Профессионалки были товарищами по борьбе и воплощали превозносимый до небес идеал новой турчанки, за который ратовала верхушка партии реформаторов. Эти женщины стали частью новой прогрессивной прослойки, среди них появились адвокаты, судьи, администраторы, служащие, ученые. В отличие от своих запертых дома матерей, они имели все возможности подняться по социальной, экономической и культурной лестнице, но только ценой потери сексуальности и женственности. В большинстве случаев они одевались в костюмы целомудренных, скромных и политически лояльных цветов: коричневые, черные и серые. Они коротко стриглись, не пользовались косметикой и не носили украшений. И всякий раз, когда жены начинали хихикать в идиотской бабской манере, профессионалки крепко вцеплялись в свои кожаные сумочки, словно обязались любой ценой хранить спрятанную в них сверхсекретную информацию.

Жены, напротив, приходили на приемы в атласных вечерних платьях самых женственных, невинных и беззащитных цветов: белых, нежно-розовых и бледно-голубых. Они не особенно жаловали профессионалок, считая их, скорее, товарищами, а не женщинами. А товарищи, в свою очередь, были склонны видеть в них содержанок, а не законных супруг. В общем, обе категории считали друг друга неправильными женщинами.

Всякий раз, когда между женами и профессионалками нарастало напряжение, Петит-Ma, не относившая себя ни к тем ни к другим, делала служанке незаметный знак, и та подавала хрустальные рюмки с мятным ликером и серебряные тарелочки с засахаренным миндалем. Она обнаружила, что только это сочетание могло волшебным образом успокоить каждую из присутствовавших женщин, к какому бы лагерю она ни относилась.

Апофеозом вечера был момент, когда Реза Селим Казанчи приглашал жену и просил поиграть для уважаемых гостей. Петит-Ma никогда не отказывалась. Кроме сочинений западных композиторов, она играла исполненные страстного патриотизма гимны. Гости награждали ее одобрительными возгласами и аплодисментами. Особенно в 1933 году ей приходилось снова и снова играть написанный к десятой годовщине «Марш Республики». Этот гимн был повсюду, его эхо настигало людей даже во сне, а младенцы в колыбелях засыпали под его бодрые звуки.

Таким образом, пока общественная жизнь турецких женщин претерпевала коренные изменения в результате череды социальных реформ, Петит-Ma наслаждалась частной независимостью в стенах своего дома. Она все так же увлекалась игрой на фортепиано, но этим ее затеи не ограничились. Она учила французский язык, писала рассказы, которым, впрочем, не суждено было выйти в печать, овладевала различными техниками масляной живописи, наряжалась в блестящие туфельки и атласные бальные платья, таскала мужа на танцы, устраивала безумные вечеринки и ни одного дня не занималась домашним хозяйством.

Реза Селим Казанчи всегда беспрекословно выполнял все, чего бы ни потребовала его задорная маленькая жена. Он был очень уравновешенным и достойным человеком, никогда не терял самообладания, был наделен глубоким чувством справедливости и с величайшим уважением относился к окружающим. Но, как часто бывает с такими цельными людьми, раз сломавшись, они потом не могут склеиться. Была только одна тема, заставлявшая Резу Селима показывать себя не с самой лучшей стороны: его первая жена.

Даже годы спустя, когда Петит-Ma случайно cпрашивала что-то о первой жене, Реза Селим Казанчи погружался в молчание и, что было ему совсем несвойственно, глядел мрачно и хмуро.

– Что это за женщина, которая может вот так бросить маленького сына? – морщился он с отвращением.

– Но разве ты не хочешь узнать, что с ней случилось потом? – как-то раз спросила Петит-Ma.

Она подобралась поближе, села к мужу на колени и стала нежно гладить его бороду, словно лаской хотела незаметно склонить к ответу.

– Меня совершенно не интересует судьба этой шлюхи, – холодно отрезал Реза Селим Казанчи.

Он даже не подумал о том, что надо ради Левента говорить немного потише, ведь мальчик мог услышать, как поливают грязью его мать.

– Она убежала с другим мужчиной? – не отступала Петит-Ma, понимая, что перебарщивает, но решив, что только так сможет определить для себя границы допустимого.

– И чего ты суешь нос не в свое дело? – резко ответил Реза Селим Казанчи. – Что, собираешься пойти по ее стопам?

Так Петит-Ma определила границы. Не считая моментов, когда заходила речь о бывшей жене, жизнь их в последующие годы протекала в мире и спокойствии. Они были довольны и счастливы. Вот уж точно редкий случай, особенно если принять во внимание, что окружавшие их семьи не были ни счастливы, ни довольны. Родственники, друзья и соседи завидовали их благоденствию и не упускали случая осудить их жизнь и к чему-нибудь прицепиться. Проще всего было придраться к тому, что у них нет детей. Многие уговаривали Резу Селима Казанчи взять, пока еще не поздно, другую жену. Но поскольку новое гражданское законодательство запрещало многоженство, ему надо было сначала развестись с этой, по всеобщему убеждению, или бесплодной, или строптивой. Но Реза Селим Казанчи оставался глух к подобным советам.

А когда он вдруг совершенно неожиданно умер, как это из поколения в поколение случалось с мужчинами в роду Казанчи, Петит-Ma впервые в жизни поверила в дурной глаз. Она была убеждена, что это злые взгляды окружающих проникли сквозь стены их безмятежного дома и убили ее мужа.

Сегодня она едва ли помнила все это. И когда ее тоненькие морщинистые пальцы нежно касались клавиш старого пианино, дни, прожитые с Резой Селимом Казанчи, мелькали где-то вдалеке, словно обманчивый свет старого маяка, только сбивающий ее с курса среди бурных вод «альцгеймера».



В недавно отремонтированной квартире с видом на Галатскую башню, в квартале, где улицы никогда не спали, а булыжники хранили множество тайн, в лучах заката, отраженного в окнах обветшалых домов, под крики чаек Асия Казанчи сидела на диване, неподвижная и голая, словно статуэтка, впитавшая талант художника, изваявшего ее из глыбы мрамора. Душа ее уносилась в мир грез, а только что втянутый густой дым змеился внутри, обжигая легкие и веселя сердце, пока она не выдохнула его, медленно и неохотно.

– О чем задумалась, любимая?

– Я занята разработкой восьмого параграфа своего Личного нигилистического манифеста, – ответила Асия, приоткрыв затуманенные глаза.



Параграф 8. Если между твоей личностью и обществом простирается глубокая пропасть, через которую переброшен лишь шаткий мостик, то можно сразу сжечь его и спокойно пребывать на той стороне, где осталась личность; разве что тебя интересует сама пропасть.



Асия еще раз затянулась и задержала в легких дым.

– Давай я сделаю тебе паровозик, – сказал Карикатурист-Пьяница, принимая у нее косяк.

Он наклонился, прижался волосатой грудью к ее груди, а она разинула рот, как голодный слепой птенец. Он выдохнул дым прямо ей в рот, а она вдохнула его жадно, словно, измученная жаждой, сделала долгожданный глоток воды.



Параграф 9. Если бездна внутри зачаровывает тебя больше, чем мир снаружи, вполне можно провалиться в эту бездну, провалиться в себя.



Они проделывали это снова и снова: он выдыхал дым ей в рот, она вдыхала все, до последнего колечка.

– Ну вот, держу пари, тебе полегчало, – проворковал Карикатурист-Пьяница, а на лице у него было написано, что он хочет еще. – Нет лекарства лучше, чем хороший трах и забористый косяк.

Асия прикусила язык и не стала ему возражать. Вместо этого она наклонилась к открытому окну и протянула руки, словно собиралась обнять весь город, во всем его хаосе и великолепии.

Он же тем временем развивал свою мысль:

– Смотри, люди чаще всего переоценивают дерьмовый трах и недооценивают классное…

– Дерьмо… – подсказала Асия.

Карикатурист-Пьяница одобрительно закивал и встал. Шелковые трусы не скрывали намечавшееся пивное брюшко. Он лениво проковылял к проигрывателю и поставил диск Джонни Кэша. Зазвучала одна из ее любимых песен – «Hurt». Поблескивая глазами, он пошел обратно, покачиваясь в такт первым аккордам: «Я поранил себя сегодня, чтобы что-то почувствовать…»

Асия поморщилась, словно ее укололи невидимой иголкой.

– Так жалко…

– Что жалко, милая?

Она уставилась на него страдальческим взглядом широко раскрытых глаз, которые, казалось, должны были принадлежать человеку по крайней мере раза в три старше.

– Полный отстой, – простонала она. – Все эти менеджеры и организаторы, или как они там называются, устраивают европейские туры, или азиатские туры, или все эти туры «ура-перестройка-Советский Союз»… Но мы, стамбульские меломаны, не попадаем в эти географические границы, мы словно проваливаемся в трещины на карте. Знаешь, все дело в геостратегическом положении Стамбула, из-за него у нас и проходит так мало концертов.

– Да уж, нам надо всем встать в ряд на Босфорском мосту и дуть, дуть изо всех сил, чтобы немножко сдвинуть этот город на запад. А если не получится, будем дуть в другую сторону, попробуем взять курс на восток. – Он хохотнул. – Нехорошо болтаться посредине. В международной политике двусмысленное положение не котируется.

Но Асия не слышала его: витала где-то высоко в облаках. Она закурила еще косяк, затянулась запекшимися губами. И глубоко вдохнула безразличие, чтобы не замечать ни его пальцев на своей коже, ни его языка у себя во рту.

– Ну почему было никак не связаться с Джонни Кэшем, пока он был жив… Понимаешь, чувак просто должен был приехать в Стамбул! А так он умер и даже не узнал, какие у него здесь преданные фанаты.

Карикатурист-Пьяница расплылся в ласковой улыбке. Он поцеловал родинку на щеке Асии, нежно погладил шею. Его руки скользнули вниз, и он обхватил ее пышные груди. Поцелуй был дерзкий, неторопливый, но жесткий, почти яростный.

Глядя на нее мерцающими глазами, он спросил:

– Когда теперь встретимся?

– Когда столкнемся в кафе «Кундера», надо полагать, – фыркнула Асия, отстраняясь.

Но он только придвинулся ближе:

– Нет, здесь, в моем доме?

– Ты хочешь сказать, в твоем борделе? – яростно бросила Асия, больше не пытаясь сдерживаться. – Мы же оба прекрасно знаем, что это не твой дом. Твой дом там, где ты уже столько лет живешь с женой. А здесь – твой тайный уголок, куда ты приходишь бухать и трахаться, чтобы жена на узнала. Приводишь сюда телочек – чем моложе, глупее и пьянее, тем лучше.

Карикатурист-Пьяница со вздохом потянулся к стакану ракии и одним глотком выпил половину. Лицо его исказилось таким глубоким страданием, что Асия на секунду испугалась, что он сейчас закричит или заплачет. Она не понимала, как можно сохранять спокойствие, когда тебе так больно.

Но он только произнес каким-то усталым стариковским голосом:

– Иногда ты бываешь так жестока.

В комнате воцарилась жутковатая тишина, только с улицы доносились крики игравших в футбол детей. Судя по громким воплям, кто-то из игроков только что получил красную карточку, и ребята из его команды препирались с судьей.

– Знаешь, Асия, в тебе есть что-то такое темное, – прозвучал, словно издалека, голос Карикатуриста-Пьяницы. – С виду и не скажешь, у тебя же такое милое личико. Но оно есть. У тебя неисчерпаемый потенциал для разрушения.

– Но я же никого не разрушаю, – попробовала защищаться Асия. – Я просто хочу свободы, хочу быть собой… Ну почему меня не оставят в покое?

– Чтобы ты погубила себя еще раньше и еще быстрее? Тебя тянет к саморазрушению, как мотылька к свечке… – (У Асии вырвался нервный смешок.) – Если ты пьешь, то до потери пульса, если что-то критикуешь, то сразу разносишь в пух и прах, если падаешь, то уж катишься вниз на самое дно. Право, я не знаю, как к тебе подступиться. В тебе столько ярости, детка…

– Наверное, оттого, что я безотцовщина, – заметила Асия и снова затянулась. – Я даже не знаю, кто мой отец. Я не спрашиваю, мне не говорят. Иногда мать на меня так смотрит, что я думаю, она узнаёт его в моих чертах, но никогда ничего не говорит. Мы все притворяемся, что отцов вообще не бывает, есть только Отец с большой буквы. Зачем отец, когда на небесах есть Аллах, Он за нами и присматривает. Мы ведь все Его дети, не правда ли? Только не думай, мать на все это не ведется. Уж поверь, я не встречала женщину циничнее. В этом-то и беда. Мы с ней так похожи и так далеки друг от друга.

Она выпустила облачко дыма по направлению к столу из красного дерева, в котором Карикатурист-Пьяница прятал свои лучшие работы, опасаясь, как бы жена не уничтожила их в порыве гнева после очередного скандала. Там же он хранил первые эскизы к «Политику-амфибии» и «Политическому носорогу» – новым сериям скетчей, в которых члены турецкого парламента были представлены в образе разных животных. Он собирался в ближайшее время опубликовать эти рисунки, тем более что суд, приговоривший его к трем годам тюрьмы за изображение премьер-министра в виде волка в овечьей шкуре, постановил отложить исполнение приговора на неопределенный срок. Отсрочку ему дали с условием не повторять ошибку, но именно это он и собирался сделать. Он считал, что бессмысленно бороться за свободу слова, не отстояв сначала свободу шутки.

В углу письменного стола, освещенная золотистым светом изогнутой настольной лампы в стиле ар-деко, стояла огромная деревянная статуэтка ручной работы – Дон Кихот, глубоко задумавшийся над книгой. Асия очень любила эту скульптуру.

– Вся моя семейка – это сборище маньяков чистоты. Надо начисто стереть всю пыль и грязь воспоминаний. Они только и делают, что говорят о прошлом, но это дезинфицированное прошлое. Это у нас, Казанчи, такой способ справляться с проблемами. Если тебя что-то гложет, зажмурься, сосчитай до десяти, пожелай, чтобы этого не было, – и не успеешь и глазом моргнуть, готово, не было ничего, ура! Мы каждый день глотаем таблетку лицемерия.

«Интересно, а что Дон Кихот читает? – вертелось в ее одурманенной голове. – Что там написано на деревянной странице? Может, скульптор нацарапал пару слов?»

Она спрыгнула с дивана и подошла поближе. Увы, деревянная страница была пуста.

Асия сделала еще одну длинную затяжку, вернулась на диван и снова принялась жаловаться:

– Ненавижу всю эту лабуду, «милый сердцу дом родной», унылое подобие счастливой семьи. Знаешь, иногда я завидую своей прабабушке. Ей почти сто лет. Вот бы мне ее болезнь. Милый «альцгеймер», все забываешь.

– В этом нет ничего хорошего, дорогая.

– Может быть, для окружающих и нет, а для тебя очень даже хорошо, – настаивала Асия.

– Ну, обычно это связано.

Но Асия не стала слушать.

– Знаешь, сегодня Петит-Ma впервые за много лет открыла пианино, и я услышала эти нестройные звуки. Так грустно. Она когда-то исполняла Рахманинова, а теперь даже детскую песенку сыграть не может. – Асия на секунду замолчала и задумалась о сказанном; иногда она сначала говорила, а потом думала. – Я вот о чем – это мы понимаем, а она-то нет! – воскликнула Асия с деланым воодушевлением. – «Альцгеймер» не так страшен, как кажется. Что такое прошлое? Кандалы, которые надо сбросить. Это такое тяжкое бремя. Если бы только у меня совсем не было прошлого, если бы я могла быть никем, обнулиться и навсегда остаться на нуле! Легкая, как перышко. Без семьи, без воспоминаний и прочего груза.

– Всем нужно прошлое, – возразил Карикатурист-Пьяница, сделав глоток, а его лицо выражало нечто среднее между печалью и раздражением.

– Я не в счет, мне не нужно!

Асия взяла с журнального столика зажигалку «Зиппо», включила и сразу захлопнула с резким щелчком. Ей понравилось, и она стала проделывать это снова и снова, не подозревая о том, что Карикатуриста-Пьяницу это выводит из себя. Щелк. Щелк.

– Я, пожалуй, пойду, – сказала она, отдала ему зажигалку и осмотрелась в поисках одежды. – Мое семейство возложило на меня важную обязанность. Мы с мамой должны поехать в аэропорт и встретить мою американскую подругу по переписке.

– У тебя что, в Америке есть подруга по переписке?

– Типа того. Эта девочка вдруг как с неба свалилась. Просыпаюсь я как-то утром, а в почтовом ящике письмо, и угадай откуда? Из самого Сан-Франциско. Пишет некая Эми. Говорит, она падчерица моего дяди Мустафы. А мы даже не знали, что у него есть падчерица. И представляешь, какое открытие: оказывается, у его жены это второй брак! Он нам никогда не говорил. У бабушки чуть инфаркт не случился. Ее обожаемый сынок двадцать лет назад женился не на девственнице, нет, что вы, совсем не на девственнице, а на разведенке! – Асия замолчала, чтобы отдать должное заигравшей песне Джонни Кэша «It Ain’t Me Babe», просвистела несколько тактов мелодии, беззвучно, одними губами проговорила слова и продолжила свою речь: – В общем, эта Эми внезапно пишет нам письмо, сообщает, что учится в Аризонском университете, интересуется культурами разных народов и очень надеется когда-нибудь с нами познакомиться и тэ дэ и тэ пэ. А потом вдруг, внимание, сюрприз: «Кстати, я через неделю приезжаю в Стамбул, можно у вас остановиться?»

– Ого! – воскликнул Карикатурист-Пьяница, подлил себе ракии и бросил в стакан три кубика льда. – А она написала, почему вообще сюда собралась? Просто как туристка?

– Понятия не имею, – промычала откуда-то снизу Асия, ползая по полу в поисках под диваном потерянного носка. – Ну, раз она студентка, то, как пить дать, пишет работу типа «Ислам и угнетение женщин» или «Патриархальные практики на Ближнем Востоке». А иначе непонятно, зачем ей останавливаться в нашем дурдоме, где, сам знаешь, одни тетки, когда в городе полно дешевых классных гостиниц. Уверена, она собирается нас всех проинтервьюировать на предмет положения женщин в мусульманских странах и прочего…

– Дерьма! – закончил предложение Карикатурист-Пьяница.

– Совершенно верно! – торжествующе воскликнула Асия, наконец нашедшая свой носок.

Она за секунду надела юбку и рубашку и прошлась щеткой по волосам,

– Так приводи ее как-нибудь в кафе «Кундера», – сказал Карикатурист-Пьяница.

– Я спрошу, но уверена, она скорее уж захочет пойти в музей, – пробурчала Асия, натягивая кожаные ботинки, обвела глазами комнату, проверяя, не забыла ли чего, и вздохнула: – Ну, точно придется с ней повозиться. Дома уже плешь мне проели, хотят, чтобы я всюду ее водила и она могла в достаточной мере восхититься Стамбулом. А потом пела бы ему дифирамбы по возвращении в Америку.

Все окна были открыты, но в комнате все равно пахло марихуаной, ракией и сексом. На заднем плане завывал Джонни Кэш.

Асия взяла сумку и пошла к двери, но Карикатурист-Пьяница преградил ей дорогу. Он пристально посмотрел ей в глаза, взял за плечи и ласково притянул к себе. У него были мешки и синие круги под темно-карими глазами, верный признак пьянства или горя, а может, и того и другого.

– Асия, дорогая моя, – прошептал он.

Она никогда не видела у него такого лица, оно как-то все просветлело от нежности и жалости.

– Странное дело, у тебя внутри столько яда, но, несмотря на этот яд, или, может, как раз благодаря ему, ты для меня совсем особенная, родственная душа, что ли. И я тебя люблю. Я в тебя сразу влюбился, когда ты впервые вошла в кафе «Кундера» и посмотрела тревожным взглядом. Может, тебе все равно, но я скажу. Пока ты не ушла, послушай: эта квартира не бордель, никаких телочек я сюда не вожу. Я сам прихожу сюда, чтобы пить, рисовать и грустить; и чтобы грустить, рисовать и пить; и иногда, чтобы рисовать, грустить и пить… вот и все.

Совершенно ошарашенная, Асия вцепилась в дверную ручку и замерла на пороге. Не зная, куда деть руки, она сунула их в карманы юбки и стала в них что-то перебирать, на ощупь вроде крошек. Она вытащила руки и увидела, что кончики пальцев у нее все в каких-то коричневатых зернышках. Это Петит-Ma положила, чтобы освященные молитвой зерна отвели от девушки дурной глаз.

– Смотри, пшеница. Пшеница… Пше-ни-ца! – повторяла Асия. – Петит-Ma старается защитить меня от всякого зла.

Она протянула зернышки ему, чувствуя, что краснеет, словно выдала какую-то сердечную тайну, и, зардевшись, толкнула дверь. В ней больше не было резкости, чтобы заглушить душевную боль. На пороге она замешкалась с таким видом, будто хотела что-то сказать, но вместо этого просто обняла его и, развернувшись, опрометью бросилась вниз по лестнице. Одолев пять пролетов, она помчалась по улице со всех ног, словно могла убежать от терзавших душу мук.

Глава 8

Кедровые орешки

– Она что, все еще дрыхнет? Почему? – спросила Асия, кивнув в сторону спальни.

Вернувшись из аэропорта, она c ужасом обнаружила, что тетки поставили в ее комнате еще одну кровать и превратили ее единственное прибежище в «комнату девочек». Они сделали так то ли потому, что вечно изобретали новые способы ей насолить, то ли потому, что из этой комнаты открывался самый лучший вид. Наверное, они хотели произвести хорошее впечатление на гостью, а может быть, думали, что это еще одна возможность свести девочек поближе в рамках программы развития дружбы между народами и культурного взаимопонимания.

Асия не испытывала ни малейшего желания делить свое личное пространство с совершенно незнакомым человеком, но не могла возразить им в присутствии гостьи, так что пришлось скрепя сердце согласиться.

Но сейчас ее терпение было на исходе. Мало того что поселили американку к ней в комнату, женщины семейства Казанчи, кажется, решили не приступать к ужину без почетной гостьи. По этой причине, несмотря на то что ужин был подан уже больше часа назад и все, включая Султана Пятого, давно расселись за столом, никто, в том числе Султан Пятый, еще толком не поужинал. Примерно каждые двадцать минут кто-нибудь выходил снова поставить на огонь чечевичный суп или подогреть мясное блюдо, а Султан Пятый всякий раз жалобным мяуканьем провожал источавшие аромат кастрюли, курсировавшие между гостиной и кухней. Так все и сидели, словно приросли к стульям, включили телевизор на самую низкую громкость и переговаривались только шепотом. Тем не менее они между делом прихватывали кусочек то с одного, то с другого блюда, так что все, кроме Султана Пятого, уже съели гораздо больше, чем за обычной трапезой.

– Может, она уже проснулась и стесняется выйти. Давайте я пойду посмотрю? – спросила Асия.

– Дайте девочке поспать, милочка, – подняла бровь тетушка Зелиха.

– Ей надо поспать. Это из-за джетлага. Она же пересекла не только океанические течения, но и часовые пояса, – согласилась тетушка Фериде, не сводя одного глаза с экрана, а другого – с пульта дистанционного управления.

– Ну что ж, хоть кто-то в этом доме может лежать в постели сколько хочет, – проворчала Асия.

В этот самый миг заиграл заводной трек и на экране появилась долгожданная программа: турецкая версия шоу «Ученик». В молчании смотрели они, как турецкий Дональд Трамп выходит из-за ярких атласных занавесок просторного кабинета с прекрасным видом на Босфорский мост. Бросив беглый снисходительный взгляд на две команды, с трепетом ожидающие его указаний, бизнесмен сообщил им задание. Каждая команда, должна была разработать дизайн бутылки для газированной воды, как-то изготовить девяносто девять таких бутылок, а потом побыстрее и подороже продать их в одном из самых роскошных кварталов города.

– Тоже мне испытание! – сказала Асия. – Они бы отправили участников продавать бутылки красного вина в самые ортодоксальные и консервативные районы Стамбула, вот это, я понимаю, задание.

– Тише, тише! – зашикала на нее тетушка Бану.

Ей не нравилось, что племянница постоянно глумилась над верой и религиозными обрядами; в этом отношении было очевидно, что Асия пошла в мать. Но если склонность к святотатству передается генетически по женской линии, как предрасположенность к раку груди или диабету, то какой смысл пытаться ее как-то исправить? И поэтому она лишь еще раз вздохнула.

Но Асия только пожала плечами, теткины переживания ее совершенно не трогали.

– Почему нет? Уж что-то куда более творческое, чем эта тупая турецкая имитация Америки. Заимствованный с Запада технический материал всегда надо сочетать с чертами местной культуры. Это я называю оригинальный Дональд Трамп в турецком стиле. Или, например, пускай велит им продавать в мусульманском квартале расфасованную свинину. Вот это действительно задача не из легких. Так можно будет понаблюдать за развитием маркетинговых стратегий.

Ответить никто не успел, потому что в этот миг, застенчиво скрипнув, распахнулась дверь спальни, и оттуда вышла слегка ошеломленная Армануш Чахмахчян. На ней были выцветшие джинсы и синий свитер, такой длинный и широкий, что полностью скрывал фигуру. Собирая чемоданы, она очень тщательно продумала гардероб и решила взять самые скромные вещи, чтобы не выделяться в таком консервативном месте, как Турция. Когда же в Стамбульском аэропорту ее встретила тетушка Зелиха в вопиюще короткой юбке и на еще более вопиюще высоких каблуках, Армануш несколько опешила. Еще удивительнее было познакомиться с богобоязненной тетушкой Бану, в платке и длинном платье, и узнать, как она благочестиво молится по пять раз на дню. И эти женщины, такие разные внешне и, судя по всему, внутренне, были родными сестрами и жили под одной крышей! Армануш понимала, что над этим парадоксом ей еще придется поломать голову.

– Добро пожаловать! – радостно воскликнула тетушка Бану, но на этом ее запас английских слов иссяк.

Не зная, как себя вести с подошедшей к столу незнакомкой, все четыре тетушки смущенно заерзали, но при этом все четыре улыбались от уха до уха. Султан Пятый, в свою очередь, тут же подскочил к Армануш, обошел ее кругом и, желая узнать, чем пахнет гостья, какое-то время обнюхивал ее тапочки, но довольно быстро убедился, что там нет ничего интересного.

– Извините, пожалуйста, сама не понимаю, как это я проспала так долго, – проговорила Армануш нарочито медленно.

– Конечно, твой организм нуждался в отдыхе после такого долгого перелета, – сказала тетушка Зелиха. Она говорила с довольно сильным акцентом и часто ошибалась с ударением, но, похоже, с легкостью изъяснялась по-английски. – Ты, небось, проголодалась? Надеюсь, тебе понравится турецкая еда.

Тетушка Бану понимала слово «еда» на всех языках мира и поспешила на кухню подогреть чечевичный суп. Султан Пятый спрыгнул с подушки и последовал за ней почти на автопилоте, не переставая клянчить и жалобно мяукать.

Сидя на своем персональном стуле, Армануш впервые осмотрелась. Ее быстрый и опасливый взгляд останавливался на некоторых предметах. Вот резной палисандровый буфет, за стеклянными дверцами которого красовались позолоченные кофейные чашечки, наборы чайных стаканчиков и кое-какой антиквариат; старое пианино у стены; множество ажурных салфеточек поверх кофейных столиков, бархатных кресел и даже на телевизоре; раскачивавшаяся у балконной двери затейливая клетка с канарейкой; картины на стенах – буколический деревенский пейзаж, слишком живописный, чтобы быть сделанным с натуры, календарь на каждый месяц, с фотографиями турецких памятников культуры и красот природы; оберег от дурного глаза; Ататюрк в смокинге, машущий фетровой шляпой невидимой толпе. Комната дышала воспоминаниями, а еще вся горела яркими оттенками синего, бордового и бирюзового, так что казалось, это сияние исходит от какого-то дополнительного источника света, затмевающего лампы и бра.

С растущим интересом разглядывая накрытый стол, Армануш обрадовалась:

– О, как великолепно! Это мои самые любимые блюда! У вас есть и хумус, и бабагануш, и сарма-яланчи… Ой, вы даже чуреки испекли!

– А-а-а, ты что, знаешь турецкий? – поразилась тетушка Бану, входя в гостиную с дымящейся кастрюлей в руках в сопровождении Султана Пятого.

Армануш покачала головой как-то и весело, и серьезно, словно ей было жаль обмануть столь высокие ожидания.

– Нет-нет, к сожалению, я не знаю турецкого языка, но, кажется, знаю язык турецкой кухни.

Последнее тетушка Бану уже не поняла и растерянно обернулась к Асии. Но та явно не собиралась исполнять обязанности переводчицы, увлеченная заданием, которое турецкий Дональд Трамп дал игрокам. На этот раз они должны были постичь глубины текстильной промышленности и разработать новую модель желто-синей формы одной из ведущих команд национальной футбольной лиги. Побеждала модель, выбранная самими футболистами. Асия тоже продумывала собственный план для этой задачи, но решила оставить его при себе, ей вообще не хотелось разговаривать. Если честно, она не ожидала, что американка окажется такой красивой. Впрочем, нельзя сказать, что она в принципе чего-то ожидала, но в глубине души думала – или даже надеялась – встретить в аэропорту этакую тупую блондинку.

Сама не зная почему, Асия очень хотела вступить с гостьей в конфронтацию, но ей не хватало не то чтобы повода, а скорее, запала. Поэтому она просто сидела с замкнутым и отчужденным видом, словно бойкотируя все проявления турецкого гостеприимства.

– Расскажи, как оно там, в Америке? – спросила тетушка Фериде, внимательно осмотрев прическу американки и сделав вывод, что она слишком проста.

Вопрос был настолько абсурдный, что Асия тотчас вышла из себя, хотя и твердо собиралась сохранять индифферентность. Она мученически посмотрела на тетку. Возможно, гостье вопрос тоже показался достаточно бредовым, но она не подала виду, поскольку умела обращаться с тетками.

С полным ртом хумуса Армануш сказала:

– Прекрасно, прекрасно, знаете, у нас большая страна, есть много разных Америк, все зависит от того, где вы живете.

– Спроси ее, как там Мустафа, – потребовала бабушка Гульсум, которая последнюю фразу не поняла вовсе и пропустила мимо ушей.

– У него все хорошо, много работает, – отвечала Армануш, а тетушка Зелиха переводила ее слова мелодичным голосом. – У них чудесный дом и две собаки. Там, в пустыне, потрясающе. И знаете, в Аризоне всегда прекрасная погода, солнце светит…

После того как было покончено с супом и закусками, бабушка и тетушка Фериде снова отлучились на кухню и вернулись, неся на плечах два огромных подноса. Они прошествовали к столу, двигаясь синхронно, покачивая бедрами, словно в восточном танце, и расставили принесенные тарелки.

– О, пилав, – улыбнулась Армануш и подалась вперед, чтобы получше разглядеть тарелки, – а еще туршу и…

– Ого! – хором воскликнули тетки, пораженные тем, как прекрасно их гостья разбирается в турецкой кухне.

Армануш вдруг обратила внимание на самое последнее блюдо.

– О, если бы бабушка это видела! Вот это да, какая вкуснятина, кабурга!

– Ого! – откликнулся восхищенный хор, и даже Асия немного оживилась.

– В Америке много турецких ресторанов? – спросила тетушка Севрие.

– Нет, я, вообще-то, хорошо знаю все эти блюда, потому что в армянской кухне они тоже есть, – медленно ответила Армануш.

Она представилась хозяевам как Эми, падчерица Мустафы, американская девушка из Сан-Франциско, и открывать им другие стороны своей биографии собиралась только после того, как между ними возникло бы какое-то взаимное доверие. Но теперь вот прыгнула с места в карьер. Напряглась, как натянутая струна, но в своих силах была уверена.

Расправив плечи, Армануш окинула взором всех сидевших за столом, чтобы понять, как они отреагировали на ее сообщение. По бессмысленным выражениям их лиц она поняла, что придется немного уточнить.

– Я армянка, ну, американка армянского происхождения.

Эти слова никто не перевел. Они не нуждались в переводе. Все четыре тетушки разом улыбнулись, каждая на свой манер: одна – вежливо, другая – озабоченно, третья – с любопытством и последняя просто приветливо. Но заметнее всех отреагировала Асия. Она оторвалась от шоу «Ученик» и впервые посмотрела на гостью с неподдельным интересом – поняла, что, возможно, та все-таки приехала не для того, чтобы изучать положение женщины в исламе.

– Да? – заговорила наконец Асия, опершись локтями на стол и подавшись вперед. – А скажи, правда, что «System of а Down» нас ненавидит?

Армануш растерянно заморгала, не имея ни малейшего понятия, о чем речь. Мельком оглянувшись, она поняла, что не одинока в своем недоумении: у тетушек тоже был крайне озадаченный вид.

– Это такая рок-группа, – пояснила Асия, – мне очень нравится. Они армяне, и ходят слухи, что они ненавидят турок и не хотят, чтобы турки слушали их музыку, вот мне и любопытно.

Асия недовольно передернула плечами, ей было неохота объяснять очевидные вещи всяким невеждам.

– Я ничего о них не знаю, – поджала губы Армануш.

Ей вдруг стало так неуютно и одиноко, она была словно маленькая былинка, совсем одна в этой чужой стране.

– Моя бабушка родом из Стамбула, – показала она пальцем на Петит-Ma, словно для наглядности ей была нужна старушка.

– Спроси, какая у них фамилия, – велела бабушка Гульсум и толкнула локтем Асию с таким видом, словно у нее в подвале был заперт секретный архив, в котором аккуратно хранились сведения об истории всех стамбульских семей, прошлых, настоящих и будущих.

– Чахмахчян, – ответила Армануш, когда ей перевели вопрос. – Вы можете называть меня Эми, но мое полное имя Армануш Чахмахчян.

Тетушка Зелиха посветлела лицом и одобрительно воскликнула:

– О, мне всегда казалось, что это очень интересно! Турки добавляют абсолютно к любому слову суффикс «чи», так получаются названия профессий. Вот возьмем нашу фамилию, Казан-чи. Армяне, я вижу, делают то же самое. Чакмак… Чакмакчи… Чакмакчи-ян.

– Да, вот еще одно сходство, – улыбнулась Армануш.

Ей сразу понравилась тетушка Зелиха, было в ней что-то такое. То, как она себя подавала, это броское кольцо в носу, суперкороткая юбка, то, как она красилась. Или дело было в том, как она смотрела? Ее взгляд сразу внушал доверие, было ясно, что она способна понять и не осудить.

– Смотрите, у меня есть адрес. – Армануш вытащила из кармана листок. – В этом доме родилась моя бабушка Шушан. Если вы объясните, как пройти, я бы как-нибудь сходила туда.

Пока Зелиха разбирала написанный на бумажке адрес, Асия заметила, что тетушка Фериде чем-то обеспокоена. Время от времени она бросала полные ужаса взгляды на балконную дверь. Казалось, она была в каком-то паническом возбуждении, словно внезапно попала в опасное положение и не знает, куда бежать.

Асия наклонилась и, перегнувшись через дымящееся блюдо с пилавом, прошептала своей чокнутой тетушке:

– Эй, ты чего?

Тетушка Фериде тоже наклонилась и перегнулась через дымящееся блюдо с пилавом. Безумно сверкая зелеными глазами, она прошептала:

– Я слышала, что армяне возвращаются в свои старые дома и выкапывают сундуки, которые их предки закопали, перед тем как бежать. – Она прищурилась и продолжила тоном выше: – Золото и драгоценные камни!

У нее аж дух перехватило, она умолкла, словно ей надо было подумать, и потом, очевидно полюбовно договорившись с собой, повторила:

– Золото и драгоценные камни!

Асия не сразу поняла, о чем вообще говорит тетка.

– Ясно, что я хочу сказать? Девочка приехала сюда, чтобы найти сундук с сокровищами, – восторженно шепнула тетушка Фериде.

Она уже изучала содержимое воображаемого сундука и, предвкушая приключения, вся сияла, словно в отблесках рубинов.

– Черт возьми, ты права! – воскликнула Асия. – Я разве не рассказывала? Она спустилась по трапу самолета с лопатой в руке, а вместо чемодана тащила тележку.

– Заткнись! – обиделась Фериде, сложила руки на груди и откинулась на спинку стула.

Между тем Зелиха, убедившись, что американка прибыла не просто так, спросила:

– То есть ты здесь, чтобы найти бабушкин дом. А почему она уехала?

Армануш и ждала этого вопроса, и колебалась с ответом. Не поспешила ли она? Какую часть истории можно им открыть? Если не сейчас, то когда?

Она сделала глоток чая и проговорила подавленным безжизненным голосом:

– Их заставили уехать. – Но стоило это сказать, и слабость как рукой сняло. Армануш гордо подняла голову и продолжила: – Отец бабушки, Ованес Стамбулян, был известным поэтом и писателем, очень уважаемым человеком.

– Что она говорит? – Фериде слегка толкнула Асию, так как поняла только половину предложения и хотела знать остальное.

– Сказала, что ее семья была известна в Стамбуле.

– Я же права, она за золотом приехала, – шепнула тетушка по-турецки.

Асия закатила глаза, но не так саркастически, как хотела, поскольку ее внимание было поглощено речью гостьи.

– Мне рассказывали, что он был литератор, который больше всего на свете любил читать и размышлять. Бабушка говорит, я на него похожа, я тоже очень люблю книги, – добавила Армануш со смущенной улыбкой.

Некоторые слушатели улыбнулись в ответ, а дослушав перевод, улыбнулись все.

– Но, к несчастью, его внесли в список, – робко пояснила Армануш.

– Какой список? – поинтересовалась тетушка Севрие.

– Список армянских деятелей культуры, которые подлежали уничтожению. Политики, поэты, писатели, священники… Всего двести тридцать четыре человека.

– Но почему? – спросила тетушка Бану.

Армануш, проигнорировав вопрос, продолжила:

– В субботу двадцать четвертого апреля тысяча девятьсот пятнадцатого года в полночь были арестованы и силой доставлены в полицейское управление десятки проживавших в Стамбуле деятелей армянской культуры. Все они были одеты с иголочки, словно собрались на торжество, – безупречные воротнички и элегантные костюмы. Все – интеллектуалы. Ничего не объясняя, их продержали в полицейском управлении, а потом отправили в тюрьму Айаш или депортировали в Чанкыры. Первым было хуже, чем вторым. В Айаше никто не выжил. В Чанкыры людей убивали не сразу. Дедушка попал к этим. Из Стамбула в Чанкыры их отправили поездом под надзором турецких солдат. Они шли много миль от станции к городу. Сначала с ними нормально обращались. Но во время этого перехода их били палками и рукоятками от кирок. Знаменитый музыкант Комитас[6] не перенес увиденного и сошел с ума. В Чанкыры их отпустили, запретив покидать город, поэтому они сняли комнаты у местных жителей. Каждый день солдаты брали двоих или троих на загородную прогулку, а обратно возвращались только солдаты. И однажды на прогулку увели моего прадедушку.

Не переставая улыбаться, тетушка Бану посмотрела сначала налево, потом направо, ожидая, что сестра или племянница переведут рассказ, но обе переводчицы лишь молча сидели в полной растерянности.

– Так или иначе, это длинная история. Не буду тратить ваше время на все подробности. Когда погиб прадедушка, моей бабушке Шушан было три года. Она была младшей из четверых детей и единственная девочка. Семья осиротела. Ее овдовевшей матери было сложно оставаться с детьми в Стамбуле, и она искала приюта в отцовском доме в Cивасе. Но они приехали туда как раз к началу депортации. Всей семье было велено оставить дом и имущество. Вместе с тысячами других несчастных их погнали в неизвестном направлении. – Армануш внимательно присмотрелась к слушателям и решила довести рассказ до конца. – Они шли и шли. Прабабушка умерла в дороге, и старики тоже вскоре умерли. Оставшись без присмотра, дети потеряли друг друга среди всего этого хаоса и неразберихи. Но после многомесячной разлуки братья чудесным образом воссоединились в Ливане благодаря помощи некоего католического миссионера. Недоставало только моей бабушки Шушан. Никто не знал, что случилось с ребенком. Никто не слышал о том, что ее отправили обратно в Стамбул и поместили в детский дом.

Краем глаза Асия заметила, что мать пристально на нее смотрит. Сначала она подумала, что тетушка Зелиха знаками велит ей переводить не все. Но потом поняла, что прекрасные глаза матери вспыхивали так, потому что ее захватил рассказ Армануш. А может быть, ей было любопытно, что из этого ее строптивая дочь сочтет нужным перевести дамам семейства Казанчи.

– Старший брат бабушки Шушан разыскивал ее целых десять лет, а когда нашел, привез к родственникам в Америку. Это был мой двоюродный дедушка Ервант, – тихо сказала Армануш.

Тетушка Бану наклонила голову и костлявыми, не знавшими маникюра пальцами принялась перебирать янтарные четки, непрерывно приговаривая:

– Все, что на земле, исчезнет, пребудет вечно только лик Господа вашего, владыки славы и величия.

– Но я не понимаю, – усомнилась тетушка Фериде, – а что же с ними случилось? Они что, умерли от ходьбы?

Прежде чем переводить, Асия вопросительно посмотрела на мать. Тетушка Зелиха подняла брови и кивнула. После того как вопрос перевели, Армануш помолчала немного и погладила бабушкин медальон со святым Франциском Ассизским. Она заметила, что на другом конце стола Петит-Ma, пожелтевшая от старости и изборожденная морщинами, смотрит на нее с таким глубоким состраданием, что этому могло быть только два объяснения: или она вообще не слышала ее рассказ и была сейчас не с ними, а где-то далеко, или же она слушала настолько внимательно, что словно сама проживала рассказ и была сейчас не с ними, а где-то далеко.

– Они были лишены воды, еды и отдыха. Их гнали на огромные расстояния. Там были женщины, в том числе беременные, дети, старики, больные. – Армануш осеклась. – Многие умерли с голоду. Других убили.

Асия перевела все слово в слово.

– Кто же совершил это зверство?! – воскликнула тетушка Севрие, как будто обращалась к непослушным школьникам.

Тетушка Бану примкнула к сестре, хотя она не столько возмущалась, сколько не могла поверить своим ушам. Широко раскрыв глаза, она теребила бахрому платка, как всегда, когда нервничала, а потом со вздохом прошептала молитву, как всегда, когда с платком не помогало.

– Моя тетя спрашивает, кто это сделал, – сказала Асия.

– Это сделали турки, – ответила Армануш, не задумываясь о возможной реакции на свои слова.

– Стыд какой, грех какой! Они что, нелюди?! – выпалила тетушка Фериде.

– Конечно нет, некоторые люди просто чудовища! – заявила тетушка Севрие, не понимая, что из ее слов можно сделать выводы, идущие куда дальше, чем ей хотелось бы признавать.

Проработав двадцать лет учительницей отечественной истории, она настолько привыкла проводить непроницаемую границу между прошлым и настоящим, между Османской империей и современной Турецкой Республикой, что для нее весь рассказ Армануш прозвучал, как жуткие известия из какой-то далекой страны. В 1923 году было основано новое турецкое государство, которое началось именно с этого момента. А все, что случилось или не случилось до этой отправной точки, не имело к нему никакого отношения.

Армануш смущенно обвела всех взглядом. Она с облегчением увидела, что они восприняли ее рассказ лучше, чем она ожидала, но, с другой стороны, было непонятно, восприняли ли они его вообще. Правда, они не выражали недоверия и не пытались возражать. Скорее, наоборот, они все слушали внимательно и с сожалением. Но были ли они способны на большее участие? И чего именно она от них ожидала? В замешательстве Армануш гадала, как бы все пошло с более образованными собеседниками.

Постепенно она осознала, что ожидала услышать от них признание вины или даже извинения. Но извинений не последовало, и не потому, что ей не сочувствовали, напротив, потому, что они не ощущали ни малейшей причастности ко всем этим преступлениям. Будучи армянкой, она воплощала дух своего народа, его былых поколений, в то время как среднестатистический турок не знал такой преемственности по отношению к предкам.

У армян и турок были разные представления о времени. Для армян время было вечным круговоротом, в котором прошлое воплощалось в настоящем, а настоящее порождало будущее. А для турок время шло прерывистой линией. В определенной ее точке заканчивалось прошлое, и потом с нуля начиналось настоящее, а между ними не было ничего, только разрыв.

– Но ты совсем ничего не поела. Давай, дитя мое, поешь после долгой дороги. – Тетушка Бану перевела разговор на еду, одну из двух вещей, которые, как она знала, помогают в горе.

– Да, спасибо, все очень вкусно.

Армануш снова взяла вилку и отметила, что они готовили рис, как ее бабушка, со сливочным маслом и жареными кедровыми орешками.

– Хорошо, ешь, ешь! – изо всех сил закивала тетушка Бану.

При виде того, как Армануш вежливо покорилась и принялась за кабургу, Асия понурилась, совсем потеряв аппетит. Конечно, дело было не в том, что она впервые узнала о депортации армян. Ей и раньше доводилось слышать об этом, в основном с доводами «за», редко с доводами «против». Но совсем другое дело, когда рассказывает живой, непосредственно связанный со всем этим человек. Асия впервые столкнулась с обремененной такими давними воспоминаниями молодостью. Но ее внутренний нигилист был уже тут как тут и не дал ей слишком распереживаться. Она передернула плечами. Да, не важно. Понятно, что этот мир – полный отстой. А Бога или нет, или Ему настолько плевать на все, что Он просто не видит, в какое вверг нас мерзкое существование. Жизнь – злая и жестокая штука. Асия давно это знала, она вообще слишком много чего знала о жизни, так что уже оскомину набило.

Мутным взглядом она уставилась на экран, где турецкий Дональд Трамп теперь мордовал проштрафившихся участников проигрывавшей команды. Разработанные ими модели футбольной формы были настолько ужасны, что их отказались надеть даже самые покладистые спортсмены. Теперь одного из участников полагалось выгнать. Как по команде, все трое принялись поливать друг друга грязью, чтобы не вылететь самому. Асия ушла в себя и брезгливо усмехнулась. Вот он, мир, в котором мы живем. История, политика, религия, общество, конкуренция, маркетинг, свободный рынок, борьба за власть, все грызутся за жалкие крупицы торжества. Нет уж, с нее хватит всего этого… дерьма.

Между тем к Асии вернулся аппетит. Не сводя глаз с экрана, она рывком придвинула стул поближе к столу и принялась накладывать еду в свою тарелку. Положив изрядную порцию кабурги, стала жадно есть. Приподняв голову, она встретилась глазами с матерью и тут же отвернулась от ее пронзительного взгляда.



После ужина Армануш удалилась в комнату девочек, чтобы сделать пару звонков. Сначала она набрала Сан-Франциско, стоя лицом к лицу с Джонни Кэшем. Напротив нее, над столом, висел его плакат.

– Бабушка, это я! – воскликнула она радостно, но осеклась. – А что это там за шум?

– Ой, ерунда, дорогая, – последовал ответ, – нам трубы в ванной меняют. Оказалось, твой дядя Дикран все напутал. Пришлось сантехника вызывать. Расскажи лучше про себя.

Это был ожидаемый вопрос, и Армануш стала излагать свой обычный распорядок дня в Аризоне. Ей было совестно врать, но она успокаивала себя тем, что это ложь во благо. Разве она могла сказать прямо: «Ни в какой я не в Аризоне, я в твоем родном городе».

Повесив трубку, она подождала минуту-другую. Задумчиво сделала глубокий вдох и, собрав все свое мужество, нашла нужный номер. Она твердо решила сохранять спокойствие и не показывать раздражения, но с трудом удержалась, услышав нервный голос матери.

– Эми, дорогая, почему же ты раньше не звонила? Как ты? Как погода в Сан-Франциско? Они тебя не обижают?

– Да, мама, все хорошо. Погода… – Армануш пожалела, что не посмотрела в Интернете метеорологическую сводку. – Погода хорошая, только ветер, как всегда.

– Да, – перебила ее Роуз, – я тебе звонила и звонила, но твой мобильник выключен. Я так волновалась!

– Мама, послушай, пожалуйста! – сказала Армануш, сама удивившись решительным ноткам в своем голосе. – Мне неловко, когда ты звонишь сюда к бабушке. Давай договоримся: я тебе буду звонить, а не ты мне, ну пожалуйста!

– Это они тебя заставляют? – подозрительно спросила Роуз.

– Нет, мам, конечно нет. Ради бога! Это я тебя прошу.

Роуз неохотно согласилась. Она жаловалась, что у нее совсем не остается времени на себя, что она разрывается между работой и домашними делами. Но потом повеселела: в магазине все для дома «Хоум депот» была распродажа, и они с Мустафой решили купить новые шкафчики на кухню.

– А скажи, – Роуз была полна энтузиазма, – как ты относишься к вишневому дереву? Думаешь, хорошо будет смотреться у нас на кухне?

– Ну да, наверное, да…

– И я так считаю. Ну а если темный дуб? Это, конечно, подороже, зато сразу видно высший класс. Что, по-твоему, лучше?

– Даже не знаю, мама, дуб тоже хорошо.

– Ну вот, ты мне совсем не помогаешь, – вздохнула Роуз.

Повесив трубку, Армануш посмотрела по сторонам, ей вдруг все показалось таким чужим. Эти турецкие ковры, старомодные лампы у кровати, непривычная мебель, книги и газеты на незнакомом языке… Ей стало так страшно, как бывало только в самом раннем детстве.

Когда Армануш было шесть лет, они с матерью однажды ехали на машине и в какой-то богом забытой аризонской глухомани у них неожиданно закончился бензин. Только через час на дороге показалась другая машина. Роуз проголосовала, и грузовик остановился. В кабине сидели два здоровенных мужика жуткого вида, хмурые и грубые. Не говоря ни слова, они подвезли их до ближайшей бензоколонки. После того как их высадили и грузовик исчез вдали, Роуз, всхлипывая, прижала к себе Армануш и стала причитать дрожащими от ужаса губами: «Боже, а если бы они оказались дурными людьми? Они же могли нас похитить, изнасиловать и убить, и нас бы никогда не нашли. И как я могла пойти на такое? Так рисковать!»

Армануш сейчас тоже чувствовала нечто подобное, хотя, конечно, все было куда менее драматично. Вот она в Стамбуле, живет у совершенно незнакомых людей, а ее родные даже и не подозревают. И как она могла поступить столь опрометчиво? А вдруг это дурные люди?

Глава 9

Цедра

Ранним утром Асия Казанчи и Армануш Чахмахчян отправились на поиски дома, где родилась бабушка Шушан. Они без труда нашли нужный квартал – это был очень милый и довольно шикарный район в европейской части города. Но дома там больше не было. Вместо него возвышалась современная пятиэтажка. Весь первый этаж занимал дорогой рыбный ресторан. Прежде чем войти внутрь, Асия посмотрелась в зеркало, поправила волосы и недовольно взглянула на свою грудь.

Время ужина еще не наступило, в ресторане было пусто, только пара официантов выметали вчерашний мусор, а розовощекий толстый повар готовил закуски и основные блюда на вечер, окруженный облаком умопомрачительных ароматов. Асия расспросила всех, пытаясь выяснить, что тут было раньше. Но официанты совсем недавно приехали в Стамбул из курдской деревушки на юго-востоке страны, а повар, хотя и жил в городе несколько дольше, совершенно не знал об истории этого места.

– Очень немногие коренные стамбульские семьи продолжают жить в фамильных домах, – заявил повар со значительным видом и принялся чистить и потрошить огромную скумбрию. – Раньше это был космополитический город, – продолжил он и при этом переломил скумбрии хребет сначала над хвостом, потом за головой. – Вот взять наших соседей. Были евреи, много евреев. И греки были, и армяне… Мальчиком я всегда покупал рыбу у греческих рыбаков. У матери была портниха армянка. У отца – начальник еврей. Мы все были вперемешку.

Армануш обернулась к Асии:

– Спроси, почему теперь по-другому.

– Потому что Стамбул – не город, – заметил повар, лицо его озарилось, и он повысил голос, приготовившись сказать нечто важное. – Он с виду как город, но это не так. Стамбул – это город-корабль. Мы все живем на корабле.

С этими словами он схватил рыбу за голову и стал дергать хребет туда-сюда. На миг Армануш представилось, что скумбрия сделана из фарфора и вот-вот разлетится на кусочки прямо у него в руках. Но мгновение спустя повар ловко вытащил всю кость целиком.

Довольный собой, он продолжил:

– Мы все пассажиры, одна партия приходит, другая уходит, евреи уходят, русские приходят, там, где мой брат живет, полно молдаван… Завтра и они уйдут, на их место придут другие. Так оно устроено…

Они поблагодарили повара и бросили прощальный взгляд на скумбрию, которая теперь разинула рот в ожидании начинки. Асия была разочарована, Армануш расстроена. На выходе из ресторана им открылся изумительный вид – Босфорский пролив сверкал в лучах зимнего солнца. Они заслонились от яркого света и вдохнули полной грудью. Пахло весной.

Не зная, чем теперь заняться, девушки рассеянно бродили по улицам и не пропускали ни одного лоточника: купили вареную кукурузу, фаршированные мидии, халву из манки и, наконец, большой кулек подсолнечных семечек. Принимаясь за очередное лакомство, они перескакивали на новую тему и обсудили много разных вопросов, избегая лишь трех, которых молодые девушки обычно касаются, только когда познакомятся получше: секса, мужчин и своих отцов.

– Мне нравится твоя семья, – сказала Армануш, – они такие живые.

– А то я не знаю, – парировала Асия и зазвенела браслетами.

На ней была длинная хипповская юбка, серо-зеленая с темно-красным набивным цветочным узором, и множество украшений: бусы, браслеты и серебряные кольца почти на каждом пальце. Рядом с таким нарядом джинсы и твидовый пиджак Армануш казались ей самой какими-то слишком будничными.

– Но у этого есть свои минусы, – сказала Асия. – Знаешь, как тяжко расти в доме, полном женщин, где просто не продохнуть от их всепоглощающей любви. В доме ты, единственный ребенок, вынуждена быть взрослее, чем все взрослые, вместе взятые. Я, конечно, очень благодарна за то, что они отдали меня в первоклассную школу, лучшего образования в этой стране, пожалуй, нигде не получишь. Одна беда – они хотят, чтобы я преуспела в том, чего они сами в жизни не добились, понимаешь? – (Армануш, увы, понимала.) – В результате мне приходилось разрываться на части, чтобы одновременно воплотить мечты всех моих родственниц. С шести лет я учила английский, что само по себе нормально, но этим дело не ограничилось. На следующий год я брала частные уроки французского. В девять меня отдали на скрипку, и я целый год мучилась, хотя очевидным образом не имела к этому ни таланта, ни склонности. После этого рядом с нами открыли каток, и мои тетки решили, что я должна стать фигуристкой. Они мечтали увидеть, как я, в усыпанном блестками платье, грациозно кружусь по льду под звуки нашего государственного гимна. Мне предстояло стать турецкой Катариной Витт! И вот в скором времени я уже нарезала круги на льду, то и дело приземляясь на попу при очередной попытке сделать пируэт. Меня до сих пор бросает в дрожь от скрипа коньков.

Из приличия Армануш удержалась от смеха, хотя едва ли могла вообразить картину уморительнее, чем Асия, исполняющая пируэты на международном соревновании по фигурному катанию.

– Потом они пробовали сделать из меня бегуна на длинные дистанции. Надо только тренироваться побольше, и из меня вполне может выйти чудо-спортсменка, достойная представлять Турцию на Олимпийских играх! Боже милостивый, вообрази меня, с таким бюстом, на марафонской дистанции!

На этот раз Армануш не выдержала и засмеялась.

– Знаешь, я ума не приложу, что эти спортсменки с собой делают, но они же все плоские, как доски. Наверное, мужские гормоны пьют, чтобы грудь сдулась. А женщины вроде меня не созданы для легкой атлетики. Это противоречит основополагающим законам физики. Смотри, тело движется вперед и ускоряется в соответствии с законом ускорения. Ускорение пропорционально вызывающей его силе и совпадает с ней по направлению. И что же происходит? Буфера тоже ускоряются, но двигаются в собственном ритме, совершено некстати, вверх-вниз и в итоге тебя тормозят. Первый закон Ньютона плюс закон всемирного тяготения. Никаких шансов на победу. Страшный конфуз, – горячо добавила Асия. – Славу богу, этот этап мы быстро прошли! Затем я брала уроки рисования. Более того, меня до недавнего времени гоняли на балет, пока мама не узнала, что я все равно прогуливала, и махнула на меня рукой.

Армануш кивнула с видом человека, узнающего в рассказе другого детали собственной жизни. Она на себе испытала, что такое всепоглощающая любовь тетушек, но ей было как-то неловко об этом говорить. Вместо этого она спросила:

– Слушай, я никак не пойму, эта дама, с которой вы меня встретили в аэропорту, та, с кольцом в носу… – Армануш хихикнула, но взяла себя в руки. – Зелиха… это же твоя мама? Но ты зовешь ее тетей, правильно?

– Да, правильно. Это может сбить с толку. Я сама иногда путаюсь, – сказала Асия и закурила первую за этот день сигарету.

Она уже успела заметить, что Армануш не выносит табака. Асия еще не совсем разобралась в новой подруге, но уже записала ее в разряд воспитанных девочек. Если в ее пристойном стерильном мире закурить сигарету – преступление, то как же она сможет принять другие привычки своей хозяйки? Она выпустила дым в сторону как можно дальше от Армануш, но ветер легко принес его обратно.

– Я и не помню, когда начала называть мать тетушкой, сколько мне лет было. Может, с самого начала. – Асия говорила почти шепотом, но глаза у нее горели. – Понимаешь, меня растили все эти тетушки, и каждая играла роль матери. Моя беда в том, что я в каком-то смысле единственная дочь четырех женщин. Тетушка Фериде, как ты, наверное, могла заметить, несколько ку-ку, она никогда не была замужем. Она сменила кучу работ; в маниакальной фазе, например, была потрясающей продавщицей. Тетушка Севрие была очень счастлива в браке, но овдовела и вместе с мужем потеряла единственную отраду в жизни. После этого она всецело посвятила себя преподаванию отечественной истории. Между нами, я думаю, она просто не любит секс и питает отвращение ко всем потребностям человеческого тела. Еще есть старшая сестра, тетушка Бану. Она соль земли. Формально она замужем, но почти не общается с мужем. У нее случилось страшное несчастье: было два чудесных мальчика, и оба умерли.

Армануш тяжело вздохнула, не зная, что сказать на это.

– Меня не удивляет, что тетушка Бану ищет утешения у Аллаха, – добавила Асия, играя бусами. – Короче, суть в том, что меня с рождения окружали четыре тетушки-мамочки или мамочки-тетушки. Надо было или всех называть мамой, или мать – тетушкой Зелихой. Последнее оказалось как-то проще.

– А ей не было обидно?

Асия вдруг оживилась, заметив проплывавший в открытом море ржаво-красный грузовой корабль. Она любила смотреть на проходившие вдоль Босфорского пролива суда. Ей нравилось воображать, как живется команде, нравилось видеть свой город глазами моряка, который всегда в пути, у которого нет ни порта назначения, ни потребности сойти на сушу.

– Обидно? Нет, что ты. Она же в девятнадцать лет забеременела. Может, это странно звучит, но я думаю, ей даже легче, что я не зову ее мамой. Они все были как бы мои тетушки, и окружающим был не так заметен ее грех. Не было блудной матери, не на кого пальцем показывать. Вообще-то, я не исключаю, что изначально они сами меня к этому подтолкнули, а потом я привыкла и уже не могла называть ее иначе, как тетушка.

– Она мне понравилась, – сказала Армануш, а потом смущенно осеклась. – Ты сказала грех, какой грех?

– Ну, она родила внебрачного ребенка. Моя мать… – Асия наморщила нос, подыскивая подходящее слово. – Позор нашей семьи. Этакая воинственная бунтарка принесла в подоле.

Мимо проплыл российский нефтяной танкер, на берег накатывались мелкие волны.

– Да, я заметила, что отец вроде отсутствует, но подумала, что он умер или что-то типа этого, – запнулась Армануш. – Мне очень жаль.

– Очень жаль, что мой отец, наверное, жив? – усмехнулась Асия и покосилась на Армануш; та залилась краской. – Хотя, знаешь, ты права, – продолжила Асия, гневно сверкая глазами, – то есть я тоже так считаю. Если бы отец был мертв, мы бы раз и навсегда покончили с неопределенностью. Это меня и бесит больше всего, я все время думаю, что он может быть кем угодно. Если вот так не иметь ни малейшего понятия о том, что за человек твой отец, невольно начинаешь себе что-то сочинять. Может быть, я каждый день вижу его по телевизору или слышу его голос по радио. А может, я когда-то где-то сталкивалась с ним лицом к лицу. Может, ехала с ним в автобусе. Может быть, это профессор, к которому я подхожу после лекции, или фотограф, чью выставку я иду смотреть, или вот этот уличный торговец. Чем черт не шутит?

Речь шла о поджаром мужчине с тонкими усиками, лет сорока с лишним. Перед ним была витрина со множеством гигантских банок всякого рода солений, из которых он с помощью автоматического аппарата выжимал рассол. Заметив, что его рассматривают две девушки, он широко осклабился. Армануш сразу отвернулась, а Асия гневно на него посмотрела.

– То есть мама тебе не говорила, кто твой отец? – осторожно спросила Армануш.