— Ой, убьет! — повторяла она.

– Круто! – восхитилась Илона, недоумевая, откуда у путаны, которую менты забрали прошлой ночью прямо с улицы, может быть такая дорогая машина.

Мужика волокли в коридор, он театрально сопротивлялся, и потом еще целую минуту доносилось оттуда эхо слов, которые я вопреки примеру других смельчаков не процитирую здесь ни за какие коврижки.

Свой автомобиль Ника оставила на стоянке перед въездом в парк. Пока они шли по аллеям парка, у Илоны росла уверенность, что Ника не та, за кого себя выдает.

Съемка завершилась в правильном месте. Зло увели, а добро вместе со мной и козой восторжествовало.

– Колись, подруга, где ты такую шикарную тачку раздобыла? Угнала или подарил кто? – поинтересовалась Илона, рассматривая ее белоснежный «Порше-Кайен» последней модели.

— Ничего страшного. Мы все успели, — заверил всех Виктюк.

— Не могли бы вы спуститься с этих ступенек вместе с козой? — попросил меня Волосецкий. — Так, как будто вы выходите с ней из дома?

– Ты не поверишь, но я купила ее на свои кровные, можно сказать, честно заработанные, – ответила Ника, распахнув перед ней двери пахнущего дорогой кожей салона.

— Отчего же, — спокойно ответил я. — Спустимся и со ступенек.

– И где же ты такую работу нашла? – садясь в машину, заинтригованно спросила Илона.

Коза преодолела спуск со сцены. Мы прошли через зрительный зал под присмотром работавших камер.

— Пройдите в фойе, — попросил Волосецкий. — Там уже тихо.

– Да есть такая профессия – заказы исполнять, – с усмешкой ответила ей Ника. – И ты правильно поступила, Леди-биатлон, что обратилась со своими проблемами в наш «профсоюз». Нашей организации вполне по силам их решить.

В фойе меня встречали как триумфатора.

— Вас приветствует программа «Розыгрыши», — сказала телевизионная дама, отделившись от своей группы.

– Так ты из «профсоюза киллеров»?! – опешила Илона. – Теперь понятно, о каких заказах ты говоришь, – обескураженно произнесла она.

Я жестом попросил выключить телекамеры.

– Ну раз ты уже все поняла, не буду ходить вокруг да около. Мне поручили встретиться с тобой, чтобы сделать тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться, – сказала Ника, демонстративно заблокировав замки в салоне.

Пришел мой черед орать.

Здесь течение моего рассказа сковывается пароксизмом возбужденной памяти. Я и не вспомню никогда, что пришлось выслушать бедной редакторше.

– И что это за предложение?

Последние слова мои были:

– Вступить в наш «профсоюз». Тогда ты можешь рассчитывать на нашу защиту. Тебе сделают надежные документы на любое имя, какое ты себе выберешь, и о том, что ты в розыске, можешь забыть. Так же «профсоюз» выдаст тебе кредит пятьдесят тысяч евро. На эти деньги ты можешь, например, приобрести недвижимость в Греции и получить вид на жительство с перспективой греческого гражданства. Как тебе такая перспектива?

— Этой записи не будет в эфире даже после моей смерти.

— Но почему? Вы были так трогательны.

– Звучит заманчиво, – признала Илона.

— Не будет никогда, — добавил я. — Мне не хочется быть для вас трогательным.

– И ты согласна вступить в нашу тайную организацию? – уточнила Ника.

По прошествии времени я понимаю, что читатель может не согласиться с моим гневом и даже заподозрить во мне лишенного иронии самолюбца.

Но и сейчас, вполне распоряжаясь своей памятью, я не могу отряхнуться от грязного мата мужика и сложного запаха — козы, тетки и ее грозного мужа.

– Да! – подтвердила Илона.

Наверное, мой Учитель отучил меня уважать реализм как направление в искусстве.

– Ну и отлично! – удовлетворенно отметила Ника. – Я была уверена, что от такого предложения ты не откажешься. И уже даже присмотрела тебе вполне пристойную квартирку за двадцать тысяч евро на Коринфе. Вот сама на нее посмотри, – она передала Илоне свой смартфон.

* * *

В кабинете Кончаловского на огромном фамильном древе, пришпиленном к стене, я обнаружил, что одна из веточек развесистой кроны упирается в листок с фамилией Яновского-Гоголя. «Ну, не мало ли им, — подумал тогда я, — при генах Михалковых, Суриковых и Кончаловских иметь родство еще с таким гением?»

Когда Илона увидела на экране смартфона свою будущую квартиру, восторгу ее не было предела. В объявлении о продаже было написано: «Прекрасная квартира возле моря ждет своего покупателя! Квартира расположена в месте, называемом „Ворота полуострова Пелопоннес“. До этого региона легко добраться от аэропорта Афин по скоростной трассе государственного значения Афины – Коринф, по железной дороге или на одном из многочисленных автобусов. Коринф спланирован и построен таким образом, что здесь нет извечного городского шума и пробок, несмотря на обилие магазинов, баров, ресторанов и других объектов инфраструктуры. Здесь вы можете наслаждаться чистым морем, греческим радушием и не бояться оставить недвижимость на долгий срок, так как преступность здесь находится на нулевом уровне. Владея квартирой в Коринфе, вы получаете все преимущества от близости к Афинам с достопримечательностями мирового значения и столичной инфраструктурой и при этом наслаждаетесь прекрасной экологией, живя в тихом, спокойном месте».

С тех пор я жил с вполне преодолимым комплексом своего незнатного генофонда, основанного ремесленниками, синагогальными старостами, маслобойщиками и балагулами черты оседлости Российской империи, пока не наткнулся на этот утешительный текст.

«Каждый атом вашего тела почти наверняка побывал в составе нескольких звезд и был частью миллионов живых организмов. В нас такое обилие атомов, и мы подвергаемся такой решительной переработке после смерти, что значительное число атомов — предположительно до миллиарда в каждом из нас — когда-то могли принадлежать Шекспиру. По миллиарду каждому досталось от Будды, Чингисхана, Бетховена и любой другой исторической личности, какая бы ни пришла на ум. Личности, очевидно, должны быть историческими, поскольку для основательного перераспределения атомам требуется несколько десятков лет; и как бы вам этого ни хотелось, вы вряд ли носите в себе атомы Элвиса Пресли» (Б. Брайсон, «Краткая история почти всего на свете»).

За то, чтобы жить в таком райском уголке, Илона готова была продать душу дьяволу. Поэтому, когда Ника-искусительница предложила ей заказ от «профсоюза» – ликвидировать какого-то там олигарха – и пообещала, что за выполнение этого заказа с нее полностью спишут ее долг по кредиту, Илона тоже согласилась не раздумывая. Рубикон был перейден, когда ей в первый раз пришлось выстрелить по живой мишени. Теперь она знала, что убить человека из спортивной винтовки не так уж и сложно. С намеченной целью вас разделяет несколько десятков метров, надо лишь поймать ее в оптический прицел и, задержав на несколько секунд дыхание, плавно выбрать свободный ход спускового крючка. За пятьдесят тысяч евро сделать одно короткое, не требующее особых физических усилий движение указательным пальцем – от такого предложения она не смогла отказаться. Какого именно олигарха ей предстояло ликвидировать, Илона пока не знала, но она считала, что любой олигарх уже по определению не мог быть хорошим человеком, поэтому моральная сторона этого дела ее мало беспокоила.

* * *

Однажды Валерий Выжутович взял у меня интервью для «Российской газеты». Уже попрощавшись, он вдруг снова включил диктофон:

Перед Сокольским, правда, Илоне было немного неловко. Но ведь он сам дал ей задание внедриться в «профсоюз», вот она и внедрилась, только работать она будет в первую очередь на себя, любимую. А что он мог ей предложить такого, ради чего она должна отказаться от чудесной квартиры на Коринфе, на которую могла заработать одним легким движением руки? Еще живя в заполярной Африканде, Илона с детства мечтала о теплых краях с ласковым морем под южным солнцем, и вот теперь ее мечта могла сбыться, и все, что ей надо было для этого сделать, – это нажать на спусковой крючок и не промахнуться. Всего-то дел.

— Вы думаете о старости? Можете ли рассуждать о смерти?

– Сейчас мы едем на нашу тренировочную базу, – повернув ключ зажигания, сказала Ника, – и там уже более подробно обсудим детали нашей предстоящей операции. Да, сразу предупреждаю – пользоваться мобильной связью на территории базы запрещено, так что мобильник мне придется у тебя конфисковать. Давай его сюда! – потребовала она.

— Да, — ответил я. — Думаю. Мне не страшно говорить о смерти. Мой отец не оставил нам с братом никаких нерешенных дел. Он знал, что умрет, и хотел, чтобы мы относились к смерти не как барышни, которые боятся даже произносить это слово.

Не подчиниться ей Илона не могла. Она молча достала из сумочки свой новенький телефон и передала его Нике. Та сноровисто извлекла из него сим-карту и аккумулятор.

Когда у человека обнаруживают рак, надо перестать шептаться и называть болезнь «это самое». Надо начать лечиться! Надо перестать заклинать духов и заваривать травки. Мы могли бы не потерять так рано ни Яна Арлазорова, ни Сашу Абдулова, если бы и они так безрассудно не потеряли время.

Лестница жизни, возможно, уводит в небо. Но надо сделать все, чтобы не споткнуться на той ступеньке, где тебя еще видно с Земли, — пока ты не скрылся за парным облачком, принимающим — я не настаиваю! — для кого-то облик Спасителя, охранявшего их на земле.

– Вот теперь по биллингу тебя точно никто не вычислит, – удовлетворенно отметила она. – И еще одно обязательное правило конспирации – перед тем как ехать на базу, нужно обязательно убедиться, что за тобой нет «хвоста». За рулем это не так-то и просто, скажу я тебе. Вести автомобиль, фиксировать и запоминать все, что видишь, – для этого нужно тренировать зрительную память по специальной методике. Если тебя пасут профессионалы, то они, как правило, работают двумя или тремя экипажами. Время от времени они меняются местами, чтобы не примелькаться. Если у «наружки» есть третья машина, она будет либо опережать нас, наблюдая за нами в зеркало заднего вида, либо будет где-то поджидать нас, чтобы принять «эстафету» у своих коллег. Главный же признак принадлежности машины к слежке – ее повторяемость в разных местах. Чтобы труднее было такую машину засечь, для слежки используют неприметные авто без всяких бросающихся в глаза излишеств – антенн, наклеек, эмблем, антикрыльев и прочих прибамбасов. Поэтому первое правило выявления «наружки» – внимание и еще раз внимание, – предупредила она, выруливая со стоянки.

* * *

Мне всегда гораздо уютнее среди людей театра, чем среди эстрадных знаменитостей. И отнюдь не потому, что эстрада, по мнению некоторых снобов, отстоит на несколько ступеней от театра на иерархической лестнице искусства.

«Хорошо, что я не сказала Сокольскому, что иду на встречу с ней», – подумала Илона, наблюдая, как Ника уверенно ведет машину, попутно демонстрируя ей мастер-класс по контрнаблюдению.

Прежде всего, я убежден, что такой лестницы вовсе не существует. Не споря с искусствоведами, я полагаю, что все роды искусств все равно живут под колпаком у музыки. И только она осеняет стремлением: художников — рисовать горы или зимний лес, писателей — записывать свои строчки, а актеров — представлять людей такими, какими их позволила услышать вселенская музыка.

Покружив минут пятнадцать по городу, Ника свернула в какую-то подворотню, развернулась и стала так, чтобы были видны все въезжающие за ней машины. Убедившись, что никто за ней не проследовал, она выехала из двора, оказавшегося сквозным, уже на другую улицу. Через какое-то время она повторила подобный маневр – «хвоста» не было. Перед выездом из города Ника неожиданно остановила машину, припарковавшись к обочине, и вышла осмотреться, имитируя какую-то деятельность, – открыла багажник и принялась там что-то перекладывать. Провозившись у багажника пару минут, она вернулась за руль.

С людьми театра мне теплее, потому что они слышат музыку, отличную от той, которую слышит в себе большинство эстрадников. Дважды жизнь сводила меня с Сережей Безруковым именно в студиях, где мы записывали песни для общих проектов. Как-то, дожидаясь своей очереди репетировать с оркестром, мы сидели в баре, вспоминая за случайными разговорами общих знакомых или делясь впечатлениями от последних и шумных кинопремьер. Долго обсуждать, как выяснилось, было нечего. Вдруг Сережа спросил меня:

— А ты видел «Простые вещи»? Как там играет Броневой?

– Ну, вроде все чисто. Можем ехать дальше, – удовлетворенно отметила она. – Прибудем на место – излишнего любопытства не проявляй, никого ни о чем не расспрашивай. Все, что нужно, тебе покажут и расскажут. Предупреждаю, организация у нас страшно секретная, конспирация почище, чем в ГРУ, и предательство у нас карается смертью – это чтобы ты знала и лишнего не болтала. У нас за длинный язык можно поплатиться жизнью. И еще о конспирации: главный у нас «Полковник» – и это все, что лично мне о нем известно. Он у нас как Мистер Х: всегда в темных очках, как в маске. Между собой мы общаемся только по позывным. Мой – Никита, тебе тоже нужно выбрать себе позывной, только «Леди-биатлон» – слишком длинно.

— Нет, к сожалению, не видел. Я был на «Кинотавре», но прилетел туда на следующий день после показа.

— Там все просто. Никакого Лукаса…

– Ну тогда просто Леди. Или лучше Бетти. Да, пусть у меня будет позывной Бетти, – сказала Илона.

И с этих слов началось обыкновенное чудо. Сережа стал пересказывать сцену, в которой герой Броневого просит врача вколоть ему лекарство, способное отправить его на тот свет. Я, не посмотрев картины, вдруг понял, что добрую часть ее уже видел. Когда у Безрукова повлажнели глаза — мне вдруг тоже захотелось плакать. Ну не странно ли? Актер показывает другому актеру еще одного актера, который в свою очередь в фильме тоже (!) играет актера. От этих наслоений пошли такие круги по воде, что я целый день ходил под впечатлением от этого исключительного этюда.

– Принято, – согласилась Ника. – Теперь что касается нашего сайта, на котором любой якобы может анонимно заказать убийство. Это не совсем так, вернее совсем не так. Приняв заказ и согласовав с заказчиком сумму, которую тот должен платить за убийство, мы работаем по принципу «от обратного». Получив виртуальный заказ на убийство, мы предупреждаем потенциальную жертву о готовящемся на нее покушении, предоставляя в качестве доказательства всю переписку с заказчиком. Платить нашему «профсоюзу» за такую информацию, как правило, никто не отказывался, потому что мы честно предупреждали, что в противном случае нам придется выполнить заказ, чтобы не работать себе в убыток. Так что мы зарабатывали в основном на профилактике заказных убийств и наш сайт себя вполне оправдывал, пока в Интернете не появился его клон, который создали вы. Кинутый вами заказчик обратился к нам, ну а что было дальше, ты и сама уже знаешь.

* * *

– У меня один вопрос: если бы я не выполнила ваш ультиматум, вы действительно убили бы Кристину?

Вы только сразу-то не накидывайтесь на меня… Я сейчас немножко это… гармонию алгеброй…

– Нет конечно. Никакого похищения вообще бы не было, если бы мы не узнали, что ты мастер спорта по биатлону. Вот мы и решили проверить, на что ты способна, и не ошиблись в тебе.

Мне просто пришло в голову, что эти суициды, все исступления поэтов наших великих, и фатальные уходы знаменитых пьяниц, и даже громкие разводы звезд — это все медицина, частные случаи обычной врачебной практики: у этого — синдром напряженной шеи, у этого что-то типа вегетативного расстройства, другому бы таблеточку феназепама на ночь — и, глядишь, собрания сочинений были бы потолще, и фильмография подлиннее.

Ведь были же и здоровые гении!

– Я и сама не знала, что способна на такое. И вряд ли смогла бы выстрелить в этого Беса, если бы в компьютерных играх не набила руку мочить таких плохих парней, – призналась Илона.

Почему же общим местом стало за каждым небожителем видеть истерзанного нездоровьем страдальца?

Ее распирало желание узнать о «профсоюзе» побольше, но она уже поняла, что чем меньше будет знать об этом «тайном ордене киллеров», тем для нее же лучше.

И не надо мне тут, как говорил Горбачев… то есть я понимаю, как физический недуг обостряет чувствительность и как природная ущербность слуха добавляет, скажем, зоркости… Но я не об этом. А о том, что быть здоровым здóрово и таланту. Что пьянство, чуть ли не вмененное любому стóящему художнику, это вообще не очень хорошо.

До огороженной трехметровым забором с колючей проволокой тренировочной базы они добирались еще целый час какими-то проселочными дорогами, потом долго ехали через лес, и Илона не смогла бы запомнить дорогу сюда, даже если бы очень захотела. На входе их встретили двое охранников в камуфляже, вооруженные короткоствольными автоматами Калашникова. «Порше-Кайен» Ники они пропустили беспрепятственно.

Мог ли бы решить проблему Маяковского или Есенина годный врач?

Быть или не быть — вот в чем мой вопрос.

Оставив машину на специально оборудованной стоянке под навесом, Ника провела для Илоны небольшую экскурсию по территории базы, на которой располагалась трехэтажная гостиница, пятидесятиметровый тир, площадка для пейнтбола, двухсотметровая полоса препятствия, спортзал рукопашного боя, крытые теннисные корты, гаражи и еще какие-то складские помещения. Тир с мощной вентиляционной системой и светодиодным освещением, оснащенный современными оптико-электронными стрелковыми тренажерами и автотренажером для отработки стрельбы из движущегося автомобиля, Илона оценила по достоинству. Особенно понравился ей интерактивный тир для ведения стрельбы из боевого оружия по заранее отснятым видеосюжетам. Это было как в компьютерных «стрелялках», только на порядок круче.

Разве долгое бытие чем-то хуже небытия, хотя бы и бесконечного?

* * *

Когда Ника предложила ей выбрать оружие из имеющегося у них арсенала, Илона предпочла снайперским винтовкам российского и иностранного производства привычную ей БИ-6 со спортивным диоптрическим прицелом. Снарядив магазин пятью патронами, она за несколько секунд из положения стоя с пятидесяти метров все пять пуль кучно положила в центр черного круга мишени.

Пожалуй, начиная с «Глянца» моя коллекция чудиков начала прибавляться настоящими фриками. Проб к фильму не было: на первой встрече я показал Кончаловскому двух персонажей: того, кто сначала назывался в сценарии Валюшкиным, и того, которого потом так замечательно сыграл Геннадий Смирнов. Андрей Сергеевич колебался ровно один день, сказав, что я ставлю его в трудное положение — оба героя в моих этюдах ему понравились. Пробы грима решили все. Валюшкина поручили мне. Оставалось только переименовать его в Марка Шифера.

– Здорово! – оценила ее мастерство Ника. – Работать нам предстоит в центре города, и мелкашка для такого дела в самый раз. Пулька маленькая, шума от выстрела никто не услышит. Если учесть, что стрелять, скорее всего, придется из машины, конспирация и скрытность нам обеспечены.

* * *

Этот пример у меня всегда перед глазами. Мне было девятнадцать лет, и дух диссидентской Москвы я впитывал так же жадно, как запах московского метро. Мои новые приятели добавили в список обязательной литературы, который был при мне еще после филфака, столько новых книг, столько новых имен!

– И кто же наша цель? – поинтересовалась Илона.

В квартирах, где я дневал и ночевал, подпевали Окуджаве, Галичу и Высоцкому.

По третьему разу я перечитывал книжки Бердяева, а ночами спешно и к сроку корпел над «Теленком», который бодался с дубом.

– Рашид Мамедов – делец и банкир, владелец заводов, газет и пароходов. У этого бывшего рэкетира, выбившегося в лидеры преступной группировки, на счету которой сотни трупов, сейчас легальный бизнес и депутатская неприкосновенность. Твоя задача – лишить его этой неприкосновенности одним точным выстрелом. А чтобы ты не сомневалась, что этот олигарх еще больший злодей, чем уголовник Бес, которого ты успешно ликвидировала, я думаю, тебе стоит ознакомиться с полным досье на него, – предложила Ника.

«Вражьи» голоса, которые так отчаянно глушили на папиной «Спидоле», теперь отчетливо и смело звучали от моих новых друзей.

– Для меня важна любая информация об объекте, но эта информация должна быть максимально достоверной, – сочла нужным заметить Илона.

Мы жили в параллельных мирах, потому что друзья утром отправлялись на работу, где всем коллективом вставали под гимн во время трансляции съезда, а вечером возвращались домой, где уже, сидя в креслах, дружно смеялись над ним.

Назвав Мамедова «объектом», а не субъектом, оговорилась она не случайно. По собственному опыту она уже знала: чтобы в последний момент рука не дрогнула, она должна воспринимать попавшего ей на мушку человека как мишень в биатлоне, по которой нужно обязательно попасть, дабы не бежать дополнительный круг.

Но ее пример у меня перед глазами. Тогда ей было лет тридцать пять, а сейчас я даже боюсь предположить сколько, потому что прошло столько лет, которые перевернули весь мир, а ее оставили прежней — беспрерывно занятой сведением чужих рук в стремлении не пропасть поодиночке.

Мы давно не виделись, но я знаю, что ее диссидентский задор не иссяк и она всегда там, где кличут собраться, прогуляться, встретиться глазами, а потом разойтись…

– О, в достоверности этого досье можешь не сомневаться! – заверила Ника. – Чтобы заполучить компромат на Мамедова, мне пришлось охмурить начальника службы его безопасности. Цельного генерала, между прочим, правда, в отставке. Я подцепила его в ресторане. Потом он, прилично уже к тому времени набравшись, повез меня трахать к себе домой. Только я, как ты знаешь, без клофелина на дело не хожу. Короче, пока этот горе-ловелас валялся в отключке после ударной дозы клофелина, который я подмешала ему в бокал с шампанским, я сняла копии со всех документов, хранящихся в его личном сейфе. Среди этих документов обнаружилась весьма интересная папочка под грифом «Совершенно секретно» с материалами о преступной деятельности группировки Мамедова. Пересняв на свой смартфон каждый листок из этой папки, я положила ее обратно в сейф. Так что господин «дженераль» может и дальше спать спокойно, не подозревая о том, что проспал все свои секреты, которые он так бережно хранит в своем сейфе.

Мне кажется, что я вместо нее схожу с ума от такого постоянства. Вот именно: встретиться и посмотреть друг другу в глаза, хлопотать и инициировать эти встречи — это главное ее занятие за все прошедшие сорок лет.

– Ника, да ты прям настоящая Мата Хари! Не сильно удивлюсь, если выяснится, что ты на ФСБ и ЦРУ одновременно работаешь. С твоими-то талантами!

Встретиться и посмотреть. Никуда не уехать. Ничего не предпринять, а только готовиться к этим долгожданным встречам. А потом пройтись «плечом к плечу», как она однажды высказалась в своем блоге в Фейсбуке.

– Ты мне льстишь! Впрочем, мне приятно, что столь высоко оцениваешь мою скромную персону. А теперь о деле! – продолжила Ника. – Если сегодня документы прикрытия тебе сделают, то завтра можем выезжать. Мамедов сейчас в столице обосновался. У него там главный офис. Вот возле этого офиса нам и надо будет его пасти. Что еще о нем известно? Ездит он на бронированном «Гелендвагене» стоимостью под миллион долларов. В таком «броневике» ему и граната не страшна, а охрана у него такая, что так просто к нему не подступишься. Но в организации любой охраны всегда есть бреши. Короче, на месте сориентируемся. А сейчас давай потренируемся на нашем автотренажере в стрельбе из движущегося автомобиля. Ты из своей винтовки, а я из своей любимой «Беретты-Компакт». Это уменьшенная модификация армейской «Беретты». Очень удобна для скрытого ношения, – сказала она, извлекая из наплечной кобуры свой пистолет.

Говорить с ней всегда было не о чем. И в нынешних ее комментариях к чужим публикациям ничего содержательного, кроме призывов обязательно встретиться и посмотреть друг другу в глаза, я не обнаружил.

Мир можно изменить. Я в это верю. Но ее пример для изменения мира мне никак не годится.

Для Илоны было весьма неприятным открытием, что, отправляясь на встречу с ней, Ника зачем-то вооружилась боевым пистолетом. Еще тогда в машине, когда Ника заблокировала все двери, Илона не на шутку испугалась, но только сейчас осознала, чем бы все это для нее могло закончиться, если бы она не приняла ее предложения. Сейчас им предстояло работать вместе, и Илона убедила себя, что своей напарнице она должна доверять, поэтому выбросила все дурные мысли из головы и сосредоточилась на стрельбе. На качающемся автотренажере результаты у Ники из пистолета оказались лучшими, чем у Илоны из винтовки. И это при том, что обе они стреляли с одинакового расстояния двадцать пять метров до мишени. Затем Ника пригласила Илону в зал рукопашного боя, где обучила ее нескольким относительно простым, но чрезвычайно эффективным приемам самообороны для женщин.

Я даже не знаю до сих пор, где и кем она работала все эти сорок с лишним лет…

– Запомни, каким бы здоровяком ни был противник, его можно остановить одним легким движением руки, нанеся ему, например, удар пальцами в глаза, – инструктировала она Илону. – Особой силы, чтобы ослепить напавшего на тебя мужика хоть на какое-то время, не требуется. Я тебе покажу наиболее простые способы, как это можно сделать. Первый я называю «бросок кобры». Наносится он так – наша рука принимает положение раздувшей свой капюшон кобры, и мы молниеносно выбрасываем ее вперед, целясь ногтями в глаза противнику.

* * *

– Тут соринка в глаз попадет, и то неприятно. А ногтями в глаза – так же и выбить глаз можно.

Каждая профессия предполагает свои условности. Моя жизнь на сцене началась в ту пору, когда застегнуть актрисе лифчик перед выходом — еще не было подсудным делом и, не опасаясь грядущего преследования, можно было даже, упираясь коленкой в спину, дотянуть молнию до лопаток на ее видавшем виды концертном платье.

– «Броском кобры» выбить глаза у тебя, к сожалению, не получится. Твоим пальцам не хватит жесткости. Сам по себе этот удар весьма болезненный, а если тебе вдобавок еще удастся разодрать ногтями веки своему врагу, то эффект гарантирован. Кровь зальет ему глаза и склеит ресницы, и на какое-то время он будет абсолютно беспомощным.

Девочек из неведомого мне ансамбля позвали в студию. Гримерки в «Останкино» во время съемок больших проектов вмещают много народу. Одеваются и раздеваются все, как позволяют удобства: не обращая внимания друг на друга или в случае необоримой стеснительности просят выйти — так принято среди актеров. Так всегда было в тесных кабинетах на предприятиях, за экранами кинотеатров, так бывало в спортивных залах на стадионах.

– Ну это уж как-то слишком по-зверски, – поморщилась Илона. – Я, наверно, так не смогу.

Но пришло время Х. Девичьи коллективы охраняют дюжие дядьки, едва взошедших звезд опекают продюсеры, визажисты, стилисты и массажисты.

– Когда ты защищаешь свою жизнь, хороши любые методы и средства. Главное – это их эффективность. Повредив глаза противнику, можно мгновенно вывести его из строя, чего не скажешь о классическом приеме самообороны для женщин, таком как пресловутый удар коленом в пах, который только еще больше разъярит насильника, и тогда его жертве уж точно не поздоровится. Да он прибьет ее только за одну попытку ударить его в это самое уязвимое для мужчин место. Так что об ударах в пах ногой или коленом в целях самообороны лучше забыть хотя бы потому, что нанести его у тебя вряд ли получится. Мужчина ждет от женщины именно такой удар, а значит, застать его врасплох не удастся. Сблокировать же такой удар проще простого: чуть повернул бедро – и твое колено пройдет по касательной, не причинив ему никакого вреда.

Однажды в ЦДКЖ путь к моей комнате для переодевания преградил исполинский дядька, стерегший светелку для певицы с цветочным именем. Ну, тогда, надо сказать, у меня хватило духу зыркнуть на него так, что его тяжелая рука, слава богу, сразу упала параллельно тренированным окорочкам. Путь в комнату оказался свободен.

– Понятно. Бить мужиков в пах я не буду даже пытаться. Лучше уж ткнуть ему в глаз, как ты показала.

В Колонном зале я видел, как одну певичку, засветившуюся ровно на два сезона, сопровождал прямо на сцену уцененный Джеймс Бонд с видом секьюрити принцессы Дианы. И мастера, видавшие в этих стенах всякое, не сдержали улыбок при виде такой дури.

— Девочки, вас ждут в студии! — торопила администратор девочек из ансамбля.

– Вот это правильно. Есть еще один весьма эффективный способ нанесения удара по глазам расслабленными пальцами, как хлыстом, но он требует определенной сноровки. И отработаем мы его с тобой прямо сейчас, – сказала Ника. – Наносится он так: правую руку сгибаем в локте, чтобы кулак находился над твоим левым плечом, пальцами к себе. Локоть выводим вперед и резким движением выпрямляем правую руку. Удар наносится по дуге слева направо по глазам противника внешней стороной пальцев, при этом они должны быть мягкими, как тряпка, а распрямить их нужно в самый последний момент, чтобы получился «эффект кнута», когда тело, подобно разворачивающемуся кнуту, накапливает энергию, которая выплескивается при нанесении удара. По такому же принципу действует любой удар наотмашь. Эти хлещущие удары, похожие на щелчки кнутом, если их правильно поставить, обладают большой разрушительной силой.

— Ща, мы переоденемся, если вы, блядь, отсюда наконец выйдете! — вдруг заорала одна из них, да еще с силой захлопнула дверь за мной, ретировавшимся в ту же секунду к выходу.

– Где это ты всему так научилась? – поинтересовалась Илона.

Мы долго искали эпитет для девяностых, когда потерялось в соплях это странное поколение, и просто не заметили, как из соплей незаметно выросли эти несомненно правые во всем, но уж больно сердитые козявки…

* * *

– У нас здесь инструкторы хорошие, – ответила Ника. – А сейчас я тебе еще покажу, как спускаться со стены по веревке. Эта альпинистская техника может пригодиться, если, например, надо быстро спуститься с крыши. Главное в нашем деле – это вовремя смыться, поэтому о пути отхода с позиции надо позаботиться заранее и все до малейших мелочей продумать и просчитать. Чтобы не получилось так, что в критический момент тебе не хватит до земли веревки.

О медицине и искусстве, как водится, судачат все. В очереди к врачу перемывают косточки актерам и режиссерам. Нам с эскулапами поговорить о пациентах или о зрителях — такое счастье не светит: всегда боишься нарваться на расхожий упрек про рыльце в пуху. И даже с условно чистым рыльцем никогда не дерзнешь посудачить о публике. Она у нас, как известно, всегда права: что хворая, что здоровая…

– Вообще-то я высоты боюсь, – призналась Илона.

* * *

Она позвонила мне, когда я вернулся из Риги в Москву. Спектакль «Я играю Шостаковича» показали в тот день, когда хоронили маму. И мы, конечно, не стали его смотреть. Пока я был с папой и братом, Любовь Саввишна, наверное, искала мой телефон.

– Это нормально. Я тоже поначалу боялась, и у меня от страха коленки подкашивались, стоило мне подойти к краю крыши. А когда убедилась в надежности снаряжения, страх высоты как-то сам прошел. Чего бояться, если ты никуда с веревки не денешься, и нужно только правильно вставить ее в спусковое устройство – и спуск будет абсолютно безопасным. Впрочем, ты сама сейчас все увидишь своими глазами. Для начала мы потренируемся на «шведской лесенке», и только когда ты освоишься со снаряжением и научишься контролировать скорость спуска, тогда попробуем спуститься с крыши нашего спортзала. В общем, пока есть время, проведу с тобой такой себе экспресс-курс спецназовской подготовки. Задание нам с тобой предстоит очень непростое, и надо быть готовым к любым экстремальным ситуациям.

Потом я узнал, откуда у нее такой поставленный голос. Историю про то, как Мейерхольд пригласил ее вести мастерскую современного слова, я сначала услышал от нее, а спустя годы для точности вычитал в Википедии. Ей было тогда двадцать два года. У меня нет желания проверять достоверность этих слов.

– Да, конечно, – согласилась Илона.

Трубку она бросила сразу, посреди первого разговора, когда я, уже вкусивший известности, поинтересовался, сколько приблизительно времени нам понадобится для встречи, на которой она настаивала.

Чем больше она общалась с Никой, щедро делившейся с ней своими профессиональными секретами, тем больше доверия она к ней испытывала. А после того как она изучила досье, в котором Рашид Мамедов фигурировал в оперативных донесениях как лидер организованной преступной группировки, «тяготеющий к проявлениям особой жестокости», Илона убедила себя в том, что, застрелив этого криминального олигарха, она просто восстановит справедливость.

Она перезвонила через минуту, и я понял, что моя новая дружба обещает быть совсем непростой.

— Никогда не задавайте таких вопросов! Это дурной тон. Я хочу рассказать вам о Шостаковиче. И поговорить о вашей работе. Это может занять час. А может занять целый день. Вы можете вытолкать меня в дверь, если вам станет неинтересно.

* * *

Любовь Саввишна Руднева — та самая Любка Фейгельман, которой Смеляков посвятил свои знаменитые строчки. Почти до самой ее смерти в 2003 году я был заложником ее горячего расположения ко мне. Я побаивался ее звонков, особенно когда по экрану уже плыли финальные титры «Аншлага».

Рашид Мамедов родился и вырос в бедной семье. Он с детства ненавидел бедность и стремился вырваться из окружавшей его нищеты, поэтому деньги стали для него смыслом жизни. Его родители жили от зарплаты до зарплаты: мать работала продавцом в гастрономе и крутилась, как могла, чтобы поднять детей на ноги, а отец – проходчиком угольной шахты. Он был хорошим человеком, но выпивал, а у Рашида цель большая была – он хотел в люди выбиться, поэтому водку в рот не брал, хотя сверстники глушили ее ведрами.

— Только из-за вас я смогла вытерпеть этот компот!

От нее у меня остались словечки «сложносочиненный» в отношении людей и «портретирование» — по поводу описания внешности.

В школе он был неприметным мальчиком. Худой, щупленький, учился не очень, зато усиленно занимался боксом, постоянно получал спортивные призы. Спорт сделал его целеустремленным, научил ставить перед собой самые амбициозные цели и добиваться успеха. Несмотря на свой тщедушный вид, Рашид слыл дерзким хулиганом и был в авторитете среди местной шпаны. «Рашид сказал – Рашид сделает», – все в округе знали, что он человек слова, и в поселке его уважали, потому что он никого не боялся и всегда смотрел прямо в глаза. Драчуном не был, но мог за себя и за своих друзей постоять.

За несколько лет до ухода она перенесла несколько инсультов и потом искренне радовалась, когда у нее получалось со мной хоть немного поговорить.

В их забытом богом шахтерском поселке пацаны все крутые были, «бригады» тех лет промышляли в основном разбоями – звонили в дверь, хозяева открывали – им сразу в морду и выносили все из хаты. И меж собой братва круто выясняла отношения – чуть что, палили друг в друга из обрезов.

Однажды я пристроил ее в «Ночной полет» к Андрею Максимову, но она разнервничалась, и, насколько я помню, хорошей беседы не получилось.

В боксерском зале, в котором Рашид занимался, вместе с ним тренировались десятки мальчишек. Это была героическая пора отечественного бокса, совместившего в себе блатную романтику городских переулков и кодекс чести истинных джентльменов, согласно которому боксеру не пристало размахивать кулаками на улице. Рашид попусту и не дрался – соседские пацаны его и так боялись. И не его вина, что блатная романтика в их поселке, где было засилье бывших уголовников, преобладала. Днем это были трудяги-шахтеры, а ночью они брались за старое, и для них сорвать шапку с прохожего считалось геройством.

Совсем молодой она стала женою Эраста Гарина. Они прожили вместе всего шесть лет, после чего Эраст Павлович вернулся к своей Хесе. В Википедии есть смешная фраза про нее: Локшина — жена Гарина с перерывом. Дочь Рудневой зовут Ольга Эрастовна. Она была единственной дочерью знаменитого артиста. У Рудневой в новом браке была еще одна дочь, но она покончила жизнь самоубийством.

* * *

Сам же Рашид с раннего детства понял, что тяжкий шахтерский труд не для него, и идти по стопам отца и старшего брата не собирался. Еще в школьные годы он пристрастился к картам и игрой в подкидного дурачка мог заработать себе не только на обед в школьной столовой, но и на вполне приличный ужин в привокзальном ресторане. Окончив школу, он сколотил свою первую бригаду из партнеров по карточным играм и по молодости неплохо зарабатывал себе картами на жизнь. Начав развивать игорный бизнес с железнодорожного вокзала, Рашид вскоре перебрался в нелегальное казино в ДК, а потом стал со своей выездной бригадой «катал» выезжать в Москву и Сочи и всегда возвращался с большими по тем временам деньгами. Однако «профессия» карточного шулера не могла удовлетворить его лидерских амбиций. Это было время, когда в стране начался расцвет кооперативов и наступила «романтическая» эпоха первичного накопления капитала. В ту бандитскую эпоху бойцовские качества Рашида были востребованы и он переквалифицировался из «каталы» в рэкетиры и «грабил награбленное» – отбирал излишки у цеховиков [4], занимавшихся подпольным производством.

Там, где мы встретимся с мамой, будет зима. Я сегодня видел ее среди бесконечной снежной равнины. Она всегда молода, всегда весела, когда встречает меня в моих спокойных снах, — всегда намного выше, разрешая мне оставаться маленьким и оставляя за собой право быть чуточку строгой. Мы смеялись и кидались снежками, которых я не мог разглядеть, словно лепил их из воздуха, и они пропадали на белоснежной маминой шубке или лопались мыльными пузырями еще во время полета. Я был счастлив оттого, что снежки не причиняют маме вреда, а чаще не долетают до нее. Мне хотелось, чтобы этот волшебный сон ни за что не оборвался с пробуждением. Что-то подсказывало мне, как я могу все испортить и как опять все решит моя режиссерская прихоть. Я догадывался, что сам выставляю каждый кадр своего сновидения и, как всегда, приведу всю картину к плаксивому финалу и, искушаемый каким-то вредным соблазном, заставлю горевать и себя, и маму — непременно простужусь, наглотавшись снега, или потеряю маму из виду, потому что сам одел ее так, что заячья шубка совершенно сливалась с фоном. Я понял, что уже сочинил развязку своей ослепительной пантомимы, когда переместил действие в тусклый коридор, в котором мама начала раздевать меня, пылающего радостным восторгом, а потом прижалась холодной щекой к моему потному лбу и со слезами на глазах сказала:

— Ну вот, поздравляю. Воспаление легких…

Благодаря жесткому, если не сказать жестокому, характеру Рашид вскоре выбился в лидеры преступной группировки, наводящей ужас на местных бизнесменов. На него самого покушались не раз и не два, и только Аллах уберег его от пуль конкурентов.

* * *

У Виталия Яковлевича Вульфа была одна особенность, которая меня почему-то ужасно смешила. Он, например, никогда не спрашивал, холост ли какой-нибудь молодой актер (или актриса), а свой заход начинал обыкновенно так: «Интегесно, а кто у него жена?» И этот угол зрения многое объясняет в том, что он делал на телевидении. Он делал вид, что не замечает целую роту пародистов, которая «поживляется» на нем. И каждый раз забывал, кого именно сам назначил в прошлый раз лучшим пародистом. Я из-за необыкновенного успеха пародий на него называл Вульфа «кормильцем», а он, когда телевизионщики усаживали нас вместе, каждый раз перед камерой повторял заготовленную фразу: «А что-нибудь кгоме этого вы еще умеете делать?» Она казалась ему очень лукавой…

Кроме Аллаха у Рашида Мамедова был еще один серьезный покровитель – начальник местного УБОПа [5] Владимир Михайлович Гладышев, с которым Рашид познакомился, когда тот еще был простым опером. Завязалось это знакомство при весьма малоприятных для Рашида обстоятельствах – его задержали по подозрению в убийстве цеховика. Пятеро бандитов, среди которых был Рашид со своим старшим братом, ворвались в дом цеховика, заведовавшего базой по заготовке кож, и стали требовать вернуть «награбленное у государства» – огромные по тем временам деньги, 50 тысяч советских рублей. Цеховик клялся и божился, что таких денег у него нет. Налетчики ему не поверили и начали зверски пытать, пока не замучили цеховика до смерти. Попался же из этой банды пока только Рашид. При мысли о том, что лучшие годы ему придется провести за решеткой, Рашиду настолько стало жалко себя, что он готов был расплакаться в прокуренном кабинете уголовного розыска. А когда грозного вида инспектор уголовного розыска Владимир Гладышев приступил к допросу с пристрастием, начавшемуся с крепкого подзатыльника, Рашид не стал корчить из себя героя и чистосердечно во всем признался. Да, он был у цеховика, но никого не убивал – убивали другие, и тут же сдал оперу всю бригаду, включая и своего старшего брата, подбившего его податься в рэкетиры.

* * *

– Вот тебе бумага и ручка, пиши, как оно все было, и поподробнее. Поможешь следствию – суд это учтет, – сказал Гладышев, и Рашид, хлюпая носом, накатал дрожащей рукой целое сочинение на заданную тему.

На одной из съемок «Приюта комедиантов» Таня Догилева рассказала историю, вспоминая которую, я веселюсь всякий раз так, как будто не слышал ее раньше.

– В школе, я вижу, ты не очень-то хорошо учился. Уроки небось прогуливал? – спросил розыскник, прочитав откровения задержанного.

В пору освоения нашими артистами Дикого Запада, когда мы все понемногу стали выбираться за рубеж, Таня оказалась в группе киношников, среди которых главной приманкой для зрителей был Смоктуновский. Когда вояж по синагогам и школам в Америке был почти закончен, перед последним концертом, Татьяна с И.М. разглядывали публику, неспешно входившую в синагогу.

Смоктуновский, разомлевший от теплого приема на прежних концертах и чуть уставший к концу поездки, умильно произнес, оглядывая толпу:

– Было дело, – покаянно склонив голову, ответил Рашид.

— Православные…

Танечка возразила:

– В институт с такой грамотностью, как я понимаю, ты и не пытался поступать? – поинтересовался оперативник.

— Ну какие же они православные, Иннокентий Михайлович! Это же синагога!

– Да куда мне в институт, – вздохнул Рашид. – Еле школу на тройки закончил.

Смоктуновский, не меняя мечтательного тона, вздохнул и голосом сказочника уточнил:

— Но все равно же… христиане…

– А почему тебя, такого здорового лба, в армию не призвали? Закосил небось?

* * *

– Ниче я не косил. Просто решил вопрос с военкомом насчет «белого билета», вот меня и признали непригодным в мирное время.

В Пало-Альто живет мой девяностодвухлетний родственник, которого я в силу его преклонного возраста не очень готов называть братом, хотя наши дедушки были самыми что ни на есть настоящими братьями. Моего звали Шмуэль (1882 г.), а его — Цали (1870 г. — прямо как Ленин). Фрэнк родился в Америке, ни слова не знает по-русски; давно, еще с папиного приезда в Израиль, дружит с нашей семьей, а со мной переписывается чуть ли не ежедневно, присылая мне всякие забавности, ролики, старые фотографии и даже американские комиксы.

– Откупился, значит. Нехорошо ты, однако, свою жизнь начал, – укоризненно покачал головой Гладышев. – Пристроился на торговой базе экспедитором, понимаешь, а другие пусть за тебя родину защищают, пока ты цеховиков тут грабишь? Так, да? Что молчишь? – грозно навис он над Рашидом.

Никогда не думал, что мое скромное положение в России когда-нибудь ему пригодится… пока не получил от него письмо, маленький отрывок из которого я приведу в оригинале:

– Так я это, если надо родине послужить, я завсегда готов, – вжав голову в плечи, пролепетал тот.


«I don’t think I ever told you, but some years ago, we were in Florida looking to purchase some property. We were in a fancy restaurant where the wait for a table was over an hour. When the maitre de, after reading the waiting list, called out: Mr. Shifrin. When I responded, he asked me if I was related to the famous Shifrin entertainer in Russia. When I told him yes, he seated us immediately; so thank you. Incidentally, your English is excellent. FRANK»[2].


– Готов послужить, говоришь? Молодец, – похвалил его Гладышев. – Тока у меня тут не военкомат, я тебе иную службу предлагаю. Парень, вижу, ты нормальный, серьезно боксом, слышал, занимаешься, в общем, не совсем потерянная для общества личность. Помочь нам хочешь?

После этого письма я задумался, стоит ли продолжать считать мое положение в России таким уж и скромным…

– Материально? – оживился Рашид, сообразив, куда клонит опер.

* * *

Мы играли последний спектакль в Хайфе. Тур с «Торговцами резиной» подходил к концу, когда наш продюсер объявил, что за работу заплатит рублями. Это странное решение было вызвано тем, что курс доллара на Родине опять вскарабкался вверх, что, впрочем, никак не отразилось на сумме его заработков в Израиле. По дороге в «Аудиториум» мы с Таней Васильевой молчали. Потом у меня разыгралось воображение, и я начал рисовать для Васильевой всевозможные исторические картины.

– Не только, – пристально глядя ему в глаза, сказал Гладышев.

— Вот здесь, — показывал я пальцем, — ехал на ослике самый древний из твоего рода Ициковичей. Его звали Ицхак. Вон там, — показывал я в сторону моря, — он ловил рыбу. — Потом, отвлекаясь на частности, мы вспомнили недобрым словом продюсера. — О, — воскликнул я, — возможно, вот здесь, — я даже очертил ладонью круг, — его далекие предки жили через забор от твоего Ицхака.

После этого судьбоносного для Рашида разговора и началось его становление как будущего лидера ОПГ. Благодаря покровительству Гладышева он мог чувствовать себя абсолютно безнаказанным – сажали других, а Рашид всегда выходил сухим из воды. В свою очередь старший опер подразделения по борьбе с организованной преступностью майор Гладышев использовал Рашида не столько как завербованного агента, сколько как спонсора УБОПа в его нелегкой борьбе с распоясавшимися бандитскими группировками.

— Исключено, — сказала Татьяна низким грудным голосом. И тоном, не терпящим возражений, добавила: — Его предки жили совершенно в другом месте.

Помогая материально пламенным борцам с мафией, Рашид, разумеется, мог рассчитывать на их благосклонность, и потому его бригада, промышлявшая рэкетом и заказными убийствами, находилась в привилегированном положении. Регулярно отстегивая Гладышеву, Рашид получил «крышу» в лице такой серьезной структуры, как Управление по борьбе с организованной преступностью, что для набирающего силу клана стало решающим фактором будущих побед над конкурирующими ОПГ.

* * *

Дело тут не во вкусе. Хотя, возможно, и в нем.

К концу 80-х прошлого века Рашид уже стал правой рукой криминального авторитета по кличке Алим и отвечал за «силовой блок», решавший спорные вопросы с конкурентами. Формально Рашид числился экспедитором в магазине, директором которого был Алим. Через эту торговую точку Алим с Рашидом реализовывали поступавшие им с оптово-розничной торговой базы дефицитные товары. Схема, по которой они работали, была банальной – на витрины дефицит практически не выставлялся, основная же масса товаров шла через черный ход по двойной цене. Сегодня это назвали бы частным предпринимательством – и никакого преступления в подобной деятельности нет, а тогда Алимом всерьез заинтересовались в ОБХСС, и ему пришлось на полгода удариться в бега, пока Рашид через Гладышева не уладил с милицией все дела и «бэхи» [6] оставили Алима в покое. До девяносто третьего их группировка почти не имела легального бизнеса и основной доход у них был от рэкета.

Я не знаю, как еще объяснить, почему «Ой ты, рожь» я затяну раньше, чем выберу «Yesterday».

Тут надо было бы много что рассказать. Но на меня обрушиваются воспоминания, и я сразу теряю силы, чтобы подобрать титры к посыпавшимся на меня картинкам.

Собрав под свое бандитское знамя бойцов-спортсменов, преимущественно из борцов и боксеров, Рашид вскоре подмял под себя весь город. Папку-накопитель с оперативными донесениями на Мамедова Рашида Тимуровича, в которых тот характеризовался как «лидер, тяготеющий к проявлениям особой жестокости», Гладышев хранил в личном сейфе, но ни одной бумажке из этой папки так и не был дан ход. Владимир Гладышев ведь не совсем дурак, чтоб своими руками посадить бандита, из рук которого он кормился.

У меня нет ни одной фотографии, на которой были бы запечатлены внутренности нашего колымского жилья — ни комнаты в бараке, ни сусуманской квартиры.

Я хотел бы показать вам тумбочку, накрытую салфеткой, на которой стоял наш радиоприемник. Кажется, радиоприемник тоже был чем-то накрыт. Вообще говоря, в то время все было чем-нибудь да покрыто — вплоть до подушек, одна из которых должна была быть поставлена на ребро — так, чтобы тюлевая накидка смотрелась на ней фатою.

В девяносто третьем поднаторевший на бандитском поприще Рашид перешел от примитивного рэкета к захвату чужих предприятий. Схема, опять-таки, для того времени банальна – коммерсантам, чей бизнес приглянулся Рашиду, предлагали продать контрольный пакет акций предприятия за символическую цену. Если заупрямившиеся предприниматели отказывались принять предложение мафии, то киллеры показательно их расстреливали, порой вместе с семьями. Такой себе передел собственности по-мамедовски. Из-за этого беспредельного передела в регионе начались криминальные войны. При поддержке УБОПа, который к тому времени возглавил Гладышев, победа Рашида, командовавшего бандитской армией Алима, в той войне была обеспечена.

В этом радиоприемнике, за кружочком палевой ткани, сложилась та моя жизнь, которую десятилетия спустя назовут виртуальной, и в ней тогда не было места для другой музыки.

Наметив для себя цель, Рашид всегда добивался желаемого, даже если для этого приходилось шагать по трупам. Если с конкурентом не получалось договориться по-хорошему, он действовал по принципу: «Убей два десятка бизнесменов, а дальше – естественный прирост капитала».

К сожалению, я также не нашел до сих пор изображения нашего электрофона — я не помню ни марки, ни года выпуска. Знаю только, что лучшего друга для себя я не мог бы сыскать ни во дворе, ни в школе. И я страшно боялся поранить свою музыку иглой, опуская звукосниматель на крайнюю бороздку пластинки.

Мне сейчас кажется, и я знаю, что я точно не прав, что в похожем выборе между «Рожью» и «Yesterday» ровно четырнадцать процентов сейчас выберут «Yesterday».

Таким же образом он потом разобрался и со своим шефом Алимом, считавшимся «крестным отцом» местной мафии. Этот доморощенный «крестный отец» испарился в буквальном смысле этого слова – после взрыва фугаса, заложенного в VIP-ложу стадиона, босса Рашида опознали по часам на оторванной руке, зависшей на дереве. Остальные же части тела распались на молекулы. Так Рашид, которому в ту пору не исполнилось и тридцати, получил в наследство целую бизнес-империю. После ликвидации главаря империя эта, правда, трещала по всем швам. Подхватить чуть было не упавшее знамя клана Рашиду позволили высокий авторитет и железная воля. С такими качествами он был прирожденным лидером и в любой стае быстро становился вожаком. Его взрывного характера боялись и бритоголовые братки, и прикормленные им высокопоставленные менты с прокурорами.

Дело тут не во вкусе, хотя «Ой ты, рожь», наверное, отступает перед утонченным вкусом четырнадцати процентов.

Я не знаю, как еще объяснить, почему я острее, чем нынешние мои столичные сверстники, чувствую эту припаянность к большинству, в котором совсем не различаю враждебные лица.

Заработав свой первый миллиард, не забывал Рашид заботиться и о своем драгоценном здоровье. Утром и вечером обливался холодной водой. Зимой ходил по снегу босиком, а если лето, то с утра пораньше на травку, пока не сошла роса. По придуманному им самим ритуалу нужно было немного постоять, чтобы произнести волшебные слова. Рашид искренне надеялся, что всемогущий Аллах услышит его и оградит от завистливых людишек, желающих зла ему – самому богатому в стране человеку, для которого цель жизни была уже не в приумножении своих капиталов (миллиардом больше, миллиардом меньше, не в деньгах же, в самом деле, счастье), а в том, чтобы прожить с этими капиталами как можно дольше. Липкий страх, что когда-нибудь за все придется платить по счетам, отравлял его сытое существование, и этот страх возник не на пустом месте.

И эта смычка — вовсе не из конформизма, она лишь отчасти вызвана упрямством, с которым я пытаюсь сопротивляться любому снобизму.

Когда-нибудь я найду для этого слова поточнее, если еще не поздно будет объясниться.

Сколько переживаний и нервов ему стоил один только обнаруженный ментами «колодец смерти», из которого извлекли на свет божий полуистлевшие трупы бизнесменов, с чьих предприятий он сегодня денно и нощно богател. Хорошо еще, что расследовал это дело его земляк прокурор, которому и раньше было невдомек, что за необъяснимые явления происходят в бизнесе, когда активы предприятий, многие из владельцев которых были либо убиты, либо пропали без вести, перешли к Мамедову. Но все равно тревожно было у Рашида на душе. Однажды он услышал в каком-то телесериале фразу: «Количество охранников на скорость пули не влияет», и после этого ему везде стали мерещиться киллеры. Он уже пережил в своей жизни не одно покушение, так что паранойя у него возникла не на пустом месте.

Недавно я зачем-то набрел на эту «Рожь», которую мы пели с моей теткой Машей, и понял, что так и остался с потрохами в том времени и в этой ржи — уже и не такой далекой от моей пропасти.

* * *

Достигнув к сорока годам всего, о чем только может мечтать простой смертный, Рашид при всех его миллиардах вынужден был себе во многом отказывать. Маниакально опасаясь покушений, он боялся теперь лишний раз выезжать из своей резиденции, а по городу передвигался только в бронированном «Гелендвагене». Стенки этого «броневика» надежно защищали от пули любого калибра, а благодаря специальной вытяжке его невозможно было выкурить из салона даже при помощи ядовитых газов. Правда, при подрыве на мине или разрыве осколочной гранаты под днищем этот «Гелендваген» уже вряд ли куда-то поедет, но зато его пассажиры смогут выйти из него на своих двоих.

Помню, как меня поразила Сердючка. Я ехал на съемки в Киев, полный решимости отразить натиск наглой «проводницы» и не поддаваться на ее тон, в котором за юмором мне тогда слышалась еще и совершенно непереносимая грубость. Потом я хвастался перед гримершей, что никогда не допущу панибратства в отношении себя и если эта новая звезда только позволит себе… Гримерша положила руки на мои плечи и чуть развернула меня влево, где, вжавшись в кресло, сидел бледный мальчик с робким и печальным выражением лица и, хлопая ресницами, умоляюще смотрел в нашу сторону. Мне стало страшно неловко из-за того, что я так разошелся по поводу возможной стычки и не успел подумать, что между актером и его маской редко можно поставить знак равенства. Потом на площадке, конечно, случилось обыкновенное актерское чудо: мальчик, надев чулки, груди и беретик, в одну минуту стал попросту противоположен себе…

Однажды я вспомнил об этом, когда Светличная, с которой мы встретились в Будапеште на съемках, стала вдруг благодарить меня за то, что в отеле мы успели поужинать вместе:

Если Рашид Мамедов приезжал в свой столичный офис, то его сопровождало не менее десяти телохранителей на двух таких же джипах-кубиках, как у него. Причем никто из охранников заранее не знал, в каком из трех совершенно одинаковых «Гелендвагенах» с тонированными дочерна стеклами их босс сегодня поедет. Высаживали Рашида возле офиса всегда в одном и том же месте, и телохранители прикрывали его по отработанной схеме входа-выхода и прохождения пути от автомобиля в здание и обратно. Чтобы Рашид Мамедов мог безопасно преодолеть эти несколько метров открытого пространства, рослые секьюрити окружали охраняемое тело таким плотным кольцом, что у потенциального киллера не было никакой возможности взять его на прицел.

— Я бы, наверное, не смогла объяснить им, что счет надо перевести на номер комнаты.



— И что? Осталась бы без еды?

— Да. Я бы сидела в номере. У меня есть вода. И потом я бы приняла снотворное… А утром бы пошла на шведский стол. И позавтракала…

Илона с Никой прибыли в столицу по его душу на специально оборудованном для таких целей минивэне «Мерседес-Вито». Из этого микроавтобуса, напичканного специальной аппаратурой для съема аудио-и видеоинформации и тайниками для перевозки оружия, можно было вести стрельбу прямо из салона через открывающееся в задней двери круглое окошко. Звукоизоляция в автомобиле была такая, что выстрелить из малокалиберной винтовки можно было даже без глушителя. В салоне минивэна был и холодильник, и бар, здесь можно было разогреть себе еду, а главное удобство – в нем был биохимический туалет, вещь совершенно необходимая при длительном наблюдении за объектом. В таком полноценном доме на колесах Илона с Никой чувствовали себя весьма комфортно и могли часами не покидать машину, поджидая, когда Рашид с кучей прикрывавших его телохранителей будут выходить из офиса. Поразить его в этот момент из стрелкового оружия, чтобы не зацепить никого из охранников, было невозможно.

Вот ведь парадокс: в памяти зрителей она осталась в основном разбитной блондинкой из знаменитой кинокомедии «Бриллиантовая рука»…

* * *

Но как Ника и говорила, в организации любой охраны всегда есть бреши. Обнаружилась такая брешь и в охране Мамедова. После того как Мамедов садился в «Гелендваген» – всегда на заднее сиденье, в машину должны были усесться и его телохранители – слева и справа от охраняемого тела, для чего одному из них нужно было открыть двери с другой стороны. Вот это и было то «окошко», через которое можно достать Мамедова. Визуальный доступ к нему открывался всего на несколько секунд. За эти секунды надо было поймать голову Мамедова в прицел и успеть выстрелить до того, как подсевший к нему охранник закроет за собой дверь. Задача осложнялась тем, что нельзя было воспользоваться оптикой. Охрана Мамедова для защиты клиента использовала оптико-электронные приборы типа «Антиснайпер», позволяющие обнаружить оптический прицел на расстоянии до полутора километров, так что стрелять можно было только с диоптрическим прицелом, обладающим большой точностью. При прицеливании сквозь диоптр увеличивается глубина резкости, но быстрое нахождение целей через него затруднено из-за того, что стрелок видит сквозь маленькое прицельное отверстие весьма ограниченное пространство. Все это делает диоптрический прицел малопригодным для охоты, и использовать его для стрельбы по движущимся мишеням практически невозможно.

Сейчас-то уже не так. Сейчас этой оторопи уже, слава богу, давно нет. А раньше человек из телевизора или лицо с открытки, встреченные в метро или на улице, холодили сердце, лишали дара речи. Стыдно признаться, но многие из тех, с кем мне потом выпадало счастье хоть однажды делить сцену в театре или на эстраде, в молодости приводили меня в состояние, близкое к ступору. Так было с Райкиным, Быстрицкой, Смоктуновским, Ульяновым…

Пока «Гелендваген» стоял на месте, сидящий в нем Мамедов был относительно неподвижной мишенью, но точность попадания из БИ-6 с диоптрическим прицелом Илона гарантировала с расстояния не более традиционных для биатлона пятидесяти метров, и Ника нашла для нее такую позицию. Выбрав правильную парковку для своего минивэна, они должны были приезжать сюда с самого утра, чтобы занять это место. Не имея права на промах, Илона целую неделю отрабатывала цель вхолостую через специальное окошко в задней двери минивэна, но никак не могла поймать момент, когда начинался отсчет тех нескольких секунд, когда охранник открывал свою дверь и через образовавшуюся щель пуля могла достать Мамедова. Ника, понимая, насколько сложно попасть в такую ускользающую цель, ее не торопила, но и затягивать с этим делом было нельзя, ведь неизвестно, сколько еще пробудет Рашид Мамедов в столице и будет ли он приезжать в офис каждый день.

Я до сих пор не вполне понимаю, отчего возникает этот восторг перед человеком, которого ты привык видеть на экране…

Илоне и самой хотелось побыстрее покончить с этим делом. Ей не терпелось увидеть свою будущую квартиру в Коринфе, которую нашла для нее Ника. С загранпаспортом на имя Елены Лодыгиной, которым ее обеспечил «профсоюз», она могла теперь свободно выехать из страны, и на восьмой день тренировок, когда процесс прицеливания был уже отработан до автоматизма, Илона решилась на выстрел. Стрелять нужно было, упираясь коленом в сиденье, что было достаточно удобно для прицеливания.

Отчетливо помню, когда меня, еще безлошадного, стали узнавать на улицах. Это случилось на следующий день после эфира «Магдалины». Ощущая на себе знаки чужого внимания, я вдруг понял, что все, что мне казалось привлекательным в моей профессии, кроме нее самой, разом потускнело. Мне не очень понравилось быть «знаменитым» в автобусе, в магазине, на рынке.

Нечто похожее я однажды пережил в детстве, когда мою шею покрыл какой-то страшный дерматит. Все пялились на меня, а я готов был провалиться сквозь землю.

Наблюдению за припаркованным напротив офиса «Гелендвагеном» Мамедова порой мешали некоторые крупногабаритные машины из потока. Илона, дожидаясь, когда тот, за кем она охотилась, выйдет из офиса, раз за разом повторяла всю процедуру с прицеливанием. И вот наконец он появился в окружении плотного кольца охранников, прикрывавших клиента своими телами во время его посадки в бронированный автомобиль. Телохранители действовали четко и слаженно, как и раньше, но в этот раз с проезжей части, разделявшей «Гелендваген» и минивэн, в котором притаилась Илона со взятой на изготовку винтовкой, неожиданно исчезли все автомобили, и ей показалось, что вокруг вообще все вдруг замерло. Знакомое уже ей предчувствие пробежало холодком по всему телу, все чувства обострились, а мозг мгновенно отсекал все посторонние звуки, вылавливая лишь то, что необходимо для поражения цели. Второго такого случая, когда на линии огня полностью отсутствует движение, могло уже больше и не представиться. С этой секунды ей вдруг все стало безразлично – она слилась с винтовкой в единый четко отлаженный и не знающий сбоев организм, а палец сам лег на спусковой крючок и осторожно пульсировал. Как только охранник открыл дверь, чтобы сесть в машину рядом с охраняемым телом, у Илоны включился внутренний таймер, отсчитывающий оставшиеся ей секунды на выстрел. Вот голова Мамедова – в кружке прицела, и палец Илоны плавно тянет спуск. Щелк! Приклад винтовки толкнул в плечо, а вылетевшая из ствола пулька, преодолев разделявшие ее с целью метры за тысячные доли секунды, черной мухой влепилась олигарху в левое ухо. Пробив барабанную перепонку, раскаленный кусочек свинца вошел в студенистый мозг, как нож в масло, и застрял в голове Мамедова, которая даже не дернулась, и свежепреставленный остался сидеть, как и сидел, вальяжно развалившись в кресле.

Кстати говоря, в первые годы в Москве я встречал в метро тех, с кем сейчас повязан теплым знакомством: Ахеджакову, Гафта… Я понимал, что им неудобно, что этот выход «в люди» — каждый раз маленький, но неизбежный дискомфорт. То, что ты делаешь вид, будто не видишь, что тебя замечают и разглядывают, лишь усугубляет неудобство и сообщает какой-то фальшивый тон твоему поведению.

В следующую секунду охранник захлопнул за собой дверь, и результатов своей стрельбы Илона не увидела. Она и так была уверена, что не промахнулась. Ника, сидевшая наготове за рулем, повернула ключ зажигания, не дожидаясь, пока Илона ей что-нибудь скажет. Попала она или нет, они узнают из вечерних новостей, а сейчас надо было как можно побыстрее уезжать отсюда, пока охрана Мамедова не сообразила, откуда стреляли в их клиента, и менты не ввели план «Перехват». Двигатель минивэна завелся с полуоборота, и Ника, пропустив обогнавший их автобус, пристроилась за ним в возобновившемся городском потоке. Преследовать же их никто и не думал. Последнее, что успела разглядеть Ника в зеркало заднего вида, – это как открылась дверь «Гелендвагена» со стороны водителя, и тут же обзор ей закрыл проезжавший мимо него троллейбус.

В училище на первом курсе кто-то из педагогов однажды предложил каждому из нас провести несколько минут на площадке, абсолютно ничего не делая, под пристальными взглядами сокурсников. Большей пытки никто из нас не смог бы придумать!

* * *

В аэропорт, несмотря на пробки, они добрались довольно быстро. Оставив минивэн на стоянке, они приобрели билеты на ближайший рейс до Афин и без проблем прошли паспортный и таможенный контроль. С документами прикрытия «профсоюз» их не подвел. Никаких подозрений их загранпаспорта на чужие фамилии ни у пограничников, ни у таможенников не вызвали, и тем же вечером Ника с Илоной благополучно приземлились в аэропорту Афин.

— А вы в шахту когда-нибудь спускались? — Дама в шубе встала как неотвратимость, во весь рост, когда самолет закончил руление.

Еще в Усть-Каменогорске она объявила всем в зале ожидания, что я — Шифрин, и я едва успел закрыть вслед за повернувшимися ко мне головами дверь туалета.

Остановились они в пригородном отеле и сняли для себя два отдельных номера. Ближе к полуночи, когда Илона, приняв душ, собиралась ложиться спать, к ней заглянула Ника. Закрыв за собой дверь на ключ, Ника вручила ей международную платежную карту «Gold» и запечатанный конверт с пин-кодом.

Когда я вышел оттуда, дама приготовила новое объявление:

– Здесь на счету ровно пятьдесят тысяч евро, как я тебе и обещала. Деньги с нее можешь снимать в любом банке мира, – сказала она.

— Приветствуем вас на нашей земле! — и наставила на меня огромный андроид.

Счастье быть запечатленным на фоне двери с нарисованным джентльменом в цилиндре было порушено нерасторопностью моей благодетельницы: я быстро зашагал к своему месту, и она не успела сделать памятный снимок благополучно пописавшего артиста.

– О, спасибо! – обрадовалась Илона.

В бизнес-классе мы оказались вдвоем: когда она заходила в салон, я даже не смог как следует разглядеть ее за выдающейся шубой. Про одну такую великаншу Трушкин написал в одном монологе: «Если наступит нечаянно, одна радость — смерть будет мгновенной».

Дама оповестила салон, что в этот раз ей отчаянно повезло — она будет лететь с самим Шифриным, а одной проходившей мимо меня пассажирке даже посочувствовала, что той небось пришлось бы сробеть, если бы она села рядом.

– Меня, кстати, Аня зовут. Анна – это мое настоящее имя, – призналась она. – А Вероника-Ника, Виолетта – это для «профсоюза», который мне был нужен только для одного – отомстить Мамедову. Так что это сугубо мое личное дело. И это я тебе Рашида Мамедова заказала. За свои личные деньги.

Но не такова она! Когда путешественники более или менее расселись, дама со смартфоном, севшая прямо за моим креслом, вновь нарисовалась передо мной — таким образом, что, окажись мы на солнечной поляне, меня бы накрыло тенью от нее и ее исполинской шубы.

– Ну ты даешь, подруга! – опешила от такого признания Илона. – А можно узнать, зачем тебе его шкура понадобилась?

Смартфон был наставлен прямо на меня.

Я как можно мягче попросил:

— Пожалуйста, не делайте этого. Я же не пальма. Разве можно фотографировать человека без разрешения?

Дама изобразила неловкость, убрала телефон и села на место, причитая:

– Да это очень длинная история…

— Откуда я знала, что нельзя. Извините, пожалуйста. Мы же — деревня.

Я проснулся, когда самолет подлетал к Домодедово. В момент, когда пришло время доставать дорожные сумки, мой директор уже был рядом.

— Вы не хотите извиниться? — громко спросила дама, как бы призывая директора в свидетели еще неведомой ему драмы.

— За что? — рассеянно спросил я.

– А мы разве куда-то спешим?

— Вы в шахту когда-нибудь спускались? Вы, между прочим, живете за наш счет…

– Да вроде нет…

Директор встал между мною и дамой.

– Тогда давай, рассказывай свою историю – я вся внимание!

— А что, он — Господь Бог? — Дама за четыре часа полета, кажется, приготовила длинное выступление…

Я опешил и даже не сумел удивиться этому накопленному гневу — всего лишь из-за одной на самом деле никому не нужной фотографии.

– Ладно, слушай! – сказала Анна и рассказала ей, как в семь лет она потеряла родителей: отца убили рэкетиры, а мать, на глазах которой его зверски пытали, от пережитого ужаса сошла с ума и повесилась на третий день после похорон мужа, оставив малолетнюю дочь сиротой. Аню приютила и вырастила бабушка. Найти же убийц уголовному розыску шахтерского городка Громовка, родом из которого была Аня Горенко, не удалось. Жена погибшего не смогла дать вразумительных показаний по причине расстроенного душевного состояния. Причитая над истерзанным телом мужа, она, правда, проклинала какого-то Рашида, но громовским сыщикам это имя (или, скорее всего, кличка) ни о чем не говорило. Не было в Громовке никакого Рашида, и уголовное дело по убийству Аниного отца приостановили в связи с тем, что лицо, подлежащее привлечению в качестве обвиняемого, так и не установили.

— Пожалуйста, не отвечай ей, — сказал мне директор, — она еще укусит.

Дверь самолета открылась на трап. Мы вышли первыми и пошли к большому автобусу, где должны были собраться все те, за счет кого я живу, дама зашагала вслед за нами — к маленькому, чтобы оказаться в нем единственной пассажиркой из бизнес-класса.

Про братьев Самсоновых – Якова и Артура – из банды Рашида Мамедова Анна узнала, когда уже стала взрослой. Бывшие боксеры, они мастерски владели как кулаками, так и огнестрельным оружием. Но когда выяснилось, что Рашид больше не нуждается в их мастерстве, оказалось, что, кроме как драться и стрелять, они ничего в этой жизни делать не умеют. В бедном шахтерском поселке, в котором они родились и выросли, у них был небогатый выбор профессии: работать в угольной шахте или податься в бандиты. Для молодых крепких парней бандитская романтика была куда привлекательнее тяжелого труда шахтера. Себя они поначалу представляли эдакими Робин Гудами, грабящими богатых цеховиков-подпольщиков.

* * *

Ирина Понаровская — недавно, еще в обозримые времена — и меня самого, и многих других часто ставила в тупик: мы не узнавали ее в новых обличьях. Экстравагантные шляпы, новые прически, необычный цвет волос, а возможно, и куда более радикальные хитрости всякий раз делали ее совершенно неузнаваемой. Справедливости ради надо сказать, что одно время она меняла и музыкальные пристрастья. Начинала с джаза, потом пела песенки настроения. Кажется, она не виновата в том, что в пенном море шоу-бизнеса так и осталась пришвартованной к месту, мимо которого уже не проплывают корабли с помолодевшей круизной публикой. На виду остались те, кто не менял даже обшивку. Они величественны, как океанские лайнеры. Они верны проверенному фарватеру. У критиков для них всегда припасен строго научный термин — «не изменяющий себе и публике». Хотя, на мой взгляд, их адмиральское присутствие на свадьбах выглядит уже смешнее, чем у самого Антона Палыча.

Группировка Мамедова состояла преимущественно из бывших спортсменов, и боксировавшие на уровне первого разряда братья отлично вписались в дружный рэкетирский коллектив. Старшему, Якову, в ту пору исполнилось девятнадцать, младшему, Артуру, – восемнадцать, их лидер Рашид был ненамного старше – ему уже стукнуло двадцать один, но авторитет его в бригаде был не по годам высокий. Отличавшийся азиатской жестокостью Рашид подбирал людей в банду под стать себе и лично принимал «вступительные экзамены», первым из которых был спарринг с ним без боксерских перчаток. Яков, отделавшись разбитым носом, устоял против молниеносно разящих кулаков Рашида целых три раунда. Артур на второй минуте предельно жесткого спарринга пропустил удар, но нашел в себе силы быстро подняться на ноги и, не придя еще в себя после нокаута, порывался вести бой дальше, чем заслужил одобрение Рашида, оценившего его волю к победе.

Можно, конечно, долго глядеться в воду, почти эякулируя от собственного изображения, и затем вдруг превратиться в цветок, но Бог судия такому актеру: редко какое растение назовут теперь greta garbo обыкновенная.

Однажды я было понервничал, когда в виртуальном сообществе, посвященном обэриутам, строгая предводительница его участников Анна Герасимова, знаменитая Умка, отказала мне в праве даже приближаться к творчеству Хармса. И грубым тоном остановила все толки. Это — территория не для прокаженных эстрадой, а именно для кружка посвященных — таких же неподкупных и непреклонных, как она. А потом я успокоил себя тем, что, возможно, сам Даниил Иванович подивился бы ее столь смелой приватизации.

Следующее испытание они тоже успешно прошли. Предупредив, что вход в бригаду – рубль, а выйти из нее можно только через кладбище, Рашид дальше проверял новичков уже в деле. Для братьев такой проверкой стало зрелище явно не для слабонервных. Рашид на их глазах изощренно пытал визжащего, как свинья, цеховика, требуя вернуть «награбленные у государства» пятьдесят тысяч рублей, по тем временам – огромные деньги. Цеховик рыдал и клялся, что у него нет такой суммы. Рашид не поверил и стал издеваться над его женой, прижигая горящей сигаретой ей шею, но малость перестарался, так что женщина на вопрос «где деньги лежат?» вдруг понесла такую околесицу, что и не психиатру было ясно: она двинулась рассудком и добиться от нее ничего невозможно.