— Утешь его, — попросил Никколо. — Скажи, что он ни в чем не виноват. Икра замечательно мне помогает. Он ведь так верит в это средство. Пусть он только ни в чем себя не винит.

Лодовико я нашел в передней перед спальней Никколо, он казался смущенными потерянным.

— Можно мне с тобой поговорить? — спросил я осторожно. — Пока его осматривают, пока он отдыхает? Может быть, я смогу чем-нибудь утешить тебя?

Я испытывал острое желание сделать это, хотя, на самом деле, в обычной жизни подобные порывы были мне несвойственны.

И в этот момент Лодовико взглянул на меня, показавшись самым одиноким созданием, какое я встречал когда-либо в жизни. Он заливался слезами, существуя как будто в полной изоляции от мира, и только глядел на дверь спальни брата.

— Лишь благодаря ему отец взял меня в дом, — проговорил Лодовико едва слышно. — Почему я признаюсь тебе в этом? Потому что я должен признаться кому-нибудь. Я должен объяснить хоть кому-то, в каком я горе.

— Тогда, может быть, в доме найдется спокойное местечко, где мы могли бы поговорить? Самое тяжкое — наблюдать страдания тех, кого мы любим.

Я спустился вслед за Лодовико по широкой лестнице палаццо в просторный двор, а оттуда мы вышли через другие ворота во внутренний двор, нисколько не похожий на первый. Он был полон цветущих тропических растений.

Я ощутил, как у меня зашевелились волосы на затылке.

Несмотря на высокие стены палаццо, в котором было не меньше четырех этажей, двор прекрасно освещался, а благодаря небольшому размеру его пространство оказывалось укрыто от ветров. Здесь было очень тепло.

Я видел апельсиновые и лимонные деревья, видел пурпурные цветки и белые восковые бутоны. Некоторые растения были мне известны, некоторые — нет. Но если в этом укромном дворике не найдется ни одного ядовитого растения, значит, я круглый дурак.

Посреди двора, в том месте, куда попадало больше всего солнечного света, стоял импровизированный письменный стол на козлах, а рядом с ним — два простых кресла. На столе был кувшин с вином и пара бокалов.

Вконец расстроенный Лодовико, двигаясь словно во сне, взял кувшин, наполнил бокал и залпом осушил его.

Только потом он догадался предложить вина и мне, но я отказался.

Лодовико казался измученным и опустошенным слезами. То, что он искренне страдает, не вызывало сомнений. Он по-настоящему горевал, но, по моему предположению, горевал он потому, что для него брат уже умер.

— Прошу тебя, присядь, — обратился ко мне Лодовико, после чего рухнул в кресло у письменного стола, уронив на пол целую стопку бумаги.

У него за спиной, в огромной кадке, возвышалось стройное растение с как будто навощенными листьями, и это растение было мне известно. Снова волосы зашевелились у меня на голове, а волоски на руках встали дыбом. Я узнал пурпурные цветки, покрывавшие деревце. И узнал крошечные черные семена, появляющиеся после цветков, — эти семена уже обильно усеивали влажную землю в кадке.

Я поднял упавшие бумаги и положил обратно на стол. Поставил рядом с креслом лютню.

Лодовико как будто с недоумением наблюдал за моими действиями, а затем уронил голову на руки и заплакал горькими слезами.

— У меня нет особенных способностей к поэзии, — проговорил он, — однако я настоящий поэт во всех делах, за какие берусь. Я путешествовал по миру и испытывал от этого радость, но, наверное, то была радость от возможности писать Никколо и встречаться с ним каждый раз после долгой разлуки. И вот теперь я вынужден представлять себе огромный, просторный мир, мир, по которому я путешествую, без него. Стоит только подумать об этом, и мир для меня перестает существовать.

Я смотрел мимо Лодовико на землю в кадке. Она была сплошь усыпана черными семенами. Одного из них хватило бы, чтобы убить ребенка. А нескольких хорошо размолотых семечек довольно для гибели взрослого человека. Небольшое количество, каждый день подмешиваемое в икру, которая полностью перебивает вкус отравы, медленно обессилит человека, с каждой новой порцией все ближе подталкивая его к смерти.

Вкус у семян омерзительный, как и у большинства ядов. Но если какой-нибудь продукт и способен его заглушить, то это черная икра.

— Не знаю, зачем я рассказываю тебе об этом, — произнес Лодовико, — просто у тебя доброе лицо, ты похож на человека, который с легкостью читает в душах других. — Он вздохнул. — Ты же понимаешь, как сильно можно любить брата. И как можно порицать себя за то, что твой брат слабеет и умирает.

— Мне хотелось бы понять, — отозвался я. — Сколько сыновей у вашего отца?

— Только мы двое, и представляешь ли ты, как отец возненавидит меня, если Никколо не станет? Конечно, сейчас отец меня любит, но возненавидит, если из нас двоих в живых останусь я. Только благодаря Никколо отец забрал меня из того дома, где жила моя мать. Но не стоит о матери. Я никогда о ней не говорю. Думаю, ты понимаешь. Отец мог бы не забирать меня. Однако Никколо меня полюбил, он полюбил меня с самого начала, когда мы были еще детьми, и однажды меня, наскоро собрав пожитки, забрали из того борделя, где мы жили, и привезли сюда, в этот самый дом. Мать сунула мне на прощание горсть золота и драгоценностей. К ее чести, она плакала — об этом я должен сказать. Она рыдала. «Вот это тебе, — сказала она. — Ты, мой маленький принц, теперь будешь жить во дворце, какой тебе и не снился».

— Наверняка она говорила искренне. И старик был искренен. Мне показалось, он любит тебя нисколько не меньше, чем Никколо.

— Это верно, и было время, когда он любил меня даже больше. Никколо с Виталем, когда сходились вместе, вытворяли иногда такое! Должен признать, что между иудеем и христианином нет особенной разницы, когда доходит до кутежей и волокитства, во всяком случае, разница на время исчезает.

— Значит, это ты всегда был хорошим сыном? — уточнил я.

— Я старался им быть. Вместе с отцом я много путешествовал. Он не хотел отрывать Никколо от университетских занятий. А я могу рассказать тебе и о прериях Америки, и о нравах, царящих в портах Португалии, и о таких ужасах, какие ты и не представляешь.

— Но ты все равно вернулся в Падую.

— О, отец же должен был дать мне образование. Это означало, что я отправлюсь в университет, как и брат, однако я никогда не был таким способным, как они, как Виталь или Никколо. Но они оба мне помогали. Всегда брали под свое крыло.

— Значит, долгие годы ты единственный был рядом с отцом, — заметил я.

— Да, — подтвердил Лодовико. Слезы уже просохли, больше не текли по лицу. — Да, но ты бы видел, как быстро он снова сблизился с моим обожаемым братом. Как будто бы я вообще остался где-то в джунглях Бразилии.

— Кстати, это растение, вот это деревце, — указал я, — оно не из джунглей Бразилии?

Лодовико внимательно посмотрел на меня, затем развернулся и уставился на дерево в кадке, как будто увидел его впервые в жизни.

— Может, и оттуда, — сказал он. — Я точно не помню. Мы привозили с собой много отростков и черенков. Вот цветы, например, отец любит, когда их много. Любит он и фруктовые деревья, которые ты видишь здесь. Он называет этот двор оранжереей. На самом деле это его сад. Я прихожу сюда только время от времени сочинять стихи.

Слезы просохли окончательно.

— А откуда тебе известно это растение? — поинтересовался Лодовико.

— Гм, ну, я видел его в других местах, — осторожно признался я. — В том числе и в Бразилии.

Выражение лица Лодовико изменилось, теперь, когда он взглянул на меня, оно казалось нарочито безмятежным.

— Я понимаю, как ты беспокоишься о брате, — сказал я, — но, возможно, он выздоровеет. В его организме до сих пор осталось много сил.

— Да, и тогда намерения отца относительно Никколо осуществятся. Если только демон не стоит между ним и этими намерениями.

— Я не поспеваю за твоей мыслью. Ты же не думаешь, что твой брат…

— О, нет-нет, — проговорил он холодно, без всякого намека на слезы. — Ничего подобного. — Затем Лодовико снова сделался задумчивым и озабоченным, поднял бровь и улыбнулся, как будто бы погруженный в собственные мысли. — Демон воспротивился планам отца, — пояснил он, — и ты даже не представляешь, с какой силой. Давай я кое-что расскажу тебе о нашем отце.

— Я весь внимание.

— Он всегда был так добр, столько лет он держал меня при себе, словно ручную обезьянку, таскал с корабля на корабль, как будто любимую зверушку.

— То были счастливые годы?

— О да, в высшей степени.

— Однако мальчики становятся мужчинами, — предположил я.

— Вот именно, точно так, а мужчинам свойственно испытывать страсть, мужчины могут любить с такой силой, что чувство кинжалом пронзает им сердце.

— И ты испытал подобную любовь?

— О да! Эта женщина — само совершенство, и она не смотрит на меня сверху вниз, потому что сама она незаконнорожденная дочь высокопоставленного священника. Мне нет нужды называть его имя, ты и сам можешь догадаться, о ком идет речь. Но стоило мне увидеть ее, и остальной мир для меня исчез — есть только тот, в котором живет она, и я готов пойти куда угодно, и путь мой будет осмысленным, если только она будет рядом со мною. — Лодовико в очередной раз пристально взглянул на меня, но затем его снова одолело мечтательное настроение. — Неужто это был только фантастический сон?

— Ты полюбил девушку и захотел жениться на ней, — подтолкнул я его.

— Да, ведь я богат благодаря постоянно растущей щедрости отца и его привязанности, какую он выказывает мне и наедине, и в присутствии других.

— Да, так и есть.

— Однако же когда я назвал отцу ее имя, как думаешь, чем все обернулось для меня? Боже, лучше бы мне никогда не переживать того момента. Лучше бы ничего не знать. Дочь священника, да, но какого! Высокопоставленного кардинала, у которого много богатых дочерей. Какой я был дурак, что не понял — этот бриллиант отец уже присмотрел для короны своего старшего сына!

Лодовико замолчал. Пристально поглядел на меня.

— Я не знаю, кто ты такой, — задумчиво протянул он. — Почему я признаюсь тебе в самом горьком поражении своей жизни?

— Потому что я тебя понимаю, — предположил я. — Отец сказал, что эта девушка для Никколо, а не для тебя?

Лицо его сделалось жестким, почти злобным. Каждая черточка, какая всего секунду назад, кажется, была полна скорби и озабоченности, теперь застыла пугающей ледяной маской — любой на моем месте испугался бы, увидев его таким.

Лодовико изумленно поднял брови и холодно посмотрел мимо меня.

— Да, моя возлюбленная Летиция предназначалась для Никколо. И почему я не знал, что слухи уже идут? Почему не пришел к нему раньше, до того, как отдал в залог собственную бессмертную душу? О, отец обошелся со мной по-доброму. — Лодовико улыбнулся леденящей улыбкой. — Он обнял меня. Он обхватил ладонями мое лицо. Я все еще его младшенький. Его милый мальчик. «Мой милый Лодовико. На свете много красивых женщин». Вот и все, что он сказал.

— Это ранило тебя в самое сердце, — негромко предположил я.

— Ранило? Ранило меня? Да он вырвал у меня сердце и бросил на корм стервятникам! Вот что со мной случилось. А какой дом, как ты думаешь, он собирался подарить счастливой невесте и жениху, когда будет заключен брак? — Лодовико засмеялся сначала холодно, а затем неудержимо, как будто бы действительно веселясь. — Тот самый дом, который он поручил подготовить для них Виталю, проветрить, обставить и где теперь поселился злобный и шумный еврейский диббук!

Лодовико так сильно переменился, что я уже не узнавал в нем человека, горько рыдавшего в коридоре. Однако в следующий миг он снова погрузился в мечтательную задумчивость, хотя жесткие складки на лице так и не разгладились. Он смотрел мимо меня на буйно растущие деревья и цветы во дворе. Он даже возвел очи горе, словно изумляясь последним лучам вечернего солнца.

— Но твой отец, без сомнения, понимал, какой удар нанес тебе.

— О да, — подтвердил он. — И наготове уже имеется другая девушка, весьма богатая и красивая, она только и ждет момента, чтобы появиться на сцене. Она будет мне прекрасной женой, хотя я не обменялся с нею и парой слов. А моя возлюбленная Летиция станет мне любезной невесткой, как только брат поднимется с постели.

— Неудивительно, что ты плачешь, — сказал я.

— Почему это? — с подозрением спросил Лодовико.

— Потому что у тебя разрывается душа, — пояснил я. Затем пожал плечами: — Разве ты в силах наблюдать, как развивается болезнь брата, и не думать…

— Я никогда не желал ему смерти! — заявил Лодовико. Он грохнул кулаком по столу на козлах. Мне показалось, тот сейчас треснет и развалится, однако стол выстоял. — Никто не старался спасти его так, как я! Я приводил врачей, одного за другим. Я посылал за черной икрой, единственной пищей, какую он еще принимает.

Внезапно Лодовико снова заплакал, и со слезами пришла настоящая, глубинная, изматывающая боль.

— Я люблю брата, — прошептал он. — Я люблю его сильнее, чем любил в этом мире любое другое живое существо, включая и Летицию. Но все-таки настал день, когда отец провел меня по тому пустынному дому, пока Никколо с Виталем были в Падуе. Наверняка пьянствовали там, а отец водил меня из комнаты в комнату, показывая, какой красивый получился дом… Да-да, он завел меня даже в спальню, чтобы я увидел, как хорошо им там будет, как хорошо, хорошо, хорошо! — Лодовико замолчал.

— Но он ведь тогда еще не знал?

— Не знал. Он держал в тайне имя невесты, которую выбирал с таким тщанием. Я первый произнес вслух ее имя вот здесь, в этих стишках, которые посвящал ей, и я был дурак, какой же я был дурак, что открылся отцу!

— Какая жестокость, какая ужасная жестокость.

— Именно, — согласился Лодовико, — жестокость ожесточает. — Он откинулся на спинку кресла и уставился перед собой, как будто не сознавая значения своего рассказа, не сознавая, на какие мысли он неизбежно должен меня натолкнуть.

— Прости, что заставил тебя снова пережить эту боль, — проговорил я.

— Нет, тебе не за что извиняться, — возразил он. — Боль была внутри меня, боль надо было выпустить. Меня страшит мысль о его смерти. Ужасает. Меня ужасает мир без Никколо. Я боюсь того, каким станет без него отец. Боюсь того, что будет без него с Летицией, потому что она все равно никогда-никогда не станет моею.

Я не знал, как относиться к его утверждениям, но он явно верил в то, что говорит.

— Мне пора возвращаться к Виталю, — сказал я. — Он ведь позвал меня, чтобы я играл твоему брату.

— Да, конечно. Но сначала ответь мне. Это дерево… — Лодовико развернулся в кресле и посмотрел на стройное зеленое деревце. Окинул взглядом пурпурные цветки. — Ты знаешь, как его называют в джунглях Бразилии?

Я на секунду задумался, а затем ответил:

— Нет. Я просто помню, что видел его, запомнил эти цветы, их красоту и аромат. Наверняка из этих пурпурных лепестков делают краску.

В лице Лодовико что-то переменилось. Он, кажется, хладнокровно просчитывал что-то. Я мог поклясться, что челюсть у него окаменела.

Я продолжал говорить, как будто ничего не замечая, однако сам уже начинал испытывать к Лодовико антипатию.

— Эти цветки напоминают мне аметисты, а в Бразилии такие красивые аметисты.

Лодовико молчал, только немного сощурил глаза.

Я с трудом подавлял в себе раздражение и недоверие, нараставшие с каждой секундой. Разумеется, меня отправили сюда не для того, чтобы осуждать или ненавидеть, а только для того, чтобы предотвратить гибель человека.

Я поднялся с места.

— Теперь мне точно пора к Виталю, — произнес я.

— Ты был добр ко мне, — отозвался Лодовико, однако улыбнулся только губами, отчего улыбка получилась по-настоящему отвратительной. — Жалко, что ты иудей.

Меня пробрала дрожь, но я выдержал его взгляд. И снова ощутил собственную уязвимость, какую почувствовал в тот миг, когда увидел на своей одежде круглую желтую нашивку. Мы с Лодовико почти не смотрели друг на друга.

— Неужели? — отозвался я. При этом я чуть поклонился, словно говоря: «Всегда к вашим услугам».

Лодовико снова улыбнулся, так натужно, что лицо превратилось в гримасу.

Я чувствовал, как кровь шумит в ушах. И с усилием сохранял спокойствие.

— Вот ты когда-нибудь любил женщину, которая была тебе недоступна? — спросил он.

Я на мгновение задумался, не зная, как лучше ответить и стоит ли отвечать.

Я вспомнил о Лионе. Вряд ли стоит думать сейчас о ней, здесь, рядом с этим странным юношей.

— Я буду молиться за выздоровление твоего брата, — внезапно произнес я, неуверенно, с запинкой. — Буду молиться, чтобы он выздоровел прямо сегодня. Между прочим, такие чудеса иногда случаются. Он может совершенно неожиданно оправиться даже от такой тяжелой болезни.

Лодовико зловеще хмыкнул. Улыбка исчезла с его лица. Теперь он смотрел на меня с неприкрытой ненавистью. И, боюсь, я смотрел на него точно так же.

Он понял. Он понял, что я все знаю о нем и о том, что он сделал.

— Подобные выздоровления случаются, — настаивал я. Я боролся с собой. — В конце концов, Господь может все.

Лодовико снова внимательно посмотрел на меня, и на этот раз его лицо просто дышало злобой.

— Я бы не особенно надеялся, — проговорил он негромко, но твердо. Он выпрямился в кресле, как будто бы набираясь сил от своих слов. — Мне кажется, Никколо все равно умрет. И на твоем месте я ушел бы отсюда раньше, пока вас, иудеев, не обвинили в его смерти. И не возражай мне. Разумеется, я ни в чем тебя не подозреваю, однако если ты достаточно умен, то оставишь Виталя расхлебывать все одного. Ты прямо сейчас выскользнешь из дома и отправишься восвояси.

За свою жизнь я пережил немало мерзких и страшных моментов. Однако еще ни разу я не наблюдал, чтобы от человека так ощутимо веяло злобой, как веяло сейчас от Лодовико.

Чего ждет от меня в такой ситуации Малхия? Что я могу сделать для этого человека? Я тщетно пытался вспомнить, что говорил мне Малхия о трудностях, с какими я столкнусь здесь, о самой сути моего задания, — я не смог припомнить ни его слов, ни собственных целей.

На самом деле я жаждал прикончить Лодовико. Охваченный ужасом из-за подобных мыслей, я попытался скрыть их. Но мне все равно хотелось его убить. Хотелось схватить пригоршню этих смертельно опасных черных семян и силком впихнуть Лодовико в рот. Должно быть, я сейчас сгорю от стыда за собственные мысли: вместо того чтобы стать ответом на чьи-то молитвы, я сам рассуждаю как каком-нибудь диббук. Я сделал глубокий вдохи заговорил как можно спокойнее:

— Твоего брата еще возможно спасти. Он может начать поправляться с этого самого дня.

В глазах Лодовико загорелся какой-то не поддающийся наименованию огонек, а затем он снова окаменел, уже не стараясь скрыть враждебность:

— Ты просто дурак, если задержишься здесь хотя бы еще на миг, — проговорил он шепотом.

Я на секунду уставился в пол, быстро сказал про себя коротенькую молитву и проговорил вслух как можно мягче и деликатнее:

— Я буду молиться о выздоровлении твоего брата.

А затем ушел со двора.

7

Я вывел Виталя из комнаты больного в коридор.

— Твой друг действительно отравлен, и яд этот очень опасен. Попробуй скормить икру бродячей собаке, и она погибнет прямо у тебя на глазах.

— Но кто это делает?

— Мне неприятно говорить об этом, но отравитель — брат нашего пациента. Только ты не сможешь обвинить его публично. В подобное обвинение никто не поверит. А сделать нужно вот что. Немедленно прикажи, чтобы больному дали молока, и как можно больше. Настаивай на том, что только белая пища способна укрепить его дух. Ничего, кроме белой пищи, в которой сразу заметно инородное вкрапление.

— Думаешь, это поможет?

— Знаю, что поможет. Яд взят с дерева, которое растет в оранжерее внизу. Черные семена. Они пачкают все, к чему прикасаются. Черные семена от пурпурных цветков.

— О, мне знаком этот яд! — воскликнул Виталь. — Он из Бразилии. Там это дерево называют Багровой Смертью. Я читал о нем в медицинских книгах на иврите. Сомневаюсь, что доктора, читающие только на латыни, знают об этой отраве. Сам я никогда не видел яда воочию.

— А я видел! Говорю тебе, на дереве в оранжерее этого яда огромный запас. И он настолько опасен, что собрать семена без перчаток невозможно, мне потребуется для них кожаный мешочек.

Виталь поспешно вынул из кармана туники такой мешочек, вытряхнул из него золото, переложив в кошель, и отдал мешочек мне.

— Вот, держи, сумеешь теперь собрать семена? И не узнает ли наш подозреваемый, чем ты занимаешься?

— Не узнает, если ты отвлечешь его внимание. Позови синьора Антонио. Позови Лодовико. Настаивай на том, чтобы они оба выслушали тебя. Скажи, что, по твоему мнению, черная икра не помогает пациенту. Скажи, что больной должен принимать молоко. Настаивай на том, что молоко успокоит желудок и впитает в себя все вредоносные вещества, которые терзают тело Никколо. Скажи, что лучше всего подошло бы женское молоко. Но и коровье сгодится, и козье тоже, и еще сыр, белый сыр самого лучшего качества.

Чем больше удастся проглотить больному, тем лучше. А я пока займусь источником отравы.

— Но как я объясню, откуда мне известно все это?

— Скажешь, что ты молился, глубоко задумался, и тебя осенило: все неприятности начались с того момента, как больному стали давать икру.

— Так оно и было, это чистая правда!

— Настаивай на том, чтобы больного напоили молоком. Любящий отец не увидит в молоке ничего подозрительного. И никто другой не увидит. Я же тем временем вернусь в оранжерею и соберу как можно больше ядовитых семян. Правда, нам неизвестно, сколько их успел запасти для своих целей убийца. Полагаю, что немного. Семена слишком ядовиты. Он наверняка собирал маленькими порциями, когда возникала нужда.

Лицо Виталя потемнело. Он покачал головой.

— Ты утверждаешь, что это делал Лодовико.

— Я в том уверен. Но сейчас главное — дать больному молока.

Я поспешил вниз, в маленький двор. Ворота оказались заперты. Я осторожно попытался отжать створку, но у меня ничего не получилось. Единственный выход — сбить замок, однако этого делать не стоит.

Ко мне подошел один из многочисленых слуг, морщинистый старик, одежда на котором больше походила на обноски. Он тихо спросил, не может ли чем помочь.

— Где синьор Лодовико? — поинтересовался я, делая вид, будто бы просто искал молодого хозяина.

— С отцом и священниками.

— Священниками?

— Мне хотелось бы предостеречь вас, — зашептало это худосочное беззубое существо. — Уходите из этого дома, пока еще есть возможность.

Я внимательно поглядел на слугу, но он лишь затряс головой и удалился, бормоча что-то себе под нос, а я остался стоять перед запертыми воротами. В глубине двора я видел яркие пурпурные цветки, которые собирался оборвать. Понятно, что сейчас уже нет времени на исполнение задуманного плана. К тому же это, возможно, далеко не лучший план.

Когда я снова оказался в передней перед спальней Никколо, вошел синьор Антонио с двумя пожилыми священниками в длинных черных сутанах и с поблескивающими на груди распятиями. Лодовико держал отца под руку. Он опять заливался слезами, но, заметив меня, бросил в мою сторону взгляд, острый, словно кинжал.

Он даже не пытался принять радушный вид. Более того, на лице молодого человека было написано торжество. И священники поглядели на меня с нескрываемым подозрением, а вот синьор Антонио, кажется, был сильно озабочен.

Из-за двери я слышал, как Виталь приказывал кому-то вынести икру вон. Другой человек принялся ему возражать, Никколо тоже заспорил, но я не расслышал всего, что было сказано.

— Молодой человек, — обратился ко мне синьор Антонио, — пойдешь с нами.

Вслед за ним шли еще два человека, это были вооруженные стражники. У каждого за поясом виднелся кинжал, а у одного был меч.

Я первым вошел в спальню больного. С Виталем спорил Пико, а икра так и стояла на прежнем месте.

Никколо лежал с полузакрытыми глазами, губы у него пересохли и потрескались. Каждый вдох давался с трудом.

Я молился, чтобы мы успели со своей помощью.

Стражники встали у стены за креслом, в котором я сидел, играя на лютне. Все остальные столпились у постели.

Синьор Антонио окинул меня долгим взглядом, а затем посмотрел на Виталя. Что до Лодовико, тот все это время заливался слезами, очень убедительно, как и прежде.

— Проснись, сынок, — позвал синьор Антонио. — Проснись, выслушай правду из уст своего брата. Боюсь, молчать больше нельзя, и, лишь высказав все вслух, мы сумеем избегнуть несчастья.

— В чем дело, отец? — спросил больной. Он казался еще слабее, чем раньше, хотя икра стояла нетронутая там, где ее поставили.

— Говори, — велел синьор Антонио Лодовико.

Молодой человек замялся, утер слезы шелковым носовым платком, а затем произнес:

— У меня нет иного выбора, я должен рассказать, что Витяль, наш доверенный друг, наш названый брат, наш компаньон, на самом деле околдовал моего брата! Никколо резко сел, выказав такую силу, какой я до сих пор не наблюдал в нем.

— Как ты смеешь говорить такое? Ты же знаешь, что мой друг не способен на подобную низость. Как околдовал и чего ради?

Лодовико снова зарыдал и, раскинув руки, развернулся к отцу.

— Это мне неведомо, сынок, — проговорил Антонио, — но Виталь горячо заверял меня, что станет присматривать за домом, где живет сейчас. За домом, в котором я поселил его, пока ты болен, за домом, что я предназначил в дар тебе и твоей невесте. Виталь призвал злобного духа, который исполняет его поручения, и посредством этого злобного духа он довел тебя до тяжелой болезни, чтобы ты умер, а дом достался ему одному. Об этом он молился своему Богу. Он молился об этом, а Лодовико случайно подслушал его молитвы.

— Это ложь! Я не молился ни о чем подобном, — возмутился Виталь. — Я живу в доме по вашей просьбе, по вашей же просьбе привожу в порядок старинную библиотеку, разбираю древние манускрипты на иврите, оставшиеся от того старика, который жил в доме раньше. Но я никогда не молился злому духу, не просил его ни о какой помощи, и мне и в голову не пришло бы причинить подобное зло моему лучшему другу.

Виталь с недоверием глядел на Антонио.

— Как вы можете обвинять меня в подобном преступлении? Неужели вы думаете, что в надежде заполучить палаццо, который я мог бы купить за свои деньги, я вдруг пожертвовал бы жизнью самого близкого друга? Синьор, вы просто убиваете меня!

Синьор Антонио внимательно выслушал его, как будто бы еще не приняв ничьей стороны.

— Но разве в этом доме нет синагоги? — вопросил один из священников, тот, что выше ростом и, судя по виду, старше.

У него были темные волосы с проседью и острые черты лица. Но в выражении лица не наблюдалось жестокости. — Разве там, в Ковчеге, не обнаружились свитки с вашей Торой?

— Все это там есть, это правда, — подтвердил Виталь. — И все это уже было там, когда я переехал. И всем известно, что вещи остались от иудея, который жил в доме раньше. Двадцать лет эти свитки пролежали под слоем пыли.

При этих словах синьор Антонио как будто пришел в сильное волнение. Однако ничего не сказал.

— И ты никогда не использовал найденные манускрипты, чтобы творить злые молитвы? — спросил второй священник, более робкий с виду, зато теперь дрожавший от плохо скрываемого возбуждения.

— Я могу признаться перед всеми, что не использовал свитков в своих молитвах, — проговорил Виталь. — Если говорить откровенно, то я скорее гуманист, поэт и врач, чем правоверный иудей. Простите меня, но я не молился над свитками. Я хожу в синагогу с друзьями на субботнюю молитву, вы знаете моих друзей, они известны всем, это уважаемые в городе люди.

— Ага, — произнес старший священник. — Значит, ты утверждаешь, что не произносил священных и благочестивых молитв над этими странными книгами, и нам следует считать их сакральными книгами иудеев, а вовсе не непонятными, нечестивыми свитками с заклинаниями и тайными знаниями?

— Ты отрицаешь, что совершал подобные преступления? — спросил второй священник.

— Почему вы меня обвиняете? — воскликнул Виталь. — Синьор Антонио, я люблю вас. Я люблю Никколо. Я люблю его будущую жену как родную сестру. Вы еще со времен Падуи стали для меня настоящей семьей.

Синьор Антонио был заметно тронут, однако держался невозмутимо, как будто выдвинутые обвинения требовали от него твердости духа.

— Виталь, отвечай мне правду, — велел он. — Ты околдовал моего сына? Ты произносил над ним непонятные заклинания? Приносил ли ты клятвы врагу рода человеческого, предлагая ему смерть христианина с какой-то темной целью?

— Никогда, ни разу в жизни я не обращался к врагу ни с единым словом! — ответил Виталь.

— Тогда почему мой сын так ужасно болен? Почему он угасает день ото дня? Почему он так терзается и почему демон в эту самую минуту беснуется в твоем доме, как будто с нетерпением ожидая, когда ты исполнишь его мрачное поручение?

— Лодовико, это ты сделал? — спросил Виталь. — Ты убедил в подобных глупостях всех, кто пришел сейчас сюда?

— Позвольте мне сказать, — вмешался я. — Я для вас человек чужой, однако мне не чужды причины, вызвавшие хворь вашего сына.

— Но кто ты такой, чтобы мы выслушивали твое мнение? — спросил пожилой священник.

— Я путешествую по миру, изучаю естественные науки, растения и редкие цветы, даже яды, чтобы находить от них противоядие.

— Замолчи! — выкрикнул Лодовико. — Как ты смеешь вмешиваться в семейные дела! Отец, прикажи музыканту уйти. Он же просто прислужник Виталя.

— Не совсем так, синьор Антонио, — возразил Виталь. — Этот человек многому меня научил. — Он обернулся ко мне, и я прочел написанный на его лице страх и неприкрытое сомнение, что все, рассказанное мною, может оказаться неправдой, ведь теперь исход дела зависит только оттого, насколько верны мои слова.

— Синьор, — обратился я к отцу семейства. — Вот перед вами стоит черная икра.

— Из папского дворца! — вставил Лодовико. И разразился потоком слов, пытаясь заглушить меня. Но я не сдавался.

— Вы видите перед собой икру! — повысил я голос. — Она черная, соленая на вкус. Вы и сами прекрасно знаете, какая она. Так вот, уверяю вас, если вы съедите четыре, возможно, пять ложечек, то уже скоро побледнеете и покроетесь липким потом, как и ваш сын. Более того, человек преклонных годов, как вы, может даже сразу умереть от такого количества.

Оба священника уставились на небольшой серебряный поднос с блюдцем икры, и оба инстинктивно отодвинулись подальше.

— Синьор, — продолжал я. — В вашей оранжерее, позади большого двора, имеется растение, известное в Бразилии под именем Багровая Смерть. И я утверждаю, что одного черного семечка этого растения довольно, чтобы довести человека до серьезной болезни. А постоянное употребление этих семян, размолотых и подмешанных в соленую пищу, наверняка приведет человека к гибели.

— Я тебе не верю! — прошептал старик. — Кто пошел бы на такое преступление?

— Ты лжешь! — выкрикнул Лодовико. — Изобретаешь нелепую ложь, чтобы защитить своего покровителя, и кто знает, в каких грехах замешаны вы оба!

— Тогда отведай икры, — предложил я. — Только съешь не одну маленькую ложечку, какой пытался накормить брата, а съешь все. И мы увидим, как правда выйдет наружу. Но если и этого недостаточно, я могу отвести вас вниз и показать растение, доказав его смертоносную силу. Найдите какое-нибудь бродячее животное с римских улиц и скормите ему семена растения, и вы увидите, как несчастное создание задрожит и немедленно скончается у вас на глазах.

Лодовико выхватил из рукава кинжал.

Священники тут же принялись кричать, чтобы он успокоился, держал себя в руках, не валял дурака.

— Неужели ты собираешься есть икру кинжалом? — удивился я. — Возьми серебряную ложечку. Так будет удобнее.

— Все сказанное этим человеком — ложь! — закричал Лодовико. — Кто из живущих под этой крышей сделал бы такое с моим братом? Кто посмел бы? А эта икра с кухни самого святейшества папы. Это просто омерзительная ложь!

Наступила тишина, как будто кто-то внезапно прозвонил в колокол.

Синьор Антонио внимательно разглядывал своего незаконнорожденного сына, который по-прежнему стоял передо мной, сжимая кинжал. Я почти не смотрел на него, застыв в прежней позе с лютней за плечом. Что же касается Виталя, молодой доктор побледнел, его била дрожь, он был готов разразиться слезами.

— Зачем ты это сделал? — спросил синьор Антонио негромко, его вопрос явно адресовался Лодовико.

— Я ничего не делал! Нет у нас такого растения!

— Неправда, такое растение есть, — возразил старик. — И это ты принес его в дом. Я помню. Его пурпурные цветки невозможно забыть, увидев однажды.

— Это подарок кого-то из наших бразильских друзей, — произнес Лодовико. Он казался уязвленным в самое сердце и опечаленным. — Прекрасное цветущее деревце для сада с прекрасными цветками. Я ни от кого не прятал растение. И мне ничего не известно о его силе. Да и кому известно? — Он поглядел на меня. — Вот ты знаешь! — бросил он мне. — И твой друг-иудей, Виталь, главный в вашем заговоре, знает. Вы же оба поклоняетесь сатане! Наверное, сам сатана рассказал вам, на что способно это растение? Если моя икра и опасна, то только из-за того яда, который вы добавили в нее. — Он снова зарыдал в три ручья, что так хорошо ему удавалось. — Как это мерзко, сделать такое с моим братом!

Синьор Антонио покачал головой. Он не сводил глаз с Лодовико.

— Нет, — проговорил он шепотом. — Никто из них не делал ничего подобного. Это ты принес дерево. И ты принес в дом икру.

— Отец, они чернокнижники, эти люди. Они злодеи!

— Они ли? — переспросил синьор Антонио. — И кто же из наших бразильских друзей прислал нам в дар такое необычное растение? Сдается мне, что ты сам купил его уже в Риме, принес в дом и поставил рядом со своим письменным столом, за которым сочиняешь и делаешь переводы.

— Да нет же, это подарок! Я только не помню, когда он прибыл.

— Зато помню я. И было это совсем недавно, именно в то самое время, когда ты, сын мой Лодовико, горячо проникся идеей, будто бы черная икра восстановит угасающие силы брата.

Все это время Никколо с тревогой наблюдал за происходящим. Он смотрел влево, на отца, вправо, на брата, на священников, когда они вставляли свои вопросы. Пока говорил я, он не сводил с меня пронзительного, полного ужаса взгляда.

И теперь он подался вперед и взял в дрожащую руку блюдечко с икрой.

— Не надо, не трогай! — воскликнул я. — Не подноси близко к лицу. От нее щиплет глаза. Ты же помнишь?

— Я тоже помню, — сказал синьор Антонио.

Один из священников протянул руку к блюдцу, но Никколо уже поставил его на парчовое покрывало на кровати и теперь глядел на икру так, словно это было живое существо, словно перед ним играло пламя свечи.

Он взял в руку серебряную ложечку.

Отец неожиданно выхватил у него ложку, опрокинув блюдце, икра вывалилась на покрывало, оставив на ткани черное пятно.

Лодовико, не сумев совладать с собой, отпрянул от постели, когда икра рассыпалась. Он инстинктивно отскочил назад. И только тогда понял, что наделал. Он взглянул на отца.

В руке юноша по-прежнему сжимал кинжал.

— Ты думаешь, это я виноват? — с нажимом спросил он у отца. — Уверяю тебя, в икре нет никакого яда. А это просто пятно, которое запросто отстирают прачки. Но никакого яда нет!

— Идемте со мной в оранжерею, — предложил я. — Я покажу вам дерево. Найдите животное, какое не жалко. Я покажу вам, на что способен этот яд. Я покажу, как сильно пачкаются смертоносные семена и как легко спрятать их в черной икре.

Вдруг Лодовико кинулся на меня с кинжалом. Я умел защищаться: ударив его по кисти ребром ладони, я выбил кинжал, и тогда Лодовико голыми руками вцепился мне в горло. Я выбросил вверх руки и резко развел в стороны, вынуждая противника разжать пальцы этим внезапным и сильным движением.

Он отшатнулся назад, смущенный моими простыми приемами. Хотя в наше время, когда боевым искусствам учат даже детей, они никого бы не удивили. Мне стало стыдно за свое горячее желание подраться с Лодовико.

Один из стражников взялся за кинжал.

Лодовико стоял, дрожа всем телом, затем, преисполненный отчаяния, он провел пальцами по пятну на покрывале, собрал несколько икринок и положил в рот.

— Вот, смотрите, говорю вам, меня оклеветали! Меня оговорили злобные иудеи, они желают моей гибели по одной-единственной причине: мне известно об их преступлении, о том, что они сделали с Никколо.

Лодовико облизнул губы. Он проглотил крохотную порцию икры, поэтому ему не составило труда скрыть действие яда.

Снова наступила гробовая тишина. И эту тишину внезапно нарушил Никколо.

— Брат, — прошептал он. — Все это случилось из-за Летиции?

— Ложь! — громко запротестовал Лодовико. — Как ты мог такое подумать?

— Если бы я только знал, — проговорил Никколо. — Ведь кто она для меня? Всего лишь одна из множества красивых девушек, на которых можно жениться. Если бы я только знал…

Синьор Антонио смотрел на Лодовико горящими глазами.

— Из-за Летиции? — шепотом переспросил он.

— Уверяю тебя, иудеи околдовали его. Говорю же, это они подложили отраву в икру, я ни в чем не виноват! — Лодовико рыдал, он был вне себя от злости, он что-то шептал и бормотал себе под нос и наконец проговорил: — Это он, Виталь, принес в дом растение. Теперь я вспомнил. Иначе откуда ему и его приятелю узнать о силе яда? Говорю тебе, вот он, этот Тоби, сам во всем признался.

Старик лишь скорбно покачал головой.

— Идемте, — произнес синьор Антонио. Он жестом велел вооруженным стражникам взять Лодовико под руки. Затем старик взглянул на меня. — Проводи нас в оранжерею и покажи источник яда.

8

Лицо молодого человека подергивалось от злости. Та же самая артистичность, какая недавно помогала Лодовико с такой легкостью изображать скорбь, теперь обратила его лицо в маску гнева. Он отпихнул от себя вооруженных стражей и шел сам, высоко подняв голову, пока мы спускались во двор и входили, все, кроме, разумеется, Никколо, в оранжерею.

Дерево в кадке стояло на прежнем месте, и я показал мелкие черные семена, уже успевшие упасть на землю. Показал наполовину увядшие цветки, в которых зрел яд.

Кого-то из слуг послали найти бродячую собаку, и скоро на широкой лестнице раздался цокот когтей обреченного животного.

Виталь с ужасом смотрел на багровые цветки. Синьор Антонио удостоил их лишь беглого взгляда, а оба священника холодно взирали на нас с Виталем, как будто это все-таки мы были виноваты в произошедшем.

Пожилая служанка, испуганная и недоумевающая, поставила глиняную миску перед несчастным, умирающим с голоду псом и пошла за водой.

Я снова натянул перчатки, которые снял, собираясь играть на лютне, и с помощью кинжала Лодовико собрал семена в кучку, затем огляделся по сторонам, ища, чем бы их измельчить. В моем распоряжении имелась только рукоять кинжала.

И я воспользовался ею, чтобы растереть семена в порошок, добрую щепотку которого бросил в миску с водой. Добавил еще щепоть и еще.

Животное с жадностью вылакало воду, облизало миску, после чего немедленно забилось в судорогах. Собака завалилась набок, затем перевернулась на спину и задрожала в агонии. Спустя миг она начала коченеть, а глаза остекленело уставились в пустоту.

Все наблюдали за этой сценой с ужасом и омерзением, все, включая меня.

Зато Лодовико пришел в ярость, он окинул пронзительным взглядом священников, отца, затем собаку.

— Клянусь, я ни в чем не виноват! — объявил он. — Вот иудеи знают о яде. Иудеи и принесли его сюда. Да это же сам Виталь, этот жид, притащил растение в дом…

— Ты опровергаешь собственные слова, — произнес Антонио. — Ты лжешь. Ты запинаешься. Ты, словно трус, умоляешь поверить тебе!

— Говорю же, я не причастен к этому преступлению! — в отчаянии выкрикнул Лодовико. — Иудеи околдовали меня, как околдовали моего брата. Если это сделал я, то сделал во сне, и я ничего об этом не помню. Это во сне я ходил и исполнял все, что они мне приказывали. Что ты знаешь об этих иудеях? Ты рассуждаешь об их священных книгах, но что тебе известно об этих книгах? Разве не их черные книги толкнули меня на преступление? Разве не ярость того демона, который прямо сейчас беснуется в проклятом доме?

— Синьор Антонио, — заговорил пожилой священник, тот, у которого было строгое, но не злое лицо. — Об этом демоне тоже необходимо поговорить. Даже на улице слышно, как он завывает. Разве случившееся не может быть вызвано демоном? Я уверен, что может.

У Лодовико наготове была тысяча оправданий: да, это виноват демон, да, он действовал, подчиняясь его злобной воле, ведь никто и помыслить не мог, насколько силен демон, и так далее.

Однако суровому Антонио не нужно было ни одного из них. Он смотрел на незаконнорожденного сына, и на лице его была написана неизбывная скорбь, однако он не пролил ни слезинки.

— Как же ты мог? — шепотом спросил он.

Внезапно Лодовико вырвался из рук стражников, которые стояли по бокам от него, почти не удерживая.

Юноша кинулся к дереву с пурпурными цветками и выгреб из кадки горсть черных семян. Он схватил столько, сколько поместилось в руку.

— Остановите его! — выкрикнул я. Бросился на Лодовико, оттолкнул назад, но молодой человек поднес ладонь к губам раньше, чем я успел ему помешать, и впихнул в раскрытый рот пригоршню земли с семенами. Я ударил его по руке, но было поздно.

Стражники кинулись к нему, вслед за ними — отец.

— Надо вызвать у него рвоту, — с отчаянием в голосе проговорил Виталь. — Пустите меня к нему, разойдитесь.

Но я понимал, что все это уже бесполезно.

Я отошел в сторону, охваченный горем. Как я допустил, чтобы такое произошло! Какой кошмар! Ведь именно это я хотел сделать с Лодовико, представляя себе, как хватаю горсть семян и запихиваю ему в рот, и вот он сам осуществил мою зловещую мечту. Как же я позволил ему совершить такое чудовищное деяние? Почему не нашел никакого способа отвратить его от цели?

Лодовико поглядел на отца. Он задыхался и вздрагивал. Стражники попятились, один лишь синьор Антонио поддержал Лодовико, когда тот забился в судорогах, оседая на пол.

— Господь Милосердный! — зашептал синьор Антонио. И я вместе с ним.

«Господь Милосердный! Смилуйся над его бессмертной душой. Отец наш Небесный, прости ему его безумие».

— Колдовство! — проговорил умирающий, и вместе с последним словом изо рта вырвалась слюна, смешанная с грязью. Стоя на коленях, Лодовико упал головой вперед, лицо его исказилось, и все тело забилось в конвульсиях.

Затем он перекатился на бок, только ноги все еще подрагивали, а исказившееся лицо окоченело, как до того окоченел несчастный бездомный пес.

А я, я, живущий через сотни лет от этого мгновения, в далеком краю, сам использовавший этот яд против многих, мог только стоять и беспомощно смотреть на мертвое тело. Какая чудовищная ошибка, что я, посланный сюда в ответ на молитвы, спровоцировал самоубийство.

Все мы стояли молча.

— Он был моим другом, — прошептал Виталь.

Когда старик начал подниматься, Виталь подхватил его под локоть.

В воротах появился Никколо. Он стоял, не произнося ни звука, в длинной белой ночной рубахе, с босыми ногами, и, дрожа, глядел на тело брата.

— Уходите, все уходите, — велел синьор Антонио. — Оставьте меня наедине с сыном. Оставьте меня.

Однако пожилой священник не спешил уходить. Он был потрясен не меньше, чем все остальные, однако собрался с силами и проговорил негромко, с негодованием в голосе:

— Но не допускаете ли вы хотя бы на миг, что здесь замешана черная магия? Что ваши сыновья попали в столь плачевное положение из-за вмешательства иудеев?