Ефим Шифрин

Мир тесен. Короткие истории из длинной жизни

Ответственный редактор Ю. Раутборт

Литературный редактор В. Ахметьева

Младший редактор К. Захарова

Художественный редактор Р. Фахрутдинов

Технический редактор Г. Романова

Компьютерная верстка Л. Панина

Корректор Н. Сикачева

Оформление серии и переплета: Александр Кудрявцев, студия графического дизайна «FOLD & SPINE»

В издании использованы фото Алексея и Николая Агеевых, Сергея Арзуманяна, Севы Галкина, Михаила Гутермана, Антона Доценко, Филиппа Дронова, Валерия Мясникова, Ивана Никульчи, Виталия Пташенчука, Мартыньша Пунаса, Феликса Розенштейна

А также фото из личного архива автора и предоставленные Государственным академическим театром им. Евгения Вахтангова, Московским театром мюзикла, Театром Романа Виктюка.



© Шифрин Е., 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

Фото на обложке © Сева Галкин

* * *

Мир тесен. Короткие истории из длинной жизни

Черновики превращаются в мемуары лишь тогда, когда собственные грехи оборачиваются в них всеобщей неправотой окружающих…
Однажды я летел в самолете из Саратова с небольшой группой хасидов. Они сидели по диагонали от меня, заняв через проход пару рядов тройных кресел. Когда пришло время молитвы, самый молодой из них, безошибочно узнав во мне человека, к которому есть смысл обратиться, показал жестом, не хочу ли я воспользоваться тфилин — известным всем верующим евреям приспособлением, состоящим из кожаных ремешков, продетых через две маленькие коробочки, одна из которых прикрепляется к руке, а другая посредине лба, а точнее, на линии волос, даже если они когда-то там были. Мои читатели знают, как я безнадежно ненабожен, и я ответил молодому парню, что лучше сделаю это дома.

— У тебя есть? — доверчиво спросил он.

Кивком я дал знать, что не стоит беспокоиться.

И затем утонул в облаках воспоминаний.

Можете ли вы себе представить, что на Колыме у нас действительно были тфилин! Я часто наталкивался на голубую коробочку, когда изучал содержимое особого сундука под сиденьем дивана. Там хранились пластинки с еврейскими песнями, Пятикнижие на двух языках издания 1913 года, какие-то мамины безделушки и бесполезные раритеты вроде выходных туфель или ридикюля, альбомы с фотографиями и, кажется, пара верблюжьих одеял на случай, если я опять заболею воспалением легких.

В один из дней папа вытащил голубую коробочку и объяснил нам с братом назначение таинственных ремешков.

Не знаю, сохранил ли мой брат Самуэль эту коробочку в многочисленных переездах после кончины отца, но Книга, обернутая по традиции прежних времен в гладкую бумагу, каким-то образом оказалась у меня.

О том, что отец был верующим, я узнал только в самом конце его трудной жизни, когда в письмах ко мне и в персональном завещании, написанном от руки в больнице Рамат-Гана, он ссылался на «нашего доброго Бога», который и после его смерти должен был хранить нашу семью.

Во мне нет религиозного чувства, я также ничего не могу сказать о набожности моей матери, поскольку вырос в те времена, когда на Колыме даже православным не полагалось церкви. Но маленькое приключение в самолете привиделось мне началом книги, которую я и выношу на суд своих верующих и неверующих читателей.

* * *

Два плюшевых полотна, собранных петлями у простенков в конце коридора, который длинной стороной буквы «Г» сначала вел от комнаты тети Маши, расположенной напротив входа в квартиру, мимо туалета, а потом заворачивал короткой чертой в кухню — возможно, все началось с этого занавеса… За ним, посреди комнаты, служившей до Элькиного приезда гостиной, стоял круглый стол, покрытый скатертью из того же синего плюша, который становился серебристым, если гладить его против ворса. Над столом висел желтый тканевый абажур, отороченный по кругу чуть более короткой, чем у скатерти, бахромой.

Малый зал моего домашнего театра предназначался для кукольных представлений. В верхней половине двери в смежную комнату был стеклянный проем — я становился на стул позади двери и, держа за ноги своих игрушечных человечков, передвигал их в плоскости, параллельной стеклу, и озвучивал, как мне тогда казалось, разными голосами.

Театр, по-видимому, начался еще в бараке, из которого мы переехали в типовой шестнадцатиквартирный дом в 1960 году, но, к сожалению, если бы не фотография, запечатлевшая меня на велосипеде у крыльца нашего прежнего жилища, я бы даже не вспомнил, каким именно надо обрисовать его читателю.

Пока же настоящий театр таился в самом главном для меня доме поселка — в конце центральной улицы, в местном клубе, где в роли хулигана с нарисованным синяком успел блеснуть мой брат (в миниатюре под названием «День рождения») и где блеснул я, только спустя четверть века после нашего отъезда с Колымы, во время моих первых гастролей по Магаданской области.

Мой брат Самуэль рассказывает:


Схватки у мамы начались с утра 28 февраля 1955 года. Но в Адыгалахе была только поликлиника, и обычно роды принимала какая-нибудь акушерка из бывших зэчек, уже жившая на поселении. В тот февральский день она болела, поэтому роды принять не могла.
Местный фельдшер сказал, что надо ехать в Нексикан и рожать там — в больнице. Почти все машины были в рейсах, незанятые шоферы отдыхали. Нашли вроде один газик, но водитель был в отгуле, потому что назавтра должен был везти какого-то начальника в Нексикан с важными документами. Тогда местное руководство решило, что можно взять свободный самосвал, в кабину все же посадить в этот день начальника с документами, а роженицу, жену «врага народа», поместить в кузове. Для нее даже поставили скамейку.
Выехали после обеда. Расстояние от Адыгалаха до Нексикана — 125 км. Подъемы, повороты, дорога скользкая, ехали не быстро, но все равно мама несколько раз соскальзывала со скамейки на металлический пол. Два раза останавливались в дороге — сходить в туалет прямо на обочине, в страшный мороз. В третий раз остановились надолго: что-то случилось с мотором.
Этот начальник, не уступивший кабину несчастной женщине, несколько раз выходил пройтись, размять ноги, забирался на борт и спрашивал маму, жива ли она еще. Мама отвечала, что жива, хотя чувствовала, что обливается кровью.
Приехали поздно вечером. Сама идти до отделения уже не могла. Пришли санитары. Вынесли из машины. Потом без всякой операции ребенка с очень крупной головкой вытащили, но он был уже весь в крови и не дышал. Мама тоже несколько раз теряла сознание. Поздно ночью, когда пришла в себя, ей сообщили, что ребенок мертв, и принесли его.
Этому крошечному человеку по имени Марик мой младший брат Нахим обязан жизнью: он родился спустя год и один месяц. Останься Марик жив, родители бы вряд ли решились завести третьего ребенка на Колыме.


* * *

Не знаю, может быть, и есть счастливцы, которые помнят свой первый крик по выходе из материнского лона. Мое первое яркое воспоминание — это пожар в Сусумане. Что горело — не помню. Но зарево это осветило все, что случилось потом, включив в тот момент мою детскую память. Я родился весной 1956 года и знаю, что меня привезли из роддома сначала в Адыгалах. Мой старший брат Элик помнит, как ждали машину с родителями и новорожденным из Нексикана. Он стоял на пригорке возле дома, вместе с тетей Машей, маминой сестрой, которую наш отец забрал с Урала, где она пережила эвакуацию в семье старшей сестры, — просто заехал за ней в село Бреды, возвращаясь из своей вольной поездки на материк. Всю жизнь тетя Маша потом прожила вместе с нами.

Дело было вечером. Маша шутя спросила у Эльки:

— Ты хочешь, чтобы тебе привезли мальчика или девочку?

УЗИ, ясное дело, тогда не было. Элька чуть не поперхнулся от шанса заиметь на свою голову сестренку.

— Конечно, мальчика!

— А вдруг мама родила девочку?

— Значит, пускай она останется там, в Нексикане…

Со слов брата я могу описать и дом, в котором прожил ровно одну зиму, — до того, как мы переехали в дом у дамбы, тянувшейся вдоль реки Берелех.

Это был продолговатый одноэтажный барак с несколькими квартирами в техснабовском поселке на окраине Сусумана. Как и в нынешних коттеджах, в каждую квартиру имелся отдельный вход. Разница с сегодняшними таунхаусами состояла, пожалуй, в том, что воды и туалета в доме не было. Уборная располагалась на улице. Не было и колонки. Раз в день во двор заезжала машина с цистерной, рядом с ней выстраивалась очередь, и жильцы тащили воду в ведрах домой. Элька рассказывал, как однажды в очень суровую зиму мама отправилась за водой, а он, заждавшись взрослых и не зная, как еще оповестить о своем отчаянии, снедаемый ревностью к маленькому человечку, который спал в общей комнате, сначала осторожно примеривался, а потом уже, поддавшись детскому капризу, разбил оловянной ложкой оконное стекло.

— До сих пор помню, как я это сделал, и как морозный воздух ворвался в комнату, как мама даже не стала меня ругать, а только горько заплакала. Где были папа и Маша, не помню… Наверное, на работе. Как ты только тогда не простудился, лежа в маленькой коляске, на этом внезапном сквозняке…

Была еще собака Тобик, которая однажды раздухарилась и взметнувшейся цепью огрела маму.

У нас в семейном альбоме есть этот снимок — мама с фингалом под правым глазом. Эта фотография не для посторонних глаз.

Для читателей у меня есть другие — где моя мама всегда улыбающаяся и красивая.

* * *

Эльку отправили к бабушке в Оршу в 1958 году. Мне было уже два года, старший брат рос слабеньким; было решено, что у бабки, в распоряжении которой был большой сад и огород, ребенок отъестся, наберется сил, а потом мы снова заберем его на Колыму, если до того не вырвемся оттуда сами. Шестилетний мальчишка под присмотром двух женщин, знакомых наших родителей, которые сорвались в отпуск на материк, добрался из Сусумана до Москвы самолетами с пересадками в Магадане, Охотске, Хабаровске и Красноярске. Добрые женщины отвезли его из Внуково на такси в Клязьму, где жила жена погибшего на войне папиного брата, по совместительству его же троюродная сестра, а через неделю Элька, тетя Лиза и ее новый муж дядя Саша поехали на Белорусский вокзал, где встретили родного брата отца — однорукого дядю Гесселя, ставшего инвалидом во время войны. Вместе с ним на следующий день Элик и уехал в Оршу.

Спустя год я с родителями впервые поехал к бабушке в Белоруссию — тоже сначала самолетами с остановками и пересадками, тоже с недельным гощением в Клязьме, а потом — на паровозе с большими красными колесами и протяжным гудком, который многие помнят лишь по военным фильмам.

Колымский отпуск длился почти все лето, поскольку папа брал его ровно раз в два года. Пятилетним мальчишкой в 1961 году я с родителями еще раз повторил этот путь, а еще через пару лет, 8 сентября мы выехали из Орши уже вместе с братом. Заехали в настоящую заграницу — в Ригу, где жила мамина тетка. 17 сентября мы приземлились на сусуманском аэродроме. В единственную в городе общеобразовательную школу пошли уже на следующий день, а еще через день с папками для нот, на которых был выдавлен гордый лик композитора Чайковского, зашагали на занятия в музыкальную школу.

В то время, пока я не видел Элика, он жил для меня в синем почтовом ящике — на стене нашей сусуманской почты, совсем маленький, как игрушка Дюймовочка, и получал там письма от родителей, а от меня — веселые открытки. Я все время думал о брате, думал о том, что мы обязательно снова будем жить вместе. Но вместе мы жили недолго — два года на Колыме, когда я еще был совсем крохой, потом два года после его возвращения из Белоруссии, потом совсем немного — в Юрмале, где у него началась своя взрослая жизнь, еще чуть-чуть в Москве — на съемной квартире в Малом Ивановском переулке и теперь уже неразлучно — в окошке скайпа, куда помещается вся наша семья — с тремя моими племянниками и семью чудесными внуками.

* * *

Там все — в той грязи, которую стеклянная гребенка льда делала свежей, остро пахнущей весной, там, где вовсе не было никакой грязи — ни на голубике, ни на жимолости (но только матовая пыль на крупных ягодах), там — в моем навсегда родном поселке, в сыром доме, который никогда — никто! — до недавних пор не называл бараком, — там, в крохотном чипе поблекшей памяти остались и солнце, и свет, и живые родители, и брат, и вéлик, и кошка…

Иногда мне кажется, что инерция, с которой я прожил остальную жизнь, вся была сообщена нетерпеливым ожиданием сусуманской весны. Ее — какую-то из них — я всегда узнаю в похожих друг на друга вёснах, неотличимых за шестьдесят с лишним лет…

И та сверкающая льдинками грязь мне слаще прустовского печенья, и нет для меня ничего мучительнее и роднее той колымской весны в моей сегодняшней усталой московской осени…

* * *

Она всегда жила вместе с нами. Родители забрали ее к нам на Колыму, когда в первый папин отпуск заехали к старшей маминой сестре в уральское село Бреды. Сестер вообще было четверо. Еще одна преподавала русский язык в Орше. Единственный их брат Иосиф встретил войну в Брестской крепости и, вырвавшись из окружения, погиб в лагере военнопленных около города Бяла-Подляска.

Младшую мамину сестру звали Мина. Но в паспорте, а потом и на могильной плите написано «Мария» — под этим именем ее знали на работе, и лишь у нас в семье, где говорили вперемежку на русском и идиш, она продолжала оставаться Миней — так, как нарекли ее в 1924 году, когда она появилась на свет в Лядах, маленьком белорусском местечке Дубровинского уезда.

Вам, наверное, знаком этот тип женщины, которая всегда живет для других, считая семью своей сестры родной, а к племянникам относится точно как к родным детям.

В молодости Миня была очень красива. Я даже помню всех ее ухажеров в Риге и на Колыме. Но до брака почему-то дело так и не доходило. Моя мама всегда оставалась главнее любого жениха, а мы с Элькой были дороже всех женихов на свете.

Когда мамы не стало, они остались вдвоем с моим отцом — уже совсем пожилые, и после того, как папа решил перебраться в Израиль, Мине не оставалось ничего другого как последовать за ним — разве могла она поступить как-то иначе?

Элькины дети, естественно, стали самыми что ни на есть родными внуками своей на самом деле двоюродной бабушки.

Больше всех, никогда не скрывая своей особой привязанности, она любила меня. Честно говоря, может быть, в силу ее возраста, мне бывало легче объясниться с ней, чем с мамой. Мы проводили много времени вдвоем и даже покуривали втайне от мамы, которую, как ни странно, побаивались, помня ее острый язык и особенно — красноречивые взгляды.

Как удивительно работает генетика — не столько в смысле моей уникальной похожести на погибшего дядю или в прямом наследовании актерских талантов матери.

Минина судьба мистическим образом повторилась в моей, буквально скопировав основную сюжетную линию. Мне, как и Мине, никогда не приходилось жалеть о своей участи: вокруг меня — родные дети и уже подросшие родные внуки, и для меня всегда дико звучит, когда кто-то намекает мне, что «они — все же не ваши…».

Справка о моем дяде Иосифе Цыпине из Музея Брестской крепости


Цыпин Иосиф Ильич (1918–1941)
Выявлен в 1957 году из письма сестры С. С. Смирнову — Зинаиды Ильиничны Цыпиной (сканированный вариант прилагается).
Уроженец с. Ляды Витебской области Белорусской ССР, еврей.
На 22 июня 1941 г. — сержант 8-й стрелковой роты 3-го стрелкового батальона 333-го стрелкового полка.
В книге Х. Д. Ошаева «Слово о полку чечено-ингушском» автор приводит воспоминания ст. сержанта 333-го стрелкового полка Бейтемирова Сайд-Ахмад Мучуевича: «…В феврале 1940 года получил повестку о призыве в Красную Армию, вместе со мной… призвали… также учителя Иосифа Цыпку, еврея по национальности, и Сошенко Николая…»
О службе в Брестской крепости Вашего дяди как раз и вспоминал Николай Леонтьевич Сошенко. В справочной карточке он сообщает сведения о сослуживцах, в т. ч. и о И. И. Цыпине: «Ком. отд. Цыпин Иосиф Ильич, 18–19 г., ст. сержант».
Участие И. И. Цыпина в обороне Брестской крепости подтверждает Евгений Георгиевич Хлебников: «Проходя с боем участок в 75 метров к столовой комсостава в центре крепости возле костела в зверской рукопашной схватке сержант 8-й стрелковой роты Ципин Иосиф и мл. сержант Чалов с 3-й минометной роты уничтожили штыками и огнем 19 человек гитлеровцев, выйдя из боя легко ранеными».
Один из участников обороны, Александр Федорович Могилев, ошибочно полагал, что И. И. Цыпин погиб в крепости: «…у 3-м батальоне був такий Ципин, замполит, тоже погиб у крепости» (орфография сохранена).




О нахождении И. И. Цыпина в плену вспоминал Василий Венедиктович Бабичев:


«Из защитников крепости встречал в плену Ципина Иосифа — был переводчиком нач. лагеря Ченстохов, говорят, расстреляли, был еврей». После общения с Вами мы узнали о том, что он не знал немецкого языка, но, видимо, мог его понимать, т. к. семантика еврейского и немецкого языков похожа.
В базе данных «саксонские мемориалы» и сайта obd-memorial.ru — сведения о И. И. Цыпине отсутствуют.
Основываясь на воспоминаниях сослуживцев И. И. Цыпина, можно сделать вывод о том, что Иосиф Ильич Цыпин действительно участвовал в обороне Брестской крепости, был пленен и, вероятнее всего, был расстрелян.
Находился в лагере для военнопленных около польского города Бяла-Подляска (информация об этом лагере прилагается).
На основании вышесказанного Иосиф Ильич Цыпин был утвержден защитником Брестской крепости на методическом совете в 2016 г.
Имя И. И. Цыпина вынесено на интерактивную карту в экспозиции «Музей войны — территория мира». В скором времени появится и его фотография[1].


* * *

Зимой 1963 года бабушка начала болеть, в мае ее отправили в Ленинград, где жил младший брат отца, Моисей, преподаватель математики и физики; с помощью его жены-врача бабушка Малка-Чарня прошла обследование, во время которого у нее обнаружили рак и не оставили шансов на выздоровление.

В июне того же года родители в очередной отпуск привезли меня в Оршу. Поскольку Малка была уже безнадежно больна, нас с Элькой решили увезти подальше от картины ее тяжелого угасания. Мама списалась со своей тетушкой, нашедшейся в Риге после войны, и та, заручившись согласием своего мужа Петра Соломоновича, пригласила нас погостить в латвийской столице.

Рига предстала перед нами совершенной заграницей. Тетя Зина жила на улице Кирова, на четвертом этаже старинного дома, где они с мужем делили большую четырехкомнатную квартиру с единственной соседкой, пожилой Мирдзой Яновной, занимавшей одну комнату слева от входа.

Запах мастики, которой натирали паркет во всех старых рижских домах, проникал даже на лестницу. Окна квартиры выходили во двор, в который можно было попасть через дверь первого этажа, напротив тяжелых входных дверей. Рядом с домом был молочный ресторан, а через дорогу — Стрелковый парк, в котором мы с Элькой резвились с утра до самого вечера.

Однажды мама стала свидетельницей сценки, которая удивительным образом определила наше грядущее поселение именно в Риге. Пожилая латышка на маминых глазах подобрала окурок, выброшенный прохожим прямо на тротуар, догнала этого прохожего и, запыхавшись, сказала со значением:

— Молодой человек! Вы что-то уронили…

Эту историю, которую мама с блеском рассказывала, деликатно передавая латышский акцент, я слышал почти на каждом застолье, когда за столом собирались гости, которые ее еще не слышали.

Мама выбрала Ригу. И разве мог папа возражать ей, когда в одну эту байку поместилось все наше восхищение прекрасным городом и еще не виданным укладом жизни.

Через неделю позвонили из Орши. Бабушка умерла. Мама рвалась уехать на похороны, но уже не успевала: у евреев принято хоронить покойников в день смерти.

Еще через неделю мы вернулись в Оршу.

Обратные сборы на Колыму затянулись до конца первой недели сентября. Нужно было собрать в контейнер вещи, в том числе Элькино пианино «Беларусь» и дубовый, еще довоенный, раздвижной стол. Оба эти предмета так и кочевали вместе с Эликом: сначала из Орши в Сусуман, оттуда в Юрмалу, затем в Актогай, куда он получил распределение после окончания военно-дирижерского факультета консерватории, затем в Алма-Ату, а потом, по странности судьбы, — в Ригу.

* * *

Мы сидели с мамой в конце автобуса, тогда третий и пятый маршруты еще ходили по улице Йомас, и женщина, плюхнувшаяся на сиденье где-то в районе «Пирожковой», на месте которой теперь стоит гостиница «Юрмала», сказала мне, чуть отдышавшись:

— Ты очень похож на бабушку.

Мама загадочно улыбнулась, а я, задетый до крайности таким неожиданным хамством, ответил:

— Это не бабушка, а моя мама.

В Латвии мама состарилась быстро, ее подъедали диабет и гипертония, но разница в сорок лет между нами чувствовалась ровно до той минуты, пока мама не решала улыбнуться. Улыбка, теперь я это знаю, может омолодить целый зал. А в случае с мамой срабатывала еще надежнее: природа подарила ей ровные белые зубы, которые мама до самого своего ухода чистила только зубным порошком, потеряв незадолго до смерти ровно один незаметно сжеванный зуб.

Она уверяла меня, что в молодые годы чистила зубы мелом, а когда на Колыме появилась китайская зубная паста, тут же отринула ее, поскольку обильная пена, появлявшаяся во время чистки, вызывала у мамы спазм тошноты.

В Юрмале я перестал болеть так часто, как в Сусумане, после того как мне вырезали гланды.

Я лежал в детской больнице в Булдури с гнойным тонзиллитом, а вышел из нее с новыми знакомствами и с ощущением, что у меня началась новая жизнь. Меня больше никогда не будут закутывать в горчичную простыню, и я, умирая от невыносимого жжения, перестану считать до пятисот, а потом еще чуть-чуть, и еще, и в который раз слушать «Сказку о царе Салтане», которую папа знал наизусть и которую я еще долго помнил, пока эстрадные тексты не выбили из моей головы песни и стихотворения колымского детства.

Мое ощущение здоровья и теперь связано с воздухом весны, а в памяти — с запахом маленьких клейких листков на веточках вербы, которые пускали длиннющие корни в трехлитровой банке на подоконнике. Точно в такой же банке стоял у батареи чайный гриб. В нем плавали настоящие витамины, и вкус этого пьянящего напитка мне не заменили потом ни напиток «Байкал», ни появившаяся уже в Риге пепси-кола.

— У него упадок сил, — говорила мама после того, как осторожно открывалась форточка в нашей с Элькой спальне, ветерок со стороны Морджота влетал в комнату, залитую солнцем, и я знал, что навсегда перестану болеть, если когда-нибудь стану сильным.

* * *

У дяди Гесселя не было левой руки, он потерял ее в войну, но не на войне, а при неизвестных мне обстоятельствах; говорили, что это следствие гангрены, развившейся после того, как удалили осколок, но что за осколок, я, честно говоря, не знаю. За несколько лет до смерти Гессель еще и ослеп, но так же, как и мой отец, не терял оптимизма, никогда не жаловался ни на здоровье, ни на жизнь и, лишенный возможности читать, спокойно переключился на радио.

После войны Гессель с семьей жил в Орше, в пяти минутах ходьбы от бабушки, у которой был дом, большой огород, сад и куры. Помню, что Гессель съедал зеленый лук со стрелками, даже не поморщившись, чем приводил меня, маленького, в восхищение, а в школе его одинаково любили родители, учителя и ученики: все очень ценили его преподавание и частное репетиторство и, главное, никогда не разочаровывались в нем после того, как его питомцы держали экзамены в вузы.

Когда мы стали вместе жить в Юрмале, мама и жена Гесселя, как это часто бывает, рассорились; пришлось делить дом: нам достался нижний этаж, а семье Гесселя — верхний, мы почти перестали общаться, хоть и жили под одной крышей, и даже свадьба его младшей дочери отшумела без нас. Эта нелепая размолвка стоила папе обширного инфаркта. Вскоре семья Гесселя переместилась в Каугури, а мы стали делить двор и сад с чужим семейством, переехавшим в Юрмалу из Слуцка.

* * *

Все равно не успеваешь зажмуриться. Да даже закрыв глаза, я не сумел бы отделаться от этого хруста в ушах. Я возвращался из школы в Яундубулты, вышагивая с портфелем по узенькой, вытоптанной в снегу колее, когда передо мной вырос человек без шапки, в незастегнутом пальто. Он зачем-то уступил мне дорогу, а затем рванул вдогонку проходящей электричке: то есть сначала быстро зашагал, потом побежал, а потом ринулся головой под колеса. Я видел все это — до того момента, когда, отвернувшись, услышал страшный треск сдавленных костей и затем кряхтенье резко тормозящего поезда.

Самоубийца.

Что за горе стояло за его решением уйти из жизни на виду у мальчишки, посреди белого дня? Какая мука предшествовала этому страшному бегу от жизни в никуда — в черную дыру небытия, через готовность испытать возможный ужас самой последней в жизни боли?

Когда мы купили дом в Майори, квартирант, доставшийся нам на время вместе с домом, красивый темноволосый латыш, тоже бросился под поезд у переезда на улице Турайдас. Мне было всего десять лет, и я помню только, что к нам приходила милиция и записывала сведения о нем. К сожалению, у этого тихого человека, кроме фамилии Димант, не было вообще никакой известной нам биографии. Появлялся он в общем коридоре утром и вечером, уходя и возвращаясь с работы, и еще оставлял за собой крепкий запах одеколона после походов в туалетную комнату.

Как бы я сейчас хотел узнать: почему он решил уйти? Почему он всегда был один? И почему своим убийцей тоже выбрал поезд?

Господи, я опять закрываю глаза, но даже при закрытых веках вижу это неописуемое сальто, которое сделала уже, по-видимому, мертвая старушка, которой неистово сигналил поезд, приближаясь к другому переезду, у рынка на улице Пилсоню, где в тот час никого не было, да и я, хоть и кричал ей издалека, обхватив руками голову, не смог бы перекричать истошный рев тепловоза.

Режиссер Горбань, с которым мы сделали несколько спектаклей, погиб таким же страшным образом, оставив дома слуховой аппарат и тоже не услышав протяжного гудка приближающейся электрички.

Автор неизвестен

Я не Лев Толстой, я не сумею описать эти железнодорожные трагедии так, как однажды и на века получилось у него. Но на мое представление о ценности жизни, о ее хрупкости повлияли не кино, не литература, не самоубийство Анны Аркадьевны, а вот эти реальные, страшные исчезновения людей, жизни которых так же, как и ее, нелепо закончились под колесами всегда неумолимого поезда.

* * *

Автобиография монаха

Это моя привычка. Ее сформировали не рассудочность и даже не мои представления о морали. Она была продиктована инстинктом самосохранения — я всегда «исчезал» в тот момент, когда дружба была исчерпана или отношения заходили в тупик, в котором глупее всего было бы начать объясняться.

Мое свойство не оглядываться тоже сложилось из-за инстинкта: я умею страдать по поводу существующих отношений и никогда не мучаюсь после того, как они закончились.

Это касается и моих любовей.

Шри Парамаханса Йоганада

О любовях я расскажу когда-нибудь потом; пока я счастлив настоящим, мне не хотелось бы ранить тех, для кого я значил что-то в прошедшем.

Автобиография монаха

Когда мы переехали в Юрмалу, родители оставили нас на попечение тети Сарры, родной папиной сестры, и уехали в Олу, чтобы заработать деньги, которых недоставало для возмещения долгов за покупку дома в Майори. В большом доме разместились несколько семей Шифриных: семья папиного брата Гесселя, только что сложившиеся ячейки двух его дочерей, и наша «опекунша» со своей дочерью — моей кузиной Верой.

~Автобиография\" Иогананды--это одна из немногих книг об индийских мудрецах, которая написана не журналистом или иностранцем, а человеком их собственной рассы и подготовки; короче, эта книга о йогинах, написанная Йогином. Как повествование о необычной жизни и силах современных индийских святых, книга Иогананды важна и для сегодняшнего дня, и для будущего. Талантливый автор, несомненно, заслуживает уважения и благодарности за необычную летопись своей жизни, одним из самых откровенных докумпентов, когда-либо появлявшихся на Западе. Она раскрывает глубочайшие недра ума и сердца индийского народа и духовные богатства Индии.

Элька продолжил учебу в средней школе в Дубулты, а меня отправили учиться в продленку — восьмилетнюю школу в Булдури.

На следующий день Раму с робостью приблизился к Лахири Махасайа. Он ощущал почти стыд, когда просил о том, чтобы к его духовному сверхизобилию прибавилось еще и физическое благосостояние:

В четвертом классе, в котором я начал учиться с 1 сентября, в середине года появился еще один ученик — Гриша Смирин. Его семья приехала из Десны, он разговаривал со смешным белорусским акцентом — «шéесят» вместо «шестьдесят», а звук «с» под наш заливистый хохот произносил как мягкий «ш».

--Учитель, в вас пребывает Светоносец Вселенной. Я молю вас пролить Его свет на мои глаза, чтобы я мог увидеть меньший свет--свет солнца.

Мы были неразлучны до десятого класса, нас сблизили происхождение и белорусские корни родителей, а кроме того, соседство — Гриня жил на параллельной улице, буквально наискосок от нашего дома.

--Раму, ты ставишь меня в трудное положение. Я не обладаю целительной силой.

В девятом классе бывшей Элькиной школы, которая теперь переместилась в лесок у станции Яундубулты, мы опять сели за одну парту, по утрам я списывал у Смирина домашние работы по химии и алгебре. Вместе мы много времени отводили основанному Гришей радиоузлу и созданному на пару школьному театру.

--Господин, но Бесконечное внутри вас, несомненно, может исцелить меня.

Потом я уехал в Москву, мы продолжали дружить в мои приезды на каникулы, и как-то раз наш общий московский знакомый, которого я однажды свел с Гриней на предмет летнего отдыха, поведал мне шутливую небылицу о моей матери — байку, в авторстве которой мне не пришлось ни минуты сомневаться.

--Действительно, Раму, это совсем иное дело. Нет границ Божественному! Тот, Кто зажигает звезды и клетки тела таинственные сиянием жизни, конечно, в состоянии принести твоим глаза дар зрения.

Учитель коснулся лба Раму в точке между бровями /5/:

Этого было достаточно, чтобы больше никогда не вспоминать о Грине. Много лет спустя мы сошлись с ним на съемках программы «Возвращение домой», где авторы подстроили нам встречу. В гостинице, в которую Смирин зашел, чтобы обменяться книгами, я не позвал его к себе. Прямо у стойки регистрации вручил ему свою первую книжку «Театр имени меня», получил из его рук написанную им книгу «Выдающиеся евреи Латвии», где мне отводился целый разворот, и, сославшись на неважное самочувствие, вернулся к себе в номер.

--Удерживай ум сосредоточенным на этом месте, почаще произноси имя пророка Рамы. Продолжай все это в течение семи дней. Тогда для тебя наступит рассвет, в котором ты узришь красоту солнца\". Пожалуйста, будьте откровенны: ведь вы боролись только с бескостными, опоенными опием животными, не так ли?

Гриша много сделал для изучения истории евреев в республике, которая стала теперь отдельной страной, получил степень доктора истории, а несколько лет назад я получил сообщение о том, что его не стало.

Я не счел нужным отвечать на столь оскорбительный вопрос.

Паблик «Юрмала» на Фейсбуке попросил меня тогда написать несколько слов. У меня получилось чуть больше, чем несколько:

--Я предлагаю вам бороться с моим недавно пойманным тигром по имени Рраджа Бегум /2/. Если вы сможете успешно с ним справиться, связать его цепью и выйти из клетки в полном сознании, я подарю вам этого коралевского тигра; кроме того, вы получите несколько тысяч рупий и другие подарки. Но если вы не согласитесь встретиться с ним в битве, я опозорю вас по всему княжеству как обманщика.


Мы сидели за одной партой семь лет.




Такие обидные слова ударили меня подобно целому залпу пуль, и я сердитым голосом выкрикнул свое согласие. Привставший в возбуждении со своего стула принц с улыбкой садиста опустился на место.Он напомнил мне римских императоров, которые наслаждались, посылая христиан на арену с дикими зверями. Принц сказал:

Вот эти несколько слов. А дальше — слова кончаются. Потому что я не могу справиться с болью, которую причиняют мне сейчас навалившиеся воспоминания. Мы жили на соседних улицах, висели на телефоне сразу же после расставания. Открыли школьный театр «Не рыдай». Вместе хотели ехать в Москву. Я поехал. Он поступил на журфак.

--Ваше единоборство состоится через неделю. Мне жаль, но я не могу разрешить вам заранее посмотреть на тигра.

Я вернулся и через год поступил на филфак в том же университетском здании. Возвращались в Юрмалу на одной электричке.

Потом время развело нас. Так бывает, когда дружба вдруг обрывается, потому что заняла целую жизнь, которая закончилась. И началась новая — с другими дружбами, с другими друзьями.

Не знаю, чего боялся принц: того ли, что я сумею загипнотизировать зверя, или того, что я смогу тайно накормить его опием. Я покинул дворец, не удивляясь тому, что на сей раз не было кареты принца и роскошного зонтика. Всю следующую неделю я методически подготавливал ум и тело к предстоящему испытанию. Через слугу я узнал поразительные вещи. Ужасное предсказание, которое святой человек сделал моему отцу, каким-то образом стало широко известно, обрастая по мере распространения невероятными подробностями. Многие простые деревенские люди верили, что злой дух, проклятый богами, воплотился в тигра, который по ночам принимал демонические формы, а днем оставался полосатым зверем. И вот этот самый демон-тигр, как полагали, должен был смирить меня.

Гриня, мой дорогой человек, прими это запоздалое «прости» в своем инобытии. Я тебя помню. Я тебя очень ценю.

Другая версия заключалась в том, что молитвы животных Богу-тигру получили свой ответ в виде Раджа Бегума. Он должен был явиться как орудие наказания дерзкого двуногого,Ю который так оскорбил весь род тигров! Лишенный шерсти, не имеющий клыков, человек осмеливается бросать высоз тигру, животному, вооруженному мощными мускулами и могучими когтями! Поселяне заявляли, что вся злоба униженных животных собралась в данный момент в Раджа Бегуме, чтобы привести в действие скрытый закон и вызвать посрамление гордого укротителя тигров.

Я должен был сказать тебе это намного раньше…

* * *

Мой слуга далее сообщил, что принц выступил в роли организатора и устроителя поединка между человеком и зверем. Под его наблюдением выстроили павильон с навесом, рассчитанный на несколько тысяч зрителей. В центре помещался Раджа Бегум в огромной железной клетке. Клетку окружал еще один барьер для безопасности зрителей. Пленник беспрерывно издавал рычание, от которого кровь стыла в жилах; кормили его скудно, чтобы вызвать невероятный голод. Возможно, принц предполагалЮ что я достанусь тигру в награду на обед. Грохот барабанов возвестил о необычайном единоборстве, целые толпы горожан и жителей предместий жадно покупали билеты. В день битвы сотни людей не смогли найти для себя мест, многие пролезали сквозь отверстия в стене, толпа заполнила все пространство на галерее!

Из всех семейных раритетов самые дорогие для меня: мамина трикотажная кофточка, в которой ее увезли в больницу и шнурок от которой я держал в бумажнике, пока его не украли из гостиничного номера в Туапсе, простенькое янтарное колечко — единственное мамино украшение — и магнитная кассета с записью нашего разговора, нечто вроде интервью о ее местечковом детстве, об учебе в ФЗУ в Нижнем Новгороде и о работе в Итум-Кале — вся биография до самой войны. Первое время без мамы кассета была гарантом нашей незримой связи, когда я не мог заставить себя слышать ослабший мамин голос, а потом, после разных уборок и перестановок, она затерялась среди других, не нужных мне кассет. Корить себя было мало, это был явный знак того, что мама мной недовольна, и я не мог не знать причины ее строгости. Слава богу, что индульгенция вышла в виде награды за мой безгрешный труд: после очередных мучительных гастролей пропажа, как ни в чем не бывало, обнаружилась в пластмассовой кассетнице, тем самым как бы извиняя мою беспечность и возвращая возможность разговаривать с мамой в любой момент…

По мере того, как рассказ приближался к развязке, росло и мое возбуждение; Чанди в страхе безмолствовал.

* * *

\"Я спокойно появился среди душераздирающего рычанья Рраджа Бегума и гула несколько напуганной толпы. У меня на бедрах была небольшая повязка, остальное тело не было защищено одеждой. Я отодвинул задвижку двери первого барьера и спокойно закрыл ее за собой. Тигр почуял добычу. С грохотом прыгнув на прутья решетки, он приветствовал меня ужасающим ревом. Объятые страхом и халостью зрители замолчали; но едва лишь дверь захлопнулась, Раджа Бегум, не раздумывая, бросился на меня. Моя правая рука сразу оказалась страшно изодрана. Кровь хлынула потоком: а ведь человеческая кровь--самая сильная приманка для тигра. Казалось, предсказание святого вот-вот исполнится. Я моментально оправился от повреждения, которое было первым серьезным повреждением, полученным мною за все время. Закинув за спину пальцы с запекшейся кровью, я нанес сокрушающий удар левой рукой. Зверь перевернулся в воздухе и покатился к противоположной стороне клетки, а затем вновь судорожно прыгнул вперед. И снова на его голову обрушился удар моего знаменитого кулака.

Автограф Райкина у меня уже был. Мне был нужен автограф Быстрицкой. Осень 1969 года в Юрмале выдалась жаркой.

Я преследовал их с Райкиным и еще каким-то человеком, который составлял им компанию, от самой Курортной поликлиники в Майори до Дубулуты, когда они гуляли вдоль залива. И вступая в следы, оставленные Аркадием Исааковичем на песке, чуть было не уткнулся в обоих, когда Быстрицкая обернулась и поинтересовалась, не нужно ли мне чего от них.

Но Раджа Бегум уже испробовал крови, и ее вкус действовал на него как глоток вина на пьяницу, долго не пробовавшего спиртного. Яростные нападения зверя сопровождались оглушающим ревом и следовали одно за другим. Мне приходилось защищаться только одной рукой, и я оставался уязвимым для когтей и клыков. Но мои удары оказывались хорошим возмездием. Покрытые кровью друг друга, мы сражались не на жизнь, а на смерть. Клетка превратилась в кромешный ад; кровь брызгала во все стороны, и горло зверя издавало вопли, полные боли и предсмертной тоски.

Мне было нужно! Автограф. Для которого не нашлось ни ручки, ни открытки.

\"Застрелите его! Убейте тигра!\"--кричали зрители. Но человек и зверьт двигались так быстро, что пули стражей пролетали мимо. Я собрал всю силу воли, яростно заревел и нанес тигру последний оглушивший его удар. Тигр впал в беспамятство и лежал неподвижно!\"

Встреча была назначена на следующий день на скамеечке санатория Совета Министров. Актриса провела со мной едва ли не полчаса доброго разговора, подписала целый ворох своих фотографий, которые я принес из дома. А на следующий год, в Концертном зале Дзинтари, когда я вымахал на целую голову за лето, даже узнала меня.

--Как котенок!--вставил я.

В Москве мы встречались в сборных концертах, но, готовясь к концерту в одной гримерке, мне не хотелось напоминать ей об этом. Став артистом, я понял, как быстро выветриваются эти встречи, много значащие для нас, обычных поклонников, из актерской памяти.

В конце концов, Быстрицкой пришлось бы соврать, что она меня помнит, а мне пришлось бы соврать, что я ей поверил.

Свами добродушно рассмеялся, а затем продолжил свой захватывающий рассказ: \"Раджа Бегум был, наконец, побежден. Его царственная гордость подверглась еще одному унижению: истерзанными руками я бесстрашно разжал его челюсти и с течение драматического мгновенья держал голову в его пасти. Затем я оглянулся, ища цепь. Взяв одну из цепей, лежавших кучей на полу, я привязал тигра за шею к прутьям клетки и с торжеством двинулся к двери.

* * *

Но этот воплощенный дьявол Раджа Бегум обладал неслыханной выносливостью, достойной его предполагаемого демонического происхождения. В невообразимом порыве он порвал цепь и прыгнул мне на спиную Челюсти зверя сомкнулись на моем плече, и я тяжело рухнул на землю. Однако через мгновенье я подмял его под себя. Оглушенный беспощадными ударами коварный зверь впал в бессознательное состояние. На этот раз я привязал его более тщательно и медленно выбрался из клетки.

Мой генетический код, видимо, должен попахивать марихуаной. Я — правнук и внук маслобойщиков. Мои предки выжимали масло из семян конопли.

Не знаю, каким образом трансформировалась заложенная тяга, но конопля меня никогда не занимала. Меня интересовал сам феномен растительного масла, от которого не вставит даже самого изобретательного наркомана, — кукурузного, оливкового, подсолнечного. Как его приготавливают, с чем едят, что лечат…

Затем я услышал новый вой, но это были одобрительные крики. Приветственные восклицания вырывались как будто из одной гиганской глотки. Страшно искалеченный, я, тем не менее, выполнил три условия схватки: оглушил тигра, связал его цепью и вышел из клетки без посторонней помощи. Вдобавок я так сильно оглушил и напугал хищника, что он был вынужден терпеливо держать раскрытой пасть, не решаясь воспользоваться такой наградой, как моя голова. Мне забинтовали раны, а затем я был увенчан гирляндами и украшен почетными знаками, К моим ногам лился дождь золотых слитков. Весь город был охвачен ликованием, повсюду велись бесконечные разговоры о моей победе над одним из самых крупных и свирепых тигров, когда-либо виденных людьми. Как было обещано, я получил в подарок Раджа Бегума. Но я не ощутил никакой радости, мое сердце постигла духовная перемена, как если бы, выходя из клет5ки, я запер также двери и за всем мирским честолюбием.

Американского мужа моей племянницы однажды вытошнило за столом, когда русские родственники щедро полили салат рыночным подсолнечным маслом.

Папа привил уважение к маслу оливковому. Не знаю уж, какой квалификации энтеролог прописал ему принимать его натощак: от всех колитов и гастритов.

Последовал горестный период: с заражением крови я лежал при смерти в течение шести месяцев. Когда же я поправился настолько, что смог покинуть Куч-Бихар, я вернулся в родной город.

У папиного товарища, с которым мы делили общую квартиру в Москве, было другое снадобье: все полки в холодильнике и обеденный стол вечно покрывали подтеки от бывшей облепихи.

Будучи в Иркутске, мы с Татьяной Васильевой запаслись кедровым маслом. Когда поинтересовались, отчего оно такое дорогое, нас вразумили: это ж сколько кедровых орешков надо расколоть, чтобы отжать потом ядрышек на аптечный флакончик.

\"Теперь я знаю, что мой учитель--это святой человек, и он сделал мне мудрое предостережение,--смиренно признался я моему отцу.--О, если бы я только мог найти его!\"

А вот же есть еще льняное. Проще, кажется, проглотить рыбьего жиру…

А еще — хлопковое и рапсовое…

Это желание было искренним, и на следующий день святой появился без предупреждения.

А есть еще то, что рекламируют по телевизору, — что и вовсе не пахнет никаким маслом…

Однажды я сдуру полил пельмени оливковым маслом. Доедали всю порцию дворовые кошки. Их предки вряд ли шныряли по углам конопляной маслобойки.

--Ты уже достаточно укрощал тигров,--промолвил он со спокойной убедительностью.--Иди со мной, я научу тебя, как подчинять зверей незнания, которые ревуто в джунглях человеческого разумаю. Ты привык к толпе зрителей; пусть же теперь легионы ангелов радуются твоим успехам в йоге.

* * *

Мама всегда открывала форточку, папа — методично прикрывал.

И вот я был посвящен святым гуру в духовную практику йоги. Он открыл двери моей души, заржавленные и недвижные от долгого пренебрежения. Рука об руку мы отправились в Гималаи для моего обучения\".

Этот диалог мистическим образом продолжается во мне. Правда, теперь папа во мне гораздо чаще подходит к форточке, чтобы убедиться, что она закрыта.

Чанди и я склонились к ногам свами, благодаря его за рассказ о своей бурной жизни. Мы с другом чувствовали себя полностью удовлетворенными и вознагражденными за долгое ожидание в холодной гостиной.

Мама всегда жила предчувствием будущего, в той же степени, в какой я живу переживанием прошлого. Летом мы сдавали пол-этажа дачникам — стремительно старевшие родители хотели увидеть нас с братом крепко стоящими на ногах. А в год Элькиного поступления в консерваторию сдали и нашу с ним комнату, поселив там троих мужчин-одиночек. Сначала я появлялся там перед самым сном — очень стесняясь, а потом даже с затаенным восторгом, — и блаженно засыпал после таинственных пересудов жильцов. В ночном воздухе витал пряный дух холостяцкого бесстыдства, и я отчетливо запомнил, как один из парней, кудрявый блондин с исполинской фигурой, однажды, томно потягиваясь под одеялом, зевая, произнес:

Примечания к главе 6

— Всю ночь мне будут сниться мои бляди.

/1/ Созон--его монашеское имя, а в народе он был известен под именем \"свами-тигра\".

/2/ \"Принц-принцесса\". Это имя было дано в знак того, что зверь соединял в себе ярость тигра и тигрицы.

Я помню ключи от дома в Юрмале, вернее, старый раритетный ключ от нижнего замка — черный, с головкой, похожей на вензель. В доме всегда кто-то был, и мне не приходилось носить с собой эту громадную отмычку.

Глава 7. Летающий святой

Папа, перед тем как стал жить в больнице больше, чем дома, готовил мне яичницу с помидорами и непревзойденно пек картофельные оладьи с хрустящей корочкой. И я помню, что свет в кухне был желтый, каким бывает свет от фонаря на улице, и в этой болезненной желтизне, над паром, идущим от плиты — лицо, которое я не успел зацеловать и, к несчастью, — сохранить в памяти со всеми морщинками.

--Я видел, как йогин находился в воздухе в нескольких футах от земли. Это было вчера вечером, во время групповой молитвы,--выразительно говорил мой друг Упендра Мохан Чаудхри. Я ответил ему полной энтузиазма улыбкой:

* * *

--Может быть, я смогу угадать его имя? Это Бжадура Махасайа, с Верхней Круговой улицы?

Моя первая атлетическая тренировка случилась, когда я тащил эти проклятые гантели из спортивного магазина на Йомас к себе домой.

Разве это шутки — хромать с двенадцатью килограммами железа в те годы, когда я не поднимал ничего тяжелее топора? От бесконечных переделок нашего дома на Конкордияс в сарае скопилось много бревен и досок. Чтобы разжечь котел отопления в подвале, нужно было распилить или расколоть их на дрова. Иногда на старых козлах мы пилили вместе с папой, иногда — с Элькой. Потом я ставил полено на пенек и порою гордо крушил и то, и другое надвое.

Упендра утвердительно кивнул, немного разочарованный тем, что его новость оказалась уже известной. Друзьям было хорошо знакомо мое желание разузнавать все, что касается разных святых, и они получали удовольствие, если им удавалось натолкнуть меня на новый след.

Самый любимый урок — литература, ненавистный — физра. Саша Калери, грезивший о космосе, тогда классом младше меня, по вечерам ходил в спортивную секцию при школе, в которую меня отправил Геннадий Иваныч Таничев — преподаватель физкультуры и одновременно вождения грузового автомобиля ГАЗ-51а. С вождением у меня получалось лучше. Играть в баскетбол или в футбол я не рвался. Снимать треники в раздевалке было выше моих сил. Рядом со скульптурным Сашей, на цыпочках нырявшим под душ, стыдно было стоять даже в трениках.

--Это йогин живет так близко от моего дома, что я часто его посещаю,--продолжал я. Мои слова вызвали горячий интерес на лице Упендры, и я сделал дальнейшее признание:

Муж моей кузины Веры сначала снабжал меня сигаретами — тогда курение в нашем возрасте считалось меньшим грехом, чем онанизм. Но моя физическая слабость выводила Алика из себя. Однажды он подарил мне маленькую брошюру «Развивай силу», на обложке которой был изображен парень, похожий на Калери, но только в выигрышной позе «бицепс сбоку».

--Я видел, как он демонстрировал замечательные феномены. Он в совершенстве владеет восемью методами пранайямы 1/, о которых упоминается в древних иоговских трактатах. Однажды Бхадури Махасайа выполнял передо мной бхастрика-пранайаму и делал это с такой силой, что, казалось, в комнате поднялась настоящая буря. Затем он шумно выдохнул воздух и оставался без движения в высшем состоянии сверхсознания. Аура покоя после этой бури была незабываемо яркой.

Больше всего мне понравились изометрические упражнения. Через много лет после этого я могу подтвердить, что они реально работают: я стал меняться внешне благодаря им, а потом и гантелям, но во дворе меня по-прежнему ставили на воротах. А на пляже уже разрешали становиться в круг взрослых игроков. Все остальное случилось на ваших глазах. В тридцать семь лет я снова вернулся в спортзал. И когда спустя сорок c лишним лет мы встретились с Сашей Калери в телевизионной программе Димы Борисова, я выглядел даже чуть плотнее, чем наш знаменитый космонавт.

* * *

--Я слышал, что святой никогда не покидает своего дома,-- несколько недоверчиво промолвил Упендра.

Мама изощренно готовила все, что ей из-за диабета нельзя было даже пробовать: тейглах — шарики из теста в меду, имберлах — кусочки мацы, тоже запеченные в меду и обсыпанные имбирем, запеканку из мацы и интернациональное блюдо — «колбасный» торт из какао и крошеного печенья. Я обожал ее куриный бульон с клецками из мацовой муки. А еще мама пекла грибочки из теста, раскрашивая шляпки сгущенным какао, а ножки погружая в мак, чтобы было ощущение, что их недавно вытащили из земли. Когда гости нахваливали эти кондитерские маслята, они обыкновенно отпускали один и тот же комплимент: «Просто как настоящие». Мама привычно кокетничала: «Они и есть настоящие. Я собрала их в лесу». Если папа замечал, что она тихонько пробует «колбасный торт», он бросал на нее недоумевающий взгляд, на который мама тут же отвечала: «Я только подровняла…»

--Действительно, это так! Он живет затворником в течение последних двадцати лет; лишь иногда он смягчает наложенный на себя обет во время наших священных празднеств. Тогда он выходит на улицу перед домом. Там собираются нищие, ибо святой Бхадури известен своим дщобрым сердцем.

* * *

--Но как же он остается в воздухе, не подчиняясь закону тяготения?

Еще подумают, что эти полвека я только и ждал, чтобы отыграться на нем. Нет, тут дело не в давней и давно прощенной обиде. Я вспоминаю об этом только потому, что жизнь меня отчасти как бы поставила на его место. То есть у меня теперь тоже берут автографы и, в отличие от тех далеких лет, когда не было даже «мыльниц», беспрестанно просят сфотографироваться.

--При помощи некоторых пранайам тело йогина теряет свою плотность. Тогда оно плавает в воздухе или прыгает, как лягушка. Известно,что даже святые, не занимающиеся пранайамой и формальной йогой, парили в воздухе в состоянии интенсивной преданности Богу /2/.

Я не очень люблю слово «медийный», понимая, что обычные люди «не медийны» — только потому, что о них не судачит огромное количество людей и их реже показывают по телевизору.

--Мне бы хотелось узнать побольше об этом мудреце. Ты бываешь на его вечерних собраниях?

Кажется, это был 1966 год. Я жил в Риге и не пропускал ни одной встречи с «живыми» артистами. На своих вечерах они рассказывали всякие смешные байки о съемках и перемежали их роликами из фильмов — в Концертном зале Академии наук или в Доме офицеров. Иногда, правда, надо было добираться до Дома культуры завода ВЭФ. Но этот зал зрители любили меньше и охотнее спешили к своим любимцам прямо в центр города.

--Да, я часто хожу туда. Меня очень развлекает его остроумная мудрость. Но иногда мой длительный смех оказывается весьма неприличным в торжественной атмосфере этих собраний. Святой не высказывает недовольства, но ученики горят негодованием!

Когда встреча с молодым Никитой Михалковым закончилась и зрителям предстояло еще раз посмотреть «Я шагаю по Москве», я ринулся за кулисы. Молодой и обожаемый тогда всеми артист чуть не подмигнул мне: «Зачем сейчас? Закончится фильм, подходи — и я распишусь на твоей открытке!» Я, ерзая в кресле, еле досидел до финального титра. И опять побежал за кулисы. Моего кумира там уже не было.

В тот день, возвращаясь из школы, я зашел в уединенную обитель Бхадури Махасайа, решив посетить его. Для широкой публикийогин был недоступен. На первом этаже его дома обитал одинокий ученик, оберегающий покой учителя. Ученик был несколько педантичен, и он сейчас официальным тоном осведомился, имею ли я \"приглашение\". Его гуру появился как раз вовремя, чтобы спасти меня от позорного изгнания.

— Мальчик, он ушел сразу после встречи.

— Как? Он велел мне зайти после того, как закончится кино.

--Пусть Мукунда приходит ко мне, когда захочет.-- Глаза святого весело блеснули.--Мое правило уединения существует не для моего собственного удобства, а для удобства других. Мирские люди не любят искренности, которая разрушает их иллюзщии. Святые своей необычностью смущают окружающих. По писаниям они даже нередко вызывали замешательство.

— Нет-нет, сразу ушел… Зачем ему тут сидеть?

Я последовал за Бхадури Махасайа в простую его квартиру на верхнем этаже, откуда он редко выходил. Некоторые учителя не обращают внимания на мирскую суету, даже мыслями находясь среди обстановки других веков; и современники святого бывают не только те люди, которые окружают его в данный момент.

Что это было? Заплакать, как тогда, вспоминая это, у меня уже не получится. Это ведь только я, глупыш, мог подумать, что знаменитый артист на протяжении всего фильма будет ждать восторженного очкарика за кулисами? Но что мешало ему тут же расписаться на моей открытке и, как сейчас это делаю я, даже по-свойски похлопать подростка по плечу?

Сорок лет я никогда и никому не отказываю в автографах. Разве что морщу нос, когда для этого мне подсовывают купюры. Я слишком хорошо помню, какой горькой обидой отзывается такой отказ. А вот фотографироваться с незнакомцами и вправду не люблю… Особенно на выходе из вокзального туалета или с сумками у трапа…

--Махариши, /3/ вы первый известный мне йогин, живущий всегда взапертию.

* * *

--Иногда Господь сажает своих святых, в совершенно необычнуюд почву, дабы мы не думали, что Его можно свести к какому-то правилу.

Г. Красавцев рассказывает:

Мудрец замкнул свое вибрирующее тело позой \"лотос\". Ему уже восьмой десяток, но он не выказывал никаких неприятных признаков старости или сидячей жизни. Живой и стройный, он представлял собою идеал гармоничного человека. Его лицо было лицом риши древних текстов. Он всегда держал прямо свою благородную голову, украшенную густой бородой. Спокойные глаза были устремлены в Вездесущее.

Святой и я погрузились в блаженную медитацию. Через час его мягкий голос пробудил меня:


Я ездил в школу из Булдури. Каждый раз спешил на электричку, чтобы проехать Дзинтари, Дубулты и сойти в Яундубулты. Там, через лесок, была наша школа. Сейчас, я понимаю, школа — очень хорошая. Я пришел в 8-й класс — зимой. И сразу понадобились лыжи. Лыжи мы оставляли в гардеробе. И два раза в неделю — крутили вокруг школы. Километров по пять, я думаю. Это Латвия, где климат на две недели теплее, чем в Питере.
В девятый класс к нам пришел мальчик — Фима. Из какой-то восьмилетки (школы были — или восьмилетки, или десятилетки). Пришел и пришел. В учебе не выделялся, в лидерах (хулиганах) не замечен. Для меня более важно было другое. Каждый раз, когда я ждал электричку в Булдури, на перроне была девочка — в полосатой, типа шотландской, юбке. Я был в состоянии непреходящей влюбленности.
Потом Фима создал школьный театр, а потом — стал знаменитым.
Нашим классным руководителем была учительница истории — Гроскопф Лидия Францевна. Она была большая, с громким голосом. Еще она была дочерью красного латышского стрелка. Собственно, это была ее идея — поход по местам боевой славы латышских стрелков. Для нас стрелки, не стрелки — по барабану. Но для похода мы подготовились: трехлитровая канистра — отравы. Тогда в моде был портвейн — «Солнцедар». Лидия Францевна, конечно, узнала про канистру. Пришлось соврать, что это Мусаилу прислали родственники из Армении — сухое вино. Она попробовала — одобрила. А дальше мы напились. Мы лезли к девчонкам в палатку и вообще вели себя буйно. Это продолжалось долго. Попалась какая-то лягушка — и, как назло, выяснилось, что Фима «не любит лягушек». Естественно, все лягушки, которые были рядом, — оказались у него в палатке. Фима убежал к девочкам. Но девочки тоже не любили лягушек. Потом нам с Мусаилом досталось.
На втором курсе я поехал в Москву с Сашкой Праведниковым — моим соседом по Юрмале и тоже студентом Политеха. Помимо прочего, была цель — навестить Фиму. Пришли в училище циркового и эстрадного искусства на улице Марины Расковой. Фимы не было. У него было фортепиано. Потом я приезжал в Москву один. И мы встретились. С ним была девушка, ее звали Барсучка, а педагогом был не очень знаменитый режиссер — Роман Виктюк.
Потом, уже в Питере, узнав, что приехал Шифрин, я позвонил и попросил его прийти на Литейный в управление КГБ. Фима поверил. Это был хороший розыгрыш. Потом он пригласил меня в Дом актера на Невском. Мы пили коньяк. Там была его партнерша — Клара Новикова. Я спросил, кто это, после чего она очень расстроилась.
Потом Фима приезжал не раз в Питер. Я забирал его домой, и мы пили коньяк, только что привезенный из Греции. Последний раз он оставил нам контрамарки, и мы с Лорой ходили смотреть его спектакль. Еще на какой-то, кажется 2012-й, Новый год он снимался, в Питере в фильме про короля, и мы с внуком Петей приехали на Ленфильм. Было очень прикольно: известные лица, плюс холодные помещения Ленфильма, плюс — то ли подзажатый, то ли — без интереса — Петр.
Да, чуть не забыл: как-то Фима, празднуя день рождения, пригласил почти весь девятый класс. Танцевали, пили, веселились. Потом мне стало плохо. Почему-то запомнил, что спасала меня Фимина мама.


--Ты часто погружаешься в безмолвие, но добился ли ты анубхава /4/?--Он напомнил мне, что следует любить Бога больше, чем медитацию.

* * *

--Не смешивай способ с Целью.

«Если бы наша мама была некрасивая, ты бы не женился на ней?» Папу трудно было поймать на крючок. Мои и Элькины вопросы никогда не ставили его в тупик, потому что он знал все. В редких случаях он говорил: «Посмотри сам. В словаре или в энциклопедии».

Он предложил мпне несколько плодов манго. С благодушным остроумием, которое я всегда находил столь приятным в его серьезном характере, он заметил: \"Люди в общем-то больше любят джала-йогу /единение с пищей/, а не дхьяна-йогу (союз с Богом)\".

На этот вопрос трудно было найти ответ в словаре или энциклопедии. «Женился бы или нет?» — повторял я, пока отец, морща лоб, подыскивал слова для непростого ответа. Я догадывался, что вариантов нет: его мужской выбор не мог быть связан лишь с маминой красотой. Но папа ответил так, как ответил, и это был самый горький и неожиданный вариант.

Шутка йогина вызвала у меня взрыв хохота.

«Нет».

--Ну, и смех же у тебя!

За этим следовали какие-то объяснения, которыми взрослые обычно смягчают резкие истины.

Из глаз мудреца струилось сияние доброты. Его лицо всегда было серьезным, однако слегка окрашивалось улыбкой экстаза. В больших, лотосоподобных глазах скрывался божественный смех.

Ответ прозвучал. И мое сердце забилось. То есть, если бы мама была некрасивой, я бы у нее не родился. Значит, если бы мама была такой же, какой была — полной, теплой, пахнущей «Красной Москвой» и сладкими тейглах, но некрасивой, — она бы никогда не стала моей мамой.

Но ведь он женился на ней, будучи совсем некрасивым. Почему же она выбрала его, такого близорукого, горбоносого, с металлическими зубами, «врага народа», лагерного зэка, пожизненного поселенца из самого сумрачного края страны?

--Вот эти письма пришли из далекой Америки,--мудрец указал на несколько толстых конвертов на столе.--Я переписываюсь с некоторыми обществами, члены которых интересуются йогой. Они заново открывают Индию и с лучшим чутьем, чем Колумб. Я рад помочь им. Знание йоги, подобно свету дня, доступно всем желающим. То, что риши считают существенным для спасения человека, не нуждается в особой переработке для нужд запада. Восток и Запад сходны друг с другом по своей душе, хотя и различны в области внешнего опыта. Ни Восток, ни Запад не в состоянии процветать без практики известных форм дисциплинирующей йоги.

Я рассматривал маму и пытался мысленно сделать ее некрасивой, убирая улыбку с двумя рядами белоснежных зубов, укрупняя нос и бороздя морщинами ее гладкую кожу. Легче было сделать папу красавцем, сняв толстые очки, выпрямив нос и забелив металлические зубы. Почему он мне так ответил? Что для него значит «некрасивый человек»?

Святой удержал меня своим спокойным взором. Тогда я еще не понял, что речь была завуалированным пророчеством. Только теперь, когда я пишу эти строки, я понимаю полное значение случайных намеков, сделанных им в тот день: он хотел дать мне понять, что в один прекрасный день я понесу учение Индии в Америку.

У меня теперь есть ответы на эти вопросы. Я давно простил папу за честный ответ. Но теперь, по прошествии долгих лет, знаю, что он все же должен был сказать так: «Твоя мама не могла быть некрасивой».

--Махарши, мне хотелось бы, чтобы вы пожелали написать книгу о йоге для блага всего мира.

* * *

--Я учу учеников. Они сампи и их ученики будут служить как бы живыми книгами: недоступные действию времени, свободные от неправильных истолкований.

Все перемешано. Хорошее и плохое. Но, главное, это проверено не раз: в неважном человеке в трудную минуту иногда проявляется хорошее… а говно — оно как константа. Ну, то есть без трудной минуты — есть и есть.