его в руке, отложил в сторону и снова воззрился на меня.

Свесив голову, я потянулся к его туфлям, и тут руки из-под меня выскользнули, и я бессильно уткнулся носом в дорожную пыль — к счастью, хозяин ничего не приказал мне делать. Шум гудящей площади слился для меня в единый монотонный звук.

Но вот я почувствовал поднимающие меня руки хозяина — мягкие холеные руки благородного дворянина. И поблизости увидел небольшую моечную лавку и в ожидании стоящего перед ней мужчину с бадьей и щеткой. Меня подтолкнули вперед и передали в руки мойщику, который, с готовностью отставив стакан с вином, благодарно принял у Николаса монету. Ни слова не проронив, мужчина протянул ко мне руку и заставил встать на корточки над испускающей пар бадьей.

Когда-то, в минувшие шесть месяцев, публичное омовение на глазах у безразличной толпы показалось бы мне неописуемо ужасным и позорным действом. Теперь же это доставляло мне невыразимое наслаждение и восторг. Когда горячая вода щедро потекла по моей воспаленной от побоев коже, смывая приставшие ошметки сырых яиц и налипшую к ним грязь, когда мне старательно промыли все хозяйство и даже обмазали маслом (чересчур, впрочем, быстро, чтобы унять мучительное вожделение), я чуть не свихнулся от удовольствия. Кроме того, мне тщательно умастили анальный ход, причем я почти не ощутил пробирающихся туда пальцев — мне все казалось, будто во мне сидит тот самый, распирающий меня, фаллос. Вымытые волосы мне насухо вытерли и расчесали гребнем, лобковую растительность также привели в порядок, даже расправили волоски между пульсирующими болью, покрасневшими ягодицами. Все это проделали со мной в считаные минуты, и очень скоро я вновь предстал на четвереньках перед господином, который велел мне двигаться перед ним по улице вдоль городской стены.

В СПАЛЬНЕ У НИКОЛАСА

Когда мы вышли на дорогу, хозяин приказал мне подняться и идти нормально. Нимало не колеблясь, я чмокнул обе его туфли и торопливо встал, готовый двигаться дальше. Я, как всегда, сцепил было кисти за шеей, однако неожиданно господин схватил меня, развернул к себе, опустил мне руки и поцеловал.

В первый момент я настолько был сбит с толку, что не сразу и отозвался, но быстро пришел в себя и ответил страстным, даже лихорадочным поцелуем. Я открыл рот, впуская его язык, и немного отстранился назад бедрами, чтобы мой встрепенувшийся товарищ его не коснулся. Тело как будто лишилось последних сил — словно вся оставшаяся во мне крепость стеклась к чреслам.

Николас чуть отодвинулся, оторвавшись от моего рта, и я услышал, как отражаются от каменных стен мои шумные прерывистые вздохи. Я осторожно поднял руки, обнял его — и он ни единым жестом мне не воспрепятствовал! Я ощутил под ладонями мягкий бархат его платья, гладкий шелк его волос. Это был неописуемый восторг!

Приятель мой дернулся сильнее, заметно вытянувшись, и вся накопившаяся за день боль запылала во мне с новой силой…

Но летописец отстранил меня, развернул и поднял мне руки за голову:

— Можешь идти не торопясь.

И когда его губы коснулись моей щеки, я почувствовал такое мучительное смешение чувств, такое томление плоти, что на глаза опять навернулись слезы.

По мостовой прокатили несколько экипажей с сияющими довольством ездоками и, описав широкий круг по площади, погромыхали мимо нас обратно. На влекущих их невольниках была блестящая серебристая сбруя, и у каждого свисал с члена, ритмично позвякивая, тяжелый серебряный колокольчик. В коляске восседала богатая горожанка в ярко-красной бархатной мантии с капюшоном и время от времени звучно нахлестывала своих «лошадок» серебристыми поводьями.

В голове у меня горделиво мелькнуло, что господин Николас тоже может разъезжать на таком экипаже, и я тут же усмехнулся про себя этой нелепой мысли.

Я все не мог отделаться от потрясения, произведенного на меня поцелуем хозяина, и в то же время был полностью изнеможен после публичного верчения. Так что, когда господин поравнялся со мной, чтобы идти рядом, мне даже подумалось, что это просто сон. Между тем спиной я ощутил нежный бархат его рукава, плеча коснулась мягкая ладонь. Меня это так обескуражило, что я с трудом заставил себя идти дальше.

От его легкого полуобъятия по телу побежали мурашки, в паху все напряглось и сладостно заныло — и я наслаждался этими неожиданными ощущениями. Я зажмурил глаза, и сияющие далеко впереди фонари и факелы превратились в размытые светящиеся пятна. Мы уже довольно далеко отошли от шумной многолюдной площади, и господин шествовал так близко от меня, что я боком ощущал ткань его платья, а его волосы касались моего плеча.

Когда мы прошли мимо чьей-то ярко освещенной фонарем двери, наши тени на миг упали перед нами на дорогу. Тени двух людей почти одного роста: обнаженного — и элегантно одетого, со свисающим ремнем в руке. Мгновение — и их поглотил мрак.

Наконец мы добрались до его дома, и, поворачивая железный ключ в массивной дубовой двери, Николас мягко сказал:

— Давай-ка опускайся на четвереньки.

Повиновавшись, я вошел в тускло освещенный коридор с тщательно натертым полом. Я двигался за господином, пока он не остановился возле двери, пропуская меня вперед, и я очутился в незнакомой, весьма необычной спальне.

В комнате были зажжены свечи и несколько ламп. В камине бойко приплясывал небольшой огонь, призванный, наверное, развеять сырой дух каменных стен. У дальней стены вздымалась громада широченной кровати резного дуба с деревянным балдахином и с трех сторон завешанной зеленым атласом. Разумеется, в этой комнате имелись и книги в дорогих кожаных переплетах, и старинные свитки. И стол с приборами для письма, и неизменные картины на стенах. Спальня летописца была явно просторнее, нежели давешняя библиотека, и, несмотря на скудное освещение, казалась намного уютнее.

Я не отваживался даже помыслить о том, что сейчас может тут произойти. Между тем мой господин неспешно снимал с себя одежды — я же стоял как зачарованный. Он стянул все, что на нем было, аккуратно сложил в изножье кровати и выжидающе повернулся ко мне. Его чресла оказались не менее возбуждены и налиты силой, чем мои. Член его был чуточку толще, но ничуть не длиннее, а волосы на лобке имели тот же совершенно белый цвет глубокой седины, что и на голове, которая, кстати, в свете масляных ламп сейчас казалась божественно-эфемерной.

Николас наполовину отвернул зеленое покрывало и приглашающим кивком поманил меня на ложе.

Я так оторопел, что некоторое время никак не реагировал, глядя лишь на открывшееся моим глазам, превосходнейшее постельное белье. Последние три ночи и два дня я провел в суровом замковом остроге, да и тут ожидал, что буду ночевать на голых досках в каком-нибудь жалком углу. Такое мне даже не мечталось!

На мускулистой груди и крепких руках Николаса поигрывали отсветы огня, его пенис как будто вырос еще больше. Подняв взгляд, я встретился с его темно-голубыми глазами и двинулся к постели. Все так же на карачках я забрался на нее, и хозяин тоже встал на кровати на колени. Я уперся спиной в подушки, и господин, обвив меня руками, снова поцеловал. И, отвечая на его крепкий, властный, глубокий поцелуй, я не мог сдержать слез, бегущих по щекам, и судорожных всхлипов от застрявшего в горле кома.

Николас стал мягко заваливать меня на спину, приподнимая левой рукой свое достоинство. Я с готовностью опустился на постель и стал целовать его мошонку. Пробежав по ней языком — в точности как меня недавно научили в конюшне, — я чуть подержал ее во рту, мягко прихватив между зубами, и добрался наконец до пениса, глубоко вобрав его и невольно подивившись его толщине. «А ведь он не толще, чем тот фаллос с хвостом, — подумалось мне. — Ну да, именно такого размера». И тут меня посетила головокружительная догадка: выходит, господин целый день готовил меня для себя! И когда я представил, что Николас сам проникнет в меня сзади, меня охватило поистине неудержимое возбуждение. С неистовой страстью я втягивал и ласкал языком его член, наслаждаясь им — и вместе с тем радуясь, что рядом со мной сам господин, а не один из таких же, как я, рабов; что это тот самый человек, который день напролет держал меня в подчинении, унижал и помыкал мною. И все настойчивее посасывая пенис, я тихо стонал и чувствовал, как внизу живота меня словно свело, ноги сами собой раздвинулись, бедра напряженно приподнялись.

И когда, оторвавшись от меня, Николас приподнял мое лицо, я чуть не разрыдался от избытка чувств. Господин указал мне на маленькую баночку, видневшуюся на узкой полке на обшитой дубовыми панелями стене. Я достал ее, открыл. Оказавшийся в баночке крем был чисто-белый и очень густой. Хозяин кивнул на свой член, и я тут же подцепил пальцами немного этой нежной жирной массы. Но, прежде чем нанести ее на нужное место, я поцеловал головку, ощутив языком ее солоноватый вкус, ткнулся языком в крохотнейшую щелку, жадно вбирая всю просочившуюся влагу.

Затем я хорошенько умастил все гениталии господина, смазав кремом даже мошонку и густые белесые кудряшки на лобке, которые тут же залоснились. Пока я все это проделывал, жезл его густо покраснел и запульсировал.

Господин протянул ко мне руки, и я неуверенно мазнул и их. Николас жестом велел добавить крема, и я поспешно черпнул для него еще.

— Повернись, — велел он, и я послушно это выполнил. В ожидании сердце заколотилось сильнее.

Анусом я ощутил прохладу крема, щедро нанесенного и старательно втертого. Руки Николаса обхватили меня, левая ладонь сгребла мою мошонку и, чуть потянув вперед, прижала к члену. Тут хозяин властно скользнул в меня, и я коротко, умоляюще вскрикнул. Мой анус не сопротивлялся, пронзенный его стержнем так же уверенно, как недавно кожаным фаллосом, и с каждым новым сильным толчком его пенис проникал все глубже и глубже. Стиснувшая мой член ладонь заставила его вытянуться сильнее, и тут же правая рука Николаса обхватила головку, смазывая кремом ее воспаленную желанием плоть. Затем хозяин стал ритмично двигать ладонь, сжимая пальцами член, в такт собственным ударам сзади.

Комната огласилась моими громкими стонами. Так долго сдерживаемая страсть хлынула бурным потоком, бедра заиграли в бешеном ритме, и когда его плоть во мне изверглась, мой член тоже разрядился неудержимым выплеском спермы.

Некоторое время я ничего вокруг не видел. В охватившем меня мраке я ощущал в себе лишь сокращения плоти, беспомощно удерживаясь на пронзившем меня стержне. И мало-помалу, уже на краю безвольной отстраненности, я почувствовал, что мой член снова наливается силой, подбадриваемый жирными от крема ладонями хозяина. Мой приятель, конечно, слишком долго томился и страдал, чтобы так запросто удовлетвориться! И все же новое восстановление сил оказалось для него поистине мучительным — я чуть было в голос не взмолился, чтобы его отпустили. Но вырывавшиеся из меня жалобные звуки скорее походили на стоны наслаждения. Рука Николаса усердно доводила меня до пика экстаза, член его толкался в меня сзади, и из моего раскрывшегося рта вырывались те же короткие хриплые возгласы, что и под ударами заплечных дел мастера на поворотном круге. Друг мой дергался так же, как и тогда, и мне даже примерещились окружавшие меня лица зевак — хоть я и осознавал, что нахожусь наедине с господином в его спальне, что я его невольник и что он не отпустит меня до тех пор, пока не доведет до нового извержения.

Моего же товарища никакие воспоминания не осаждали. Он просто двигался взад-вперед в скользкой хватке Николаса, и удары хозяина в мой тыл с каждым разом становились все глубже, чаще, все решительнее и жестче. И когда его чресла яростно забились в мои ягодицы, я почувствовал, что близок к вершине блаженства. Николас испустил громкий утробный стон, неудержимо изливаясь в меня. Мой член снова взорвался в тесном «лоне» его руки, и на сей раз его извержение было медленнее и гораздо опустошительнее. В изнеможении я отвалился назад, прижавшись к Николасу, скатившись головой на его плечо, чувствуя, как вздрагивает во мне, сокращаясь, его пенис.

Довольно долго мы лежали недвижимо. Потом Николас приподнял меня и толкнул к подушкам. Я бессильно опустился на постель, и хозяин ничком повалился рядом. Голова его была повернута в сторону, и я сонно уставился на его голое плечо и совершенно белые волосы. От усталости меня неудержимо клонило в сон, однако я постарался не поддаться дремоте.

Я все не мог отделаться от мысли, что вот я сейчас лежу в спальне своего господина, что он еще не отослал меня прочь и что все, случившееся со мной, уже не вычеркнешь из жизни. Это навсегда останется в моей памяти. От этой думы язык невольно дернулся, словно собираясь что-то произнести, и, словно очнувшись, я открыл глаза.

Похоже, прошло не меньше четверти часа. От свечей струилось неяркое, умиротворяющее, золотистое сияние. Потянувшись к Николасу, я поцеловал его в плечо. Он не стал противиться. Тогда я коснулся губами его поясницы, добрался до ягодиц. Гладкие и нежные, точно девственные, без малейших рубцов и пунцовых отметин — таковы были ягодицы городского господина, как у любого лорда или суверена в королевском замке.

Хозяин подо мной заерзал, однако ничего не сказал. Тогда я провел губами по нежной впадине между округлыми половинками, ткнулся кончиком языка в розовый плотный кружок ануса. Господин тут же оживился, задышал чаще, слегка раздвинул ноги — тогда я развел половинки чуть пошире и, лизнув тугое отверстие, ощутил его кисловато-горький вкус. Потом легонько прихватил зубами его мягкую плоть.

Мой прижатый к простыне приятель тем временем налился и отвердел. Осторожно я прополз чуть ниже по кровати и забрался на Николаса, уткнувшись возбужденным членом в его ногу, и, снова лизнув розовый кружок, упруго потыкал в него языком.

— Если хочешь, можешь взять, меня, — услышал я приглушенный голос господина.

На мгновение я испытал то же парализующее изумление, как и тогда, когда он поманил меня в свою постель. Я погладил и поцеловал его шелковистые ягодицы, затем быстро поднялся, прижавшись к его спине, припав губами к основанию шеи и скользнув под него руками. Нащупал крепкую отвердевшую плоть и, удерживая ее левой рукой, торопливо вошел в него сзади. Его анус оказался очень тугим, едва проходимым — и вместе с тем несказанно восхитительным.

Николас немного вздрогнул, но все же член мой был умащен на совесть и потому без особого труда в нем заскользил. Обеими ладонями я стиснул его пенис и так приподнял, что господин в мгновение ока очутился на коленях, уткнувшись лицом в подушку. И тогда я припустил на нем, резко толкаясь, словно в лихом галопе, ударяясь низом живота в его гладкие нежные ягодицы. Николас отчаянно стонал, его жезл под моими ладонями делался все крепче, и когда наконец господин взорвался криком, исторгнув сперму мне в ладони, я, замерев на пике наслаждения, тоже излился в него.

В изнеможении я откинулся на спину. Теперь-то мне вполне позволительно было уснуть. И хотя ягодицы буквально горели, а покрасневшие рубцы под коленями немилосердно саднило — все же наконец-то я был полностью удовлетворен. Я вяло скользнул взглядом по зеленому атласному пологу над кроватью… и провалился в беспамятство. Краешком сознания я еще уловил, как Николас задул свечи, накинул поверх нас обоих покрывало, как обхватил меня рукой — больше я ничего уже не различал, погружаясь все глубже в пучину сна и ощущая только сладкую истому во всем теле.

БОЛЬШЕЕ РАЗОБЛАЧЕНИЕ ДУШИ

Было уже, судя по всему, совсем не раннее утро, когда меня растолкал один из слуг и вытащил из постели. Слишком молоденький, чтобы можно было счесть его за господина, парнишка с нескрываемым удовольствием покормил меня на кухне, поставив миску на пол. После завтрака он погнал меня на улицу за дом, где уже переминались бок о бок два взнузданных «конька». Где-то в пяти футах за ними их поводья соединялись в единую упряжь, удерживаемую еще одним мальчишкой, который, едва меня вывели, бросился помогать со снаряжением. И хотя мой товарищ уже должным образом проснулся, сам я пребывал в каком-то необъяснимом оцепенении, так что парнишкам пришлось изрядно потормошить меня, надевая сбрую.

Никакого экипажа рядом не было — не считая тех колясок, что громыхали поодаль по мостовой, влекомые скачущими на рысях, усердно нахлестываемыми «лошадками». Подковы их издавали какой-то легкий и звонкий — я бы сказал, серебряный — звук, совсем не похожий на топот настоящих конских копыт. И от этих наблюдений мое сердце испуганно заколотилось.

Меня поставили в упряжку позади той парочки, споро обхватили кожаными ремешками чресла, крепко прижав мошонку к члену. Я весь изъерзался, когда уверенные руки мальчишек привычно затягивали на мне сбрую, завязывали руки за спиной, надевали на бедра широкий кожаный ремень и приторачивали к нему мой член. Затем вдвинули на место кожаный фаллос, так же привязав его к идущему вдоль спины поводу и к тому, что тянулся снизу, между ног, — причем на сей раз гораздо плотнее, нежели крепили накануне. Правда, теперь отсутствовал конский хвост, к тому же не стали обувать мне ноги в сапожки с подковами — и, отметив все эти изменения, я проникся еще большим страхом.

От ощущения, что ягодицы сходятся на удерживающих фаллос ремешках, мне казалось, что я совсем наг и беззащитен — как-никак, но все же конский хвост немного прикрывал мне зад.

Однако настоящий приступ паники я испытал, когда мальчишки подступили со сбруей к моей голове и плечам. Тонкие, из хорошо выделанной кожи ремешки поблескивали новеньким глянцем. Один шел через затылок на макушку, расходился надвое к ушам и там в очередной раз разветвлялся, огибая уши, чтоб их не закрыть, после чего соединялся у шеи с массивным, но достаточно свободным ошейником. Еще один тоненький ремешок шел от макушки по носу и соединялся с третьим, обхватывающим голову прямо через рот и удерживающим толстый короткий фаллос, который, не успел я и пикнуть, затолкали мне в рот. Хоть он и не вошел глубоко, было ощущение, будто он заполнил мне всю глотку. Непроизвольно я легонько покусал его, прошелся языком. Дышать мне этот фаллос не мешал, но из-за его непомерной толщины рот у меня так же болезненно расширило, как в прошлый раз — анальный проход. И от этого состояния инородного вторжения и распертости с обоих, так сказать, концов меня охватило такое безнадежное отчаяние, что я даже жалобно заскулил.

Наконец все ремешки были хорошенько прилажены и стянуты, ошейник застегнут сзади, и поводья от стоящих впереди «коньков» перекинуты мне через плечи к креплению на моем заду. Другая связка поводьев шла от их крепко обтянутых сбруей боков к пряжке на широком ремне, обхватывающем мне живот.

Вся упряжь в целом оказалась чрезвычайно хитроумным приспособлением. Предполагалось, что меня будут тянуть за собой впереди идущие, и даже если я потеряю равновесие, то все равно не упаду. Против моего веса их предполагалось двое, к тому же, учитывая мускулистость их бедер и икр, скакунами они были весьма поднаторелыми.

В ожидании команды они мотали и потряхивали головами, словно им нравилось ощущать на себе мягкие кожаные ремешки. У меня же опять подкатили слезы: почему меня не запрягли так же, как их? Что предполагают делать со мной нынче? И эта парочка «коньков» с лоснящимися длинными хвостами и гордо задранными головами вдруг показалась мне холеными, привилегированными любимчиками — себя же я почувствовал несчастным изгоем. Мои голые босые ноги будут жалко топотать по дороге вслед за их цокающими металлическими подковами. Я нервно закрутился, пытаясь вырваться, однако ремни на мне были стянуты надежно, и мальчишки, умащавшие мне тем временем ягодицы, даже не обратили внимания на мою дерготню.

Тут я от неожиданности вздрогнул, услышав голос господина, спросившего пареньков, готов ли я к дороге, и увидел краем глаза его фигуру с неизменным, свисающим с пояса ремнем. Мальчишки ответили положительно — один при этом от души шлепнул меня ладонью, а другой понадежнее задвинул фаллос в мой широко разинутый рот. Судорожно всхлипнув от их стараний, я обнаружил, что хозяин уже стоит возле меня.

Сегодня на нем был красивейший сливового цвета бархатный дуплет,[4] под ним — блуза с воздушными, затейливо украшенными рукавами, и всем своим видом летописец был ничуть не менее изыскан, нежели любая королевская особа. И воспоминание о нашем ночном страстном соитии захлестнуло меня жаркой волной, заставив подавить крик возмущения. Я лишь что-то в отчаянии промычал не своим голосом. Я пытался сдерживать себя, но меня так долго всячески обуздывали, что казалось, сам я уже перестал владеть собой. И когда потянули за вожжи и все ремешки на мне мгновенно напряглись, я понял, что абсолютно беспомощен. Я даже не мог бы опуститься на корточки, будь на то желание — два других «конька» удержали бы меня без малейших усилий.

Господин придвинулся ко мне ближе и, небрежно ухватив за голову, повернул к себе и поцеловал по очереди в оба века. Нежность его губ, свежий запах кожи и волос тут же вернули мне ощущение вчерашней близости. И все-таки он был моим господином. Николас всегда оставался для меня господином — даже в ту минуту, когда я всласть отжаривал его, исторгая из его груди хриплые утробные вопли. От этих мыслей мой стянутый ремешками друг болезненно скорчился, и я разразился новыми стонами.

В руке у Николаса я увидел длинный, сужающийся к концу стек в два фута длиной, к которому крепилась той же длины жесткая, стоящая торчком полоса кожи, упруго сгибавшаяся лишь в момент удара. Летописец как раз и испытывал сейчас на заднице одного из «скакунов» эту свою новую снасть.

— Как всегда, утренняя пробежка по городку, — услышал я его отчетливый голос.

«Лошадки» тут же тронулись неспешной рысью, и я волей-неволей потрусил вслед за ними. Хозяин же двинулся рядом со мной — в точности как минувшей ночью, когда мы с ним вдвоем шли по той же самой дороге. Вот только теперь я был пленником этой чудовищной упряжи, крепко держащей меня двумя жуткими фаллосами. И, в страхе получить от господина его болезненные весомые поучения, я старался поднимать колени так, как он того и требовал.

Темп наш был не слишком быстрым, но я все равно то и дело получал подгоняющие удары необычным стеком-хлыстом. Раз за разом он проходился по моим ягодицам, звучно шлепая сверху и на обратном пути оглаживая еще ноющие следы вчерашних наказаний. Николас шел в молчании, не издавая никаких команд, однако парочка впереди будто и так знала нужную дорогу, уверенно повернула на широкую улицу, ведущую к центру города. Так что мне представилась возможность увидеть обычную, будничную жизнь этого селения — и я, признаюсь, был немало удивлен.

Белые фартуки, деревянные башмаки, штаны из сыромятной кожи, закатанные рукава рубах, громкие, весело переговаривающиеся голоса. И повсюду — трудящиеся невольники. Я видел принцесс, отскребающих щетками пороги и балкончики, старательно намывающих витрины лавок. Видел принцев с тяжелыми корзинами на спинах — то и дело подскакивая от ударов плетки, они торопились перед идущими следом госпожами. В одних воротах я заметил массу сгрудившихся вокруг большой стиральной бадьи голых, покрасневших от «воспитания» задов.

За изгибом улицы показалась впереди лавка упряжных товаров, перед которой еще почище меня стянутая уздечками и поводьями болталась в воздухе принцесса, привязанная к вывеске над входом. Мы миновали кабак, в котором возле специального постамента стояли рядком несколько невольников в ожидании, когда их одного за другим затащат на эту маленькую сцену, чтобы потешить поркой равнодушных клиентов. Рядом с заведением оказался магазин, продававший фаллосы всех размеров, и перед ним стояли лицом к стене, согнувшись в полуприседе, трое принцев, выставив на всеобщее обозрение хорошенько вставленные им в зад торговые образцы.

«А ведь я мог бы оказаться одним из этих бедолаг, — невольно подумалось мне. — Стоял бы тут, раскорячившись, перед прохожими».

Хотя так ли уж это хуже, чем бежать рысцой по мостовой, сбиваясь с дыхания, обмотанному сбруей и влекомому вперед за голову и бока, да еще и подбадриваемому сзади смачными шлепками широкого кожаного хлыста?

Я не видел сейчас своего хозяина, но с каждым ударом представлял его таким, каким запомнил этой ночью, и то, с какой легкостью он мучил меня сегодня, признаться, удивляло. Конечно, я даже не мечтал, что из-за наших объятий меня перестанут постоянно лупить, — но чтобы так, от души наяривать…

Меня вдруг поразила догадка, что этим он хочет добиться от своего раба более глубокого подчинения — а именно полнейшей моей покорности как партнера.

Между тем по мере приближения к площади передние «лошадки» стали с чувством превосходства пробиваться, мотая головами, сквозь наводнившую улицу толпу горожан с корзинками и семенящих на привязи рабов. Куда ни кинешь взгляд, везде можно было увидеть прекрасно убранных, разряженных «скакунов», за которыми жалко трусил обычный раб. Так что если я предвкушал насмешливое внимание прохожих, то меня ждало разочарование. Местные жители выглядели так, будто получали особо пикантное удовольствие от созерцания обнаженных, бичуемых, или просто выставленных напоказ, или одетых в сбрую рабов.

И пока, труся по городку, мы сворачивали то за один угол, то за другой, пробираясь по узким улочкам, я почувствовал еще большую раздавленность, чем даже на «вертушке». Каждый мой день здесь будет протекать своим ужасным руслом, неся все новые скверные сюрпризы и добавляя мне унижения. И хотя от этих мыслей мне хотелось разрыдаться, мой приятель тем не менее налился и окреп в своих уздечках, и вскоре я зашагал тверже, стараясь по мере сил уворачиваться от ударов хлыста, а окружающая меня действительность обрела вдруг какое-то странное великолепие.

Я испытал явственное побуждение припасть к ногам господина и поведать ему, что я осознаю свой жребий и с каждым новым витком наказаний все больше постигаю его и что я всей душой благодарен ему за то, что он нашел-таки способы меня полностью укротить. Разве не говорил он, кстати, вчера что-то вроде «объезжать нового раба»? Еще сказал, что крупный фаллос как раз для этого сгодится. И вот сейчас здоровенный кожаный стержень снова растягивал мне анус, а другой распирал рот, отчего все мои выкрики становились хриплыми и невнятными.

Возможно, по этим звукам он и догадался, что со мной происходит, но виду не подал. Если бы он снизошел ко мне, успокоив одним прикосновением губ… И, вздрогнув, я осознал, что при всех суровостях, царивших в королевском замке, там я никогда не ощущал в себе подобной мягкотелости и раболепия.

Тем временем мы добрались до большой людной площади. Кругом виднелись трактиры с широкими вывесками и мощеными подъездными дорожками. Затейливо украшенные, с высокими, витиеватыми, как в богатых особняках, окнами, гостиницы здесь явно не бедствовали. И вдруг, когда я, подгоняемый хлыстом, огибал по широкой дуге колодец, а народ с готовностью расступался перед бегущими передо мной «лошадками», я с ужасом увидел капитана королевской стражи, вальяжно прислонившегося к дверному косяку.

Я потрясенно обмер. Это, без всяких сомнений, был тот самый капитан!

Я помнил его светлые волосы, небрежно бритую щетину, задумчивые зеленые глаза. Такого разве забудешь! Именно он увозил меня из родных земель, именно он схватил меня, когда я пытался вырваться и сбежать из их солдатского лагеря, и возвернул обратно, привязав за кисти и щиколотки к крепкому шесту и положив его на крупы двух коней. Я до сих пор помнил его могучий, неумолимо пронзавший меня член. Помнил его едва заметную улыбку, когда он приказал ежевечерне, до самого прибытия в замок, прогонять меня плетями через весь лагерь. И еще помнил то странное, непостижимое мгновение, когда, прежде чем расстаться, мы посмотрели друг на друга, и он с непривычной сердечностью в голосе произнес: «Ну, до свиданья, Тристан!» В ответ я молча, не сводя с него глаз, по собственному побуждению опустился поцеловать ему сапог.

Разумеется, мой приятель тоже его узнал.

Когда меня вели мимо капитана, я вдруг страшно испугался, что он меня заметит. Казалось, я не вынесу такого стыда. Царившие в королевском замке порядки и правила в этот момент виделись мне непреложными и справедливыми — и, нарушив их, я был связан, выпорот и препровожден в этот жуткий городок. И вот теперь капитан узнает, что выслан я сюда за еще более тяжким наказанием, нежели когда-либо устраивал мне он сам.

Между тем мой давнишний мучитель что-то с интересом рассматривал через открытую дверь под вывеской «Лев», и, глянув туда одним глазком, я увидел целое представление: симпатичная горожанка в красивой красной юбке и белой кружевной блузе с большим усердием охаживала колотушкой свою невольницу, опрокинутую на деревянную трактирную стойку.

И вдруг в выглядывавшем из-под волос, заплаканном лице я узнал Красавицу! Бедняжка ерзала и извивалась под ударами длинной деревянной лопатки. И я обратил внимание, что она не связана — как я накануне при публичном наказании на «вертушке».

Мы миновали дверь трактира. В этот момент капитан взглянул на нас — и, словно в кошмарном сне, я услышал, как Николас велел упряжке остановиться. Я замер, товарищ мой тоже напрягся в своих тенетах… Встреча была неотвратима. Капитан с летописцем поприветствовали друг друга, обменялись любезностями. Воин восхитился «коньками» своего знакомца, небрежно подергал правого за приделанный к нему, длинный блестящий черный хвост — и приподнял, и даже погладил, — затем щипнул невольника за покрасневшее бедро, отчего тот резко мотнул головой, тряхнув всей упряжью.

— Ух ты, какие у нас тут резвые жеребчики! — рассмеялся капитан и, разведя руки, придвинулся к рабу, явно раззадоренный его реакцией.

Подхватив бедолагу за подбородок и торчащий из попы фаллос, капитан несколько раз с силой поддернул «конька» вверх, пока тот не начал бешено дрыгаться и брыкаться. Поставив, наконец, невольника обратно, воин легонько похлопал его по седалищу, и «скакун» тут же успокоился.

— Знаешь, Николас, — заговорил капитан низким рокочущим голосом, от одного звука которого меня парализовало страхом, — я ведь сколько раз советовал Ее величеству, чтобы вместо обычных коней для коротких прогулок брала таких вот «лошадок». Мы бы очень быстро приспособили для них какую-нибудь конюшню, и, думаю, ей бы это доставило немало удовольствия. А ей кажется, будто это занятие для простолюдинов. Ей такое, дескать, не пристало!

— Да, у Ее величества особые вкусы, капитан, — молвил летописец. — А скажи-ка мне, ты когда-нибудь видел вот этого раба? — И, к моему ужасу, взявшись под уздцы, потянул меня к себе.

Не поднимая глаз, я ощущал на себе взгляд капитана. Представляю, какой у меня был вид — с уродливо распяленным ртом и вдавившимися в кожу ремешками.

Он приблизил ко мне лицо, оказавшись не более чем в трех дюймах.

— Тристан! — удивленно пророкотал он, и тут же его могучая ладонь придавила мне пенис. Он крепко ухватил его, сщипив плоть над головкой, затем выпустил ее наружу, оставив на конце ощущение вздутия. Потом потеребил мне яйца, пощипал ногтями натянутую тугой сбруей кожу мошонки.

От всех этих манипуляций лицо у меня сделалось пунцовым. Я не мог встретиться с ним взглядом. Зубы непроизвольно вонзались в запихнутый в рот толстый фаллос, точно я хотел его пожрать. Челюсти отчаянно задвигались, язык судорожно заскользил по его гладкой коже.

Капитан похлопал меня по груди, потом по плечам. И сразу в голове полыхнула картинка, как меня, привязанного к большому деревянному перекрестью в виде «X» (какие там стояли широким кругом) насмешливо разглядывают слоняющиеся без дела солдаты, всячески раздразнивая и упражняя моего бедного приятеля, — а я час за часом, до самого вечера, терплю их выходки в ожидании того момента, когда меня погонят плетями по лагерю. Вспомнилась загадочная полуулыбка капитана, что прошагал тогда мимо в своем золотом плаще, наброшенном через одно плечо.

— Да, именно так его и зовут, — кивнул мой господин, и в сравнении с рычащим звериным басом капитана его голос звучал молодо и аристократично, — Тристан.

И то, как он это выговорил, кольнуло меня еще больнее.

— Еще бы я его не знал! — Тут здоровенная туша капитана чуть сдвинулась, пропуская мимо стайку молоденьких женщин, весело хохочущих и переговаривающихся между собой. — Я ж всего полгода назад доставил его в замок. Этот был один из самых диких. Когда приказали его раздеть, то вырвался и дал деру в лес. Еле отловили! Но я все же сумел его как надо приручить, пока доставил к ногам королевы. Он стал, так сказать, любимчиком двух моих солдат, чьей обязанностью было каждый день проводить его плетями через весь лагерь. А ведь они скучают по нему так, как не скучали еще ни по одному пленнику!

Я тихо поежился, не в силах произнести ни звука, тем более что пришедшаяся впору затычка все равно не дала бы мне что-либо сказать.

— Взрывной и горячий, как никто! — продолжал рокотать его голос. — Вот только приручила его ко мне вовсе не суровая порка, а кое-какой ежедневный ритуал.

«Да уж, это верно», — горько подумал я, весь зардевшись.

Страшное, неотвратимое чувство унижения от собственной наготы вновь нахлынуло на меня. Я как сейчас видел взрытую ногами землю перед палатками, чувствовал хлесткие удары плетей и слышал шаги и голоса идущих рядом: «Еще одна палатка, Тристан». Вспомнилось также их ежевечернее приветствие: «Давай-ка, Тристан, пора нам прогуляться по лагерю!» И то, как они переговаривались на ходу: «Вот так, отлично… Глянь-ка, Гарри, как быстро учится этот молодой человек». — «Что я тебе говорил, Джефри! Три дня — и его можно будет водить несвязанным». И то, как после они кормили меня с рук, и любовно утирали мне испачканный рот, и щедро напаивали вином, а потом, когда совсем темнело, уводили в окрестный лес. Припомнились и их страждущие причиндалы, и споры, кому быть первым и куда лучше — в рот или сзади. И то, как иной раз меня пользовали сразу оба. Причем капитан обычно держался невдалеке и неизменно ухмылялся…

Так, значит, та парочка ко мне успела прикипеть — это мне вовсе не примерещилось. Я же, напротив, никогда не испытывал к ним никаких теплых чувств.

И тут медленно и неопровержимо на меня стало снисходить озарение…

— Но из всех принцев он был, пожалуй, лучшим. Наиболее благовоспитанным юношей, — продолжал между тем капитан своим низким голосом, доносившимся, казалось, прямо из груди, минуя рот. Внезапно мне страшно захотелось повернуть голову и убедиться, так же ли он сейчас красив, как прежде, ведь до этого я увидел его лишь мельком. — И с благословения королевы его отдали лорду Стефану — в собственное пользование. Так что я крайне удивлен, что вижу его здесь. — Тут в его голос закрались нотки гнева: — Я ведь говорил Ее величеству, что лично его усмирил.

Капитан за подбородок приподнял мне лицо, повертел так и этак. Все это время я старался при нем вести себя тихо, подавляя в себе любые звуки, — но тут я с нарастающей яростью понял, что не могу больше себя контролировать и в любой момент могу выплеснуть свои чувства. От напряжения я испустил негромкий стон.

— Что ты такое сделал, говори?! Ну-ка, посмотри мне в глаза. Ты что, огорчил Ее величество?

Я отрицательно помотал головой, но посмотреть в глаза ему так и не смог, весь туго обтянутый упряжью, от которой тело казалось болезненно распухшим.

— Или ты расстроил Стефана?

Я кивнул, встретился с ним взглядом, но тут же отвел глаза. Какая-то неизъяснимая и прочная связь существовала между мной и этим человеком. И ни малейшей ниточки — не считая глубокого отвращения — не было между мной и лордом Стефаном.

— Он ведь прежде был твоим любовником? — негромко спросил, пригнувшись к самому моему уху, капитан, хотя я и понимал, что летописцу слышно каждое наше слово. — А несколько лет назад перебрался жить в королевство.

Я снова кивнул.

— И такого унижения ты вынести уже не мог, — громогласно заключил здоровяк. — Ты, которого в нашем лагере научили как следует раздвигать жопу перед обычными солдатами?!

— Нет! — попытался я выкрикнуть сквозь затычку, яростно задергав головой.

Меня едва не разрывало от роящихся мыслей, и медленно, неотвратимо надвигающаяся догадка, зародившаяся каких-то несколько мгновений назад, вырисовывалась передо мной все четче и яснее. И от своей полнейшей беспомощности и досады я заплакал. Если б я мог хоть что-то ему объяснить!

И тут капитан, ухватившись за маленькую серебряную скобку на торчащем из моего рта фаллосе, с силой пихнул меня назад.

— Или, может, у твоего бывшего любовничка силенок не хватило, чтоб тебя подмять?!

Я закатил глаза, встретившись с ним взглядом, и, если можно вообще говорить об улыбке с подобной затычкой во рту — я улыбнулся капитану. И услышал собственный невольный вздох. Затем, несмотря на державшую мою голову руку, кивнул.

Лицо его было таким же ясным и красивым, каким я его запомнил. И он был, как и прежде, статен и могуч, возвышаясь передо мной в солнечных лучах.

Но вот капитан взял из рук моего господина его стек с кожаной полоской и, не отрывая от меня взгляда, принялся меня отхлестывать.

Да, теперь для меня все встало на свои места. Я сам возжелал этого полнейшего унизительного падения. Я не мог вынести любовь Стефана, его неуверенность и неспособность меня подчинить. И за эту его слабость и немощность в нашей, предопределенной королевой связи я глубоко презирал его.

Красавица, кстати, прониклась моими чаяниями. Она-то знала мою душу лучше, нежели я сам! Знала то, чего я жаждал и к чему стремился. Ибо это было так же сурово и бесчеловечно, как и мое пребывание в солдатском лагере, где вся моя гордость и достоинство, моя личность в целом были растоптаны, разбиты и раздавлены.

Я заслужил это наказание — именно здесь, на оживленной, залитой солнцем площади, при собравшихся вокруг меня городских девчонках и стоящей в дверях гостиницы женщине со сложенными на груди руками, под звучные шлепки упругого хлыста. Этой кары я жаждал всей душой и трепетал от страха. В момент крайнего смирения и покорности я широко расставил ноги, вскинул голову и задергал, закрутил бедрами, как будто всем телом узнавая и приветствуя наказующую руку.

Капитан с размаху, от души, несколько раз полоснул меня хлыстом, и быстро покрывшееся отметинами тело тут же засаднило. И, разумеется, господин мой понял, в чем секрет. И теперь мне не стоит ждать от него милости и снисхождения, поскольку, намотав на ус этот наш короткий разговор, хозяин теперь устроит мне по полной, как бы я там ни скулил и ни молил о пощаде.

Порка закончилась, однако я не переменил своей стенающей позы. Капитан вернул хлыст хозяину, погладил мне лицо и, будто повинуясь внезапному порыву, наклонился и поцеловал меня в оба века, как недавно летописец.

И во мне словно прорвало последнюю плотину. Это была такая невыразимая мука, что я не мог припасть к его сапогу, поцеловать ему руку, губы! Единственное, что мне было доступно — это лишь чуточку податься к нему своим измученным телом.

Между тем воин отстранился, подал руку летописцу. Они дружески обнялись. Рядом с крепко сложенным, массивным капитаном мой господин выглядел тонким и изысканным, точно серебряный нож с изящной чеканкой.

— Вот так всегда, — сказал Николасу капитан, глядя на него бесстрастными умными глазами. — Из сотни робких перепуганных рабов, отправленных на перевоспитание, всегда попадается хоть один такой, который с радостью принимает отпущенное ему наказание и радуется всем суровостям, не для того чтобы исправиться, а чтобы удовлетворить свои непомерные плотские аппетиты.

Капитан попал в самую точку, и я чуть не заплакал, потрясенный мыслью, как это поощрит дальнейшие старания всех моих мучителей.

«О, пощадите, — хотел взмолиться я, — мы ведь ничего не можем с собой поделать! Пожалуйста, смилостивьтесь над нами!»

— Вот и моя малышка, что в трактире «Лев», из той же масти. Красавицей зовут. Нагая, беззащитная — и ведь такая ненасытная штучка! Она очень рискует, распаляя во мне страсть.

«Значит, Красавица. Вот почему он так смотрел в дверях, как ее лупят в трактире. Он, получается, ее господин…» Я почувствовал одновременно укол ревности и прозорливое утешение.

Николас пронзил меня леденящим душу взглядом, от которого я судорожно всхлипнул, в паху словно скрутило, и по ногам, до самых икр, рассыпались мурашки.

Капитан снова близко подступил ко мне.

— Еще увидимся, мой юный друг, — пророкотал он, дыша мне в щеку и чуть касаясь губами моего лица. Казалось, он вот-вот тронет языком мои чудовищно распяленные губы. — Разумеется, с позволения твоего уважаемого господина.



Всю обратную дорогу я был безутешен. Вслед за упряжными «коньками» я уныло трусил сперва по площади, потом по нескончаемым улочкам, и от моих приглушенных рыданий оборачивались прохожие. Навстречу нам попадались сотни таких же бедолаг, как я.

А этих, интересно, так же, как и меня, вывели за ушко да на солнышко? Так же разоблачили перед самими собой и перед господином?

После капитанской порки, когда каждый его взмах заставлял меня подпрыгивать, тело отчаянно саднило, однако я все же старался как-то держаться, обреченно следуя рысцой за тащившими меня «лошадками».

Мы протрусили по узкой улице, где выставлялись для найма невольники: подвешенные за руки и за ноги к стене, с лоснящимися, умащенными лобками и с табличкой над головой, где указывалась их цена. Там же, в небольшой мастерской я увидел обнаженную швею, сосредоточенно подбивавшую подол. На тесной открытой площадке несколько нагих принцев ходили по кругу, вертя жернова. В другом месте несколько голых принцев и принцесс, одинаково коленопреклоненных, держали подносы со свежей выпечкой — без сомнения, из собственной пекарни их господина или госпожи, — а один невольник держал в зубах корзиночку, чтобы покупатели опускали в нее монеты.

Обычная, будничная жизнь городка протекала своим чередом, не замечая моих страданий, не слыша моих горестных слез.

Мы миновали прикованного к стене принца, который дергался и извивался от того, что три местные девчонки, веселясь, дразняще поигрывали с его плотью.

И хотя нигде вокруг я не встречал той театральной, наигранной жестокости, что развернулась давешним вечером на Позорищной площади, эта обыденная жизнь города была завораживающе ужасной.

Вот в дверях другого дома пышная полногрудая матрона, перекинув через колено голого принца, увесисто и звучно лупила его своей широкой пухлой ладонью, при этом сердито его отчитывая. Вот принцесса, полуприсев, держала на голове обеими руками объемистый кувшин для воды, терпеливо ожидая, когда ее хозяин запихнет ей в порозовевшие лобковые губы немалых размеров фаллос с приделанным к нему длинным поводком, за который он сможет вести свою рабыню.

Потом мы оказались на куда менее оживленных улочках, где обретались горожане посолиднее и посостоятельнее. В домах красовались превосходные, блестящие новизной двери, и при каждой имелся медный молоточек. Там и сям на стенах прицепленные повыше к железным скобам, точно украшения, висели невольники.

В тишине этого квартала, нарушаемой разве что цокотом подков передних «лошадок» — который здесь звучал гораздо громче, отражаясь от стен, — мои плач и стоны стали весьма различимы.

Я не знал, что припасено на мою долю в ближайшем будущем. Все в этом городке казалось таким внушительным и устоявшимся, население давно привыкло к вою и плачу невольников, и наше рабство казалось такой же неотъемлемой частью здешней жизни, как хлеб, вода или солнце.

И через все это я готовился перенестись на волне страсти и смирения!

Наконец наша пробежка по городу завершилась — мы снова очутились возле жилища летописца и моего теперь жилища. Мы проследовали мимо парадной двери, которая оказалась намного красивее и наряднее, чем у других горожан, мимо дорогих стеклянных окон в свинцовых переплетах. Затем свернули за угол и по боковому проулку вышли на тыльную дорогу вдоль городской стены.

В большой спешке с нас поснимали сбрую, повынимали фаллосы. «Коньков» отослали в конюшни. Я же буквально свалился к ногам господина, покрывая их поцелуями. Я целовал его мягкие сафьяновые туфли и у подъема, и их задники, и тонкие ремешки. Мои судорожные истеричные всхлипы становились все громче и громче.

Но о чем молил я хозяина?

«Сделай меня своим жалким презренным рабом! Смилуйся надо мной! Мне страшно, очень страшно…» — хотел возопить я.