Высоцкий: вне времени и пространства

Павел Сурков

Издание посвящается памяти Лидии Васильевны Белоусовой
Корректор Александр Меньшиков

Иллюстратор Светлана Тагиева

Дизайнер обложки Мария Ведищева



© Павел Сурков, 2021

© Светлана Тагиева, иллюстрации, 2021

© Мария Ведищева, дизайн обложки, 2021



ISBN 978-5-0055-6318-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Выход героя

(вместо предисловия)

Этой книги, в принципе, не должно было быть — я не собирался писать очередную биографию Высоцкого, этих биографий и так хватает. Становиться в череду «еще одна книга, написанная просто для того, чтобы быть написанной» не хотелось. Но все дело в том, что не написать эту книгу я, как сейчас понимаю, попросту не мог — просто надо было найти правильную форму, почувствовать глубину изложения, ощутить важность происходящего (и произошедшего). Обычной биографией такого не добиться.



Ответ пришел оттуда, откуда я не ожидал.



Случилось это в Казани, где живет мой старый знакомый и товарищ Рустем Валиахметов. Если вы приедете в Казань и выйдете на улицу Баумана — главную пешеходную улицу города, которая ведет от гигантской площади Тукая прямиком к казанскому Кремлю, то вы точно не пройдете мимо двух потрясающих музеев, которые создал Рустем. Один из них называется «Музей социалистического быта», а другой — «Музей счастливого детства».



О, это удивительные музеи, о которых можно рассказывать часами, и все равно — ни один рассказ не будет в полной мере соответствовать действительности! Рустем — по маленьким кусочкам, по крохам — сохранил историю прошлого века, сохранил ее в старых вещах, книгах, письмах, афишах, музыкальных инструментах — ну где, скажите, вы увидите кожаную куртку, сшитую из обложек комсомольских билетов? Кожа была в цене, кожу было не достать, а красненьких книжиц хватало. И таких предметов в коллекции у Рустема — десятки, если не сотни (он еще и с радостью дарит друзьям всякие забавные штуки, мне, например, как-то достался в подарок сборник стихотворений казанских поэтов про Ленина — храню как исторический артефакт).



Так вот, приехав в очередной раз в Казань, я отправился в гости к Рустему — и тот прямо с порога огорошил меня новостью: он задумал открывать в Казани третий музей, музей Высоцкого. А подтолкнул Рустема к этому решению приезд в город известного фотографа Валерия Плотникова — тот подарил Рустему свое фото Высоцкого и Марины Влади, сам Рустем вспомнил, как Высоцкий в 1977 году давал в Казани концерт, и…



«В общем, — сказал Рустем, — это не будет мемориальный музей. Это будет музей наших впечатлений о Высоцком. Наших представлений о нем. Мы же его не видели толком, только слышали с кассет и пленок, он представлялся нам героем-великаном и ничего общего не имел с тем человеком, каким он был на самом деле. Вот про этого Высоцкого — про его образ — я и хочу сделать музей».



Уверен, что у Рустема все получится. У него всегда получается. А я ехал из Казани со стопроцентным ощущением того, что знаю, как надо писать книжку о Высоцком. Нет, не как биографию. А как летопись впечатлений и представлений о нем. Как поиск его следов в нашей сегодняшней жизни — их, этих следов, хватает и так.



Я ехал, перебирал в голове разные события собственной жизни, так или иначе связанные с личностью Высоцкого, и все больше и больше убеждался в том, что я прав. Вот — мы с моим приятелем застряли как-то на неделю в одном крохотном шведском городке: работать неделю, отлучаться нельзя, два имеющихся в городе паба мы посетили, единственный краеведческий музей облазили вдоль и поперек, нас стали узнавать на улице, а впереди еще — четыре дня скуки. И мы решили себя развлечь — я вспомнил про забаву, о которой мне как-то рассказывали: общаться только цитатами. Стали думать, а откуда брать цитаты? У тебя какой любимый фильм? А у тебя? Вот и проговорили весь следующий день цитатами из «Место встречи изменить нельзя…».



Ну а окончательно взяться за эту книгу я решился после еще одного, вполне символичного случая.



Я ехал в Петербург, снова — по делам. В сумке у меня лежала книга Саймона Кричли «Боуи» — именно такая псевдобиография, фактически — набор статей автора, разбирающих творчество Боуи (с Дэвидом Саймоном ни разу не встречался, был лишь на нескольких концертах). «Интересно, — подумал я, — вот ведь, про Боуи такая книжка есть, а про Высоцкого?..»



И тут я огляделся по сторонам — и увидел Владимира Семеновича. Тот смотрел на меня с огромного граффити на стене отеля. Только в этот момент я сообразил, что отель называется «Вертикаль».



Я поднялся в свой номер, открыл ноутбук и написал первую строчку книги о Высоцком.



Той самой книги, которую вы сейчас держите в руках.

Таганка

(зарисовка с натуры)

Если выйти из метро «Таганская» кольцевой линии московского метрополитена, то вы окажетесь на одной из самых оживленных площадей Москвы: непрекращающийся поток пешеходов и автомобилей, вечное движение, которое не стихает даже ночью. Здесь удивительным образом соседствует текущий момент с вечностью — из-за маленьких двухэтажных зданий (когда-то в них были купеческие лавки — на первом этаже торгуют, на втором — живут) выглядывают тоненькие золотые купола церквей, а на другом берегу бурлящего моря машин стоит серый трехэтажный колосс, сохранивший свое название со времен СССР. Он называется «Звездочка» — теперь это торговый центр, а когда-то был детским магазином.



Мое детство прошло именно там, на Таганке, на улице Большие Каменщики, и маршрут через Таганскую площадь был мне знаком. «Звездочка» была пределом мечтаний ребенка — на первом этаже продавались игрушки, и входить туда было равносильно попаданию Али-бабы в разбойничью пещеру: отворился волшебный сезам[1], а кругом сокровища-сокровища-сокровища[2].

А если перейти через площадь — туда, к большому красно-белому фасаду с черными масками (они казались мне одновременно и пугающими, и привлекательными — и можно было мне, здоровому двухлетке, испытывать себя на прочность, долго не отводя взгляда от этих страшных рож), а меня уже тянут за руку вдоль фасада, и я вижу в окне афишу, и, только-только научившись складывать буквы в слова, я читаю — «Г-А-М-Л-Е-Т», не понимая, конечно же, что — а главное, кто! — кроется за этими буквами.



Я никогда не видел Владимира Высоцкого — и это обрывочное воспоминание из детства, пожалуй, единственное, что хоть как-то связало нас, автора и героя этой книги. Дальше возникала только магия — и об этой магии и пойдет речь.



В детстве все воспринимаешь куда острее: еще не нарос панцирь цинизма, нет того, что психологи называют опытом, есть лишь чистейшее восприятие действительности и, соответственно, ее принятие либо отторжение. И самое главное — в этот момент ты постигаешь музыку языка, когда толком не понимаешь значения слов, а чувствуешь лишь их внешнее обрамление, их звучание, и фиксируешь внутри себя музыку слова. Наверное, именно в этот момент ты и растворяешься в культуре по-настоящему, а в дальнейшем — твоя задача это не потерять. Просто потому, что в этот момент ты наиболее близок к самим основам мироздания, Иосиф Бродский не зря сказал: «Язык есть Бог», — и ты наибольшим образом оказываешься приближен к языку ровно в тот момент, когда начинаешь овладевать вербаликой новых для тебя лингвистических систем.



Высоцкий оказался в основе нашей вербалики. Высоцкий сложил тот язык, на котором мы говорим. На котором я говорю.



Но — на некоторое время еще вернемся на Таганку. Если верить Петру Вайлю, то связь человека с тем местом, в котором он творит, — неизменна и однозначна[3]. Так что Таганка для Высоцкого — один из безусловных краеугольных камней в его творчестве.



И я понимаю, почему



Таганка — это законсервированное время. Я не ошибусь, если смело заявлю, что по Таганке можно пройти не просто сквозь пространство, но и сквозь время. Не верите? Попробуйте сами.



Я уже говорил про двухэтажные купеческие домики — стряхните с них новомодные вывески кофеен и магазинов, и вы увидите, что в целом ничего не поменялось. А если вы снова перейдете площадь, прямо туда, все к той же «Звездочке», пройдете чуть вперед — по улице Солженицына, бывшей Большой Коммунистической, бывшей Большой Алексеевской — то сохранившиеся усадьбы с маленькими садиками и великолепными парадными увидите. А знаменитая «булочная на углу» (сейчас ее ремонтируют, и кто знает, переживет ли булочная этот ремонт, но мне бы очень хотелось, чтобы пережила), которой заканчивается улица, словно сошла с кадров «Места встречи».



Есть теперь на Таганке и улица Высоцкого. Совсем рядом с театром — маленькая, но важная, именно на ней находится музей и театральный центр его имени. Там играют спектакли, там бережно хранятся личные вещи Владимира Семеновича, там тоже застыло время. Но музеи — они на то и музеи, чтобы время консервировать.



Таганка же сама застыла во времени. Я еще помню времена, когда на Большой Коммунистической перед парадными застыли огромные гранитные тумбы, и я любил спрашивать своих друзей-немосквичей: а для чего они здесь? И мало кто догадывался, что это — чудом сохранившиеся до конца ХХ века коновязи. Приезжал к парадному экипаж, ямщик привязывал лошадь, кавалеры и дамы галантно выходили из кареты или возка и шли по освещенной десятками свечей лестнице на прием или на бал.



Кстати, здесь нельзя не сказать про то самое роковое отличие «парадного» от «подъезда», ставшее притчей во языцех и источником вечного спора питерцев-ленинградцев и москвичей: мол, в Санкт-Петербурге подъезды называют парадными, а в Москве и слова такого не слыхивали. Сказать могу лишь одно: плохо питерцы знают москвичей — в Москве всегда проводилась разница между парадным подъездом и собственно подъездом: и на Таганке эта разница ощутима как нигде. Вот они — широкодверные парадные, а обойди любой дом со стороны двора — и увидишь обычные подъезды, предназначавшиеся для хозяйственных нужд. Именно около них разгружали ломовые извозчики грузовые подводы, заполняли стоявшие здесь же, во дворе, сараи дровами (вспоминаю рассказ мамы о том, как в одном из таких сараев жил ручной лисенок — представляете?! лисенок! в самом центре Москвы!)…



Вот она, остановившаяся жизнь, которой нет и в помине.



А двинемся чуть дальше, вбок, по маленьким улочкам, мимо крохотного трехэтажного домика: если бы не мемориальная доска — мало бы кто знал, что этот домик навеки связан с одним из крупнейших наших поэтов: переулок, в котором стоит этот домик, называется переулком Маяковского — и именно потому, что здесь, в этом домике на Таганке, поэт провел знаковые годы своей жизни. Здесь жили Лиля и Осип Брик, об этой квартире он написал в поэме «Хорошо!»: «Двенадцать квадратных аршин жилья, четверо в помещении: Лиля, Ося, я и собака Щеник…».



При чем тут Владимир Высоцкий? — спросит читатель, и будет не совсем прав: Маяковский для Высоцкого был весьма значимым поэтом, Высоцкий много читал Маяковского, прекрасно знал его стихи наизусть — сохранились воспоминания Нины Максимовны, мамы Владимира Семеновича, о том, как во время войны, сидя в бомбоубежище, маленький Володя декламировал стихи Маяковского. Да и многие друзья юности вспоминают, как Высоцкий читал Маяковского — читал пронзительно, страстно, мощно, прекрасно понимая тонкости текста и тот глубинный смысл, который был заложен в строчках Маяка.



Они, впрочем, были чрезвычайно похожи, Маяковский и Высоцкий, — и мощью литературного дара, и запредельной страстностью к жизни, и фантастической работоспособностью, а главное — отношением к театру. Театральное искусство для Маяковского было чрезвычайно важно — и революционный театр Мейерхольда, новые, не академические театральные формы поглотили его в свое время, и в результате мы имеем ряд замечательных пьес, великолепно отражающих ту странную и страшную эпоху, в которую Маяковскому приходилось творить. Собственно, именно поэтому Юрий Любимов, продолжатель дела Брехта и яркого, площадного театра, театра нового образца, и взял тексты Маяковского в работу — Таганке рубленый ритм стихов «певца моего отечества» донельзя подходил, и в результате родился спектакль-коллаж «Послушайте!», к которому Высоцкий относился с большим вниманием и даже, пожалуй, пиететом, не раз рассказывая на концертах об этой театральной работе.



Впрочем, о театральных ролях нашего героя мы поговорим потом, а пока что перейдем улицу Большие Каменщики и начнем спускаться под гору, к Москве-реке. Слева от нас появятся ровные ряды одинаковых пятиэтажек, сложенных из сероватого, неброского кирпича — еще одно свидетельство времени, тоже воспетое Высоцким. Помните? «Эй, шофер, вези — Бутырский хутор…» — одна из самых оптимистичных песен переходного периода — когда в творчестве Владимира Семеновича начался выход в большую, полновесную поэзию, а сюжетная городская романтика постепенно оставалась за бортом творчества. Так и в этой песне вслед за стилизацией под городской романс следует четкое окончание, финальный удар, окончательный аккорд: «Пьем за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, чтоб не стало по России лагерей».



Немного наивное пожелание — впрочем, тоже адекватное своему времени. Не поленитесь, поднимите прессу хрущевских времен — в любой газете или журнале вы обязательно найдете не то что призыв, а священную уверенность в том, что к 1980 году в стране непременно будет построен коммунизм, это был не то что партийный вектор, это была священная мантра, которая повторялась, словно заклинание, — отсюда и светлая наивность советских героев, заброшенных фантазией авторов в послевоенное время. Помните потрясающий диалог Шарапова и Вари Синичкиной из «Эры милосердия» (он вошел практически без изменений и в «Место встречи изменить нельзя») о судьбе мальчишки-найденыша: «Когда он вырастет, то жуликов уже не будет, и ловить станет некого».



Они и вправду верили в такое будущее. Вот только создать его им не удалось. Почему — тема уж точно для другой книги, не для этой.



А мы еще раз посмотрим на ровный прямоугольник пятиэтажек — ведь когда-то на этом месте стояла знаменитая Таганская тюрьма, та самая Таганка, которая «ночи, полные огня», и которую, согласно уже упомянутой песне, «подчистую разобрали». Да, от тюрьмы не оставили и камня на камне, а в построенные на ее месте дома, по легенде, въехали сотрудники правоохранительных органов. Вот такая ирония судьбы!



Конечно, ту самую, зловещую Таганку Высоцкий успел застать — тюрьму закрыли в 1960 году, но кое-какие постройки тюрьмы сохранились аж до наших дней: красное кирпичное административное здание на Малых Каменщиках, где до недавнего времени помещалось отделение милиции, — одно из них. Да и в фольклоре страшная тюрьма по-прежнему жива и по сей день — и вряд ли когда-нибудь из него исчезнет.



Но — все ближе и ближе к речке, где слева золотится куполами Новоспасский монастырь, а чуть дальше, на горке, притаилось Крутицкое подворье — настоящий заповедник, маленький уголок старой Москвы в самом центре города: туда часто не пробиться, антуражные строения служат отличной декорацией для снимаемых исторических фильмов — все те, кто хоть раз смотрел «Гардемарины, вперед!» или экранизацию «Бесов» Достоевского, конечно, узнают эти места. Но во времена Высоцкого Новоспасский монастырь — когда-то богатейшая усыпальница бояр Романовых, где покоились останки предков царского рода — был в запустении: редкие реставраторы расчищали фрески на стенах, да притулились у крепостной стены разбитые надгробия. Сегодня монастырь сияет куполами — «чтобы чаще Господь замечал»: видно его и от Таганской площади. А если подняться на колокольню монастыря, то Театр на Таганке, откуда началось наше путешествие, лежит перед нами как на ладони.



Зачем, читатель, мы решили пройтись по Таганке? Да ровно затем, что Таганка немыслима без Высоцкого — но равно и Высоцкий немыслим без Таганки. Надо просто ощутить этот единый дух, эту общую атмосферу — и потом продолжить наш путь. Прямиком к следующей главе.

Тайна старого фото

(история о случайностях)

Особый разговор — это публикации о Владимире Высоцком в советской медиасфере, если можно так выразиться. Отечественная пресса к Владимиру Семеновичу была не то чтобы неблагосклонна — она, скорее, старалась его не замечать. Конечно, имели место публикации не то чтобы критические — а откровенно клеветнические: тут, конечно, нельзя не вспомнить три статьи — и в первую очередь напечатанную в «Советской России» от 9 июня 1968 года заметку корреспондента А. Бондарюка и некоего Г. Мушиты, преподавателя консультационного пункта Государственного института культуры из Саратова, под названием «О чем поет Высоцкий».



Когда в центральной прессе (а «Советская Россия» — это была одна из центральных газет, легендарная «Савраска», по консерватизму которой не раз проходились злые языки) начинали кого-либо порицать (или, напротив, хвалить), то местная пресса, конечно же, мгновенно ориентировалась «по ветру» — и начиналась активная кампания по отработке генеральной идеологической линии.



В случае с Высоцким эта кампания носила не такой уж и массовый характер — публикация в «Советской России» повлекла за собой появление лишь двух материалов в региональной прессе. 14 июня 1968 года в газете «Тюменский комсомолец» появилась заметка «Крик моды за трешницу». Надо сказать, что в этой статье фамилия Высоцкого не упоминалась, в ней сообщалось лишь о некоем Юрии Белкине, спекулировавшем в Тюмени записями неких «бардов», авторов чудовищных, по мнению редакции, песен:



«Где же, спросили выступавшие, на каком дне наскребли барды эту «лексику» — «стерва», «тюряга»; эти «образы» (все та же «Нинка-наводчица», «халява рыжая», ухари-пошляки) людей с социальными да и клиническими отклонениями от нормы.

К ним примыкает другой тип героя, который метит чуть ли не в правдолюбцы, в оценщики моральных ценностей нашего строя. Этот подался ни много — ни мало в певцы социальные. Ему наша жизнь представляется психолечебницей, а идеалы ее — миражем. Мораль:



…рассказал бы Гоголю
Про нашу жизнь убогую,
Ей-богу, этот Гоголь бы
Нам не поверил бы.



Выход из этого одни барды видят в призыве к неким варягам: «Спасите наши души». Другие считают, что лучше «лечь на дно, как подводная лодка, чтоб не могли запеленговать». С чьего это голоса? Даже враждебные нам радиостанции и газеты все чаще воздерживаются от таких приемов. Эти же песни-сплетни, песни-пасквили, в которых секс, индивидуализм, глумление над человеком смешаны с махровой антисоветчиной, распространяются, по существу, свободно. Вот до чего доводит отдельных бардов отсутствие творческого и идейного контроля».



Высоцкий упоминался лишь в следующей статье — газета «Тюменская правда» от 7 июля 1968 года опубликовала материал под ярким названием «С чужого голоса», в котором рассказывалось о прошедшем в клубе судостроительного завода собрании комсомольского актива Тюмени. Песни Высоцкого активно «прорабатывались» на собрании: «У Высоцкого есть несколько песен, которые имеют общественное звучание, но не о них речь. К сожалению, сегодня приходится говорить о Высоцком как об авторе грязных и пошлых песенок, воспевающих уголовщину и аполитичность… На собрании комсомольского актива антисоветская пошлятина Высоцкого и других была сурово осуждена… Собрание направило в ЦК ВЛКСМ письмо, в котором требовало развенчать до конца среди молодежи идеологически вредные „творения“ Высоцкого, Клячкина, Кукина и им подобных». Естественно, что цитировались песни — причем за строчки Высоцкого выдавались стихи вышеупомянутых авторов, а также досталось и Михаилу Ножкину за песню «На кладбище» (и это несмотря на то, что она прозвучала во вполне благонадежном фильме «Ошибка резидента»).



И вот тут начинается самое интересное — в принципе, после публикации в «Советской России» череда обличительных пасквилей должна была нахлынуть неумолимым водопадом. Но Высоцкому необычайно… повезло? Нет, не думаю, что подобный термин применим к Владимиру Семеновичу. Это не стоит называть везением — скорее, это следует считать косвенным признанием заслуг. При желании административная машина могла перемолоть кого угодно — Высоцкого она практически не затронула, задев лишь краешком.



Да, официального статуса писателя или композитора Высоцкий не дождался: в СССР для того, чтобы считаться деятелем культуры, следовало состоять в соответствующих профессиональных организациях — Союзе писателей или композиторов соответственно, а правила приема в члены Союза были невероятно жесткими (например, для этого у писателя должны были быть публикации — а их-то у Высоцкого и не было).



Абсурдность этой ситуации подтверждается, например, одной историей, которую мне как-то рассказал Александр Кутиков, бас-гитарист знаменитой группы «Машина времени». Надо сказать, что и рок-музыкантов в советские годы тоже не особо считали за официальных композиторов. Тем не менее на один официальный худсовет — в рамках одобрения исполняемого «Машиной» репертуара — Кутиков однажды попал: «Случилось это в районе 1984 года, как раз после смерти Андропова пришёл Черненко, и начались трансформации в идеологическом пространстве, гаечки начали „поджимать“. Первым делом было принято постановление Минкульта о том, что все ВИА должны исполнять 80 % репертуара, написанного членами Союза композиторов (что, конечно, пролоббировали те самые советские композиторы). И вот я пришел вместе с Макаревичем на худсовет — кстати, после этого случая он меня больше старался ни на какие худсоветы не брать! — и задал на этом худсовете один вопрос, вот такой: „Скажите, пожалуйста, у меня есть паспорт советский. Я гражданин Советского Союза?“ Мне говорят: „Вы вообще какие-то глупые вопросы задаёте“. Я в ответ не унимаюсь: „Ну, вы мне можете ответить на простой вопрос?“ Они в ответ, естественно, говорят мне с вызовом: „Да, вы гражданин СССР“. А я им: „Так если я гражданин СССР и пишу музыку, я — советский автор?“. Мне говорят в замешательстве: „Да“. — „Так если я советский автор, то почему я не могу исполнять свои собственные произведения?“ — „Да потому что вы не член Союза композиторов!“ Я говорю: „Но Союз композиторов — это же добровольная организация. Хочу — пойду, хочу — не пойду. И на количестве музыки, которую я пишу, это никоим образом не отразится. Более того, даже на качестве не отразится“. Мне строгим голосом сказали: „Вы не понимаете?“ Я говорю: „Я пытаюсь“. — „Вы не член Союза композиторов. Вот и всё“».



Собственно, в 1984 году ситуация не сильно отличалась от конца 60-х или 70-х — публиковаться могли лишь члены Союза писателей, а собственно композиторами считались лишь члены Союза композиторов. Высоцкий со своим огромным песенным багажом под это определение формально не попадал. Отсюда и универсальная формула, которую он придумал и часто сообщал на концертах: «Я свои песни пишу как актер».



Именно в этом качестве — как актер — он и попадал в зону внимания официальных медиа. Но мало кто знает, что в одном из самых престижных книжных изданий конца 60-х годов оказалась — интересно, кто пропустил? — фотография Высоцкого.



Одним из первых спектаклей, в котором принимает участие Высоцкий по приходе в Театр на Таганке, становится сценическая композиция «Десять дней, которые потрясли мир», основанная на книге американского журналиста Джона Рида. Не лишенная претенциозности хроника революции готовилась Юрием Любимовым к театральной постановке в рамках подготовки к празднованию сперва революции 1905 года, а затем — к полувековому юбилею Октября.



Спектакль — как практически все постановки Любимова — делался с множеством внутренних ловушек. Начать хотя бы с того, что в композицию был включен романс Александра Вертинского «То, что я должен сказать», который блестяще исполнял Валерий Золотухин, выходя на сцену в гриме Пьеро, в котором когда-то в московских и петербургских салонах выступал сам Вертинский. Ну а для сцены «Тени прошлого» артистами театра, игравшими анархистов, были написаны сатирические куплеты — их, кстати, на своих ранних выступлениях Высоцкий тоже исполнял.



Впрочем, «написаны» — это несколько неверный термин. На самом деле для песни были взяты известные куплеты, которые активно ходили в дворовых компаниях, — оригинальный текст начинался так: «На толчке Одессы-града шум и тарарам», а автором их был один из главных одесских куплетистов Лев Маркович Зингерталь.



Зингерталь — уникальная фигура в отечественном искусстве, и его жизнь безусловно заслуживает отдельного исследования (к сожалению, книги о Зингертале до сих пор не написано). Он — автор массы песен, которые считаются народными и в послевоенные годы проходили по разряду «блатных». Среди произведений Зингерталя — знаменитые «Лимончики» и «Солдаты, солдаты по улице идут». Именно как «народные куплеты» песню Зингерталя и использовали в спектакле.



В 60-е годы, когда «Десять дней» ставились на сцене Театра на Таганке, Зингерталь был еще жив: он преподавал в Одессе многим эстрадным и драматическим артистам — среди его учеников были и Андрей Миронов, и Александр Ширвиндт, и Борис Сичкин, который фактически «срисовал» с Зингерталя своего Бубу Касторского из «Неуловимых мстителей». Знал ли Зингерталь, что его куплеты используют в одном из самых модных театров конца 60-х? Скорее всего, нет — в 1967 году Лев Маркович оставил работу на эстраде и в театре, ушел на пенсию и жил в Одессе в семье своего сына — и дожил до собственного 90-летнего юбилея. Скончался Зингерталь в 1970 году.



«Тени прошлого» были одним из самых запоминающихся эпизодов спектакля: на фоне огромного белого экрана появлялись силуэты различных персонажей — от буржуев до анархистов. И главным анархистом с гитарой, исполнявшим песню про «вдруг раздался на базаре крик: аэроплан!» — был, конечно же, Владимир Высоцкий.

Дик Лер, Джерард О`Нил



Черная месса

А еще конец 60-х годов ознаменовался выходом двенадцатитомного издания «Детской энциклопедии» — колоссального труда, предела мечтаний любого школьника. Каждый из томов был посвящен отдельной теме — культуре и искусству отвели двенадцатый, заключительный том. И к статье о современном советском театре прилагалась иллюстрация — фото из спектакля Театра на Таганке (обозначенного как «Театр драмы и комедии на Таганке») — да-да, вы догадались! — «Десять дней, которые потрясли мир», и сцена, изображенная на фото, была, конечно же, «Тени прошлого».

© Dick Lehr and Gerard O\'Neil, 2000, 2001, 2012



© Перевод. В. Агаянц, 2015

И ровно посередине, с гитарой — такой знакомый силуэт.

© Перевод. А. Мейсигова, 2015



© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Фото из второго издания «Детской энциклопедии»

* * *

(из личной библиотеки автора)

Моим сыновьям, Нику и Кристиану Лерам


Не знаю, многие ли поклонники Высоцкого «считали» эту фотографию. Полагаю, что нет — Высоцкого начинали слушать в те годы, когда «Детская энциклопедия» уже не являлась настольной книгой, ну а дети, может быть, не смотрели спектакль или не ассоциировали это фото с голосом и личностью Высоцкого. Во всяком случае, ни в одной из известных мне биографий Высоцкого или в иных публикациях о нем этот факт не отражен.

Моей мудрой, стойкой жене Дженнет О’Нил, а также сыновьям Брайану и Шейну




Предисловие

Но, тем не менее, факт остается фактом: в СССР фото Высоцкого было издано огромным тиражом и было практически в каждой средней школе («Детская энциклопедия» была обязательным экземпляром в любой школьной библиотеке). Вот только его мало кто заметил: если даже заметили вообще.



Весной 1988 года мы готовили для «Бостон глоуб» серию очерков о братьях Балджер – старшем, Джимми, по прозвищу Уайти, и младшем, Билли. Даже в таком городе, как Бостон, со своей давней богатой историей, хранящем память о великом множестве известнейших личностей всякого рода, Балджеры стали живой легендой. Оба достигли вершин власти и успеха, каждый на своем поприще. Пятидесятивосьмилетний Уайти, рэкетир и убийца, король преступного мира, завоевал известность как самый могущественный гангстер в городе. Его брат, Билли Балджер, тремя годами младше, сумел стать наиболее влиятельным политиком Массачусетса, продержавшись на посту председателя сената штата дольше всех за двести восемь лет существования верхней палаты. Братья принадлежали к разным мирам, однако оба отличались звериной изворотливостью и безжалостностью.

Ровно до этой книги. Во всяком случае, я лично на это рассчитываю.

Их историю можно назвать «истинно бостонской сагой». Они выросли в бедных рабочих кварталах на южной окраине города, заселенной в основном ирландцами, в замкнутом мирке, известном как Саути. В юные годы Уайти, старший ребенок в семье и отчаянный сорвиголова, чаще бывал в полицейском участке и в суде, чем в школе, которую так и не окончил. Его жизнь была заполнена уличными драками и бешеными автомобильными гонками в духе голливудских боевиков. Однажды он выехал на трамвайные пути и лихо промчался мимо старой станции подземки «Бродвей». Потрясенные пассажиры, оцепенев, смотрели с переполненной открытой платформы на юнца в залихватски сдвинутой набекрень кепке, сидевшего за рулем авто рядом с яркой блондинкой. Уайти надавил на клаксон, помахал толпе и унесся. Его брат Билли выбрал иной путь. Он получил классическое образование: изучал историю, философию, литературу, языки и, наконец, право. Билли избрал карьеру политика.

Имена обоих Балджеров постоянно мелькали на страницах газет, однако никто не задавался целью изучить историю их жизни, собрав воедино разрозненные кусочки мозаики. Итак, той весной мы объединились с еще двумя сотрудниками «Глоуб», чтобы восполнить этот пробел. Кристин Чинланд, чьи интересы лежали в сфере политики, сосредоточились на Билли Балджере. Кевин Каллен, в то время лучший в городе криминальный репортер, занялся Уайти. Поначалу мы трудились на два фронта, однако впоследствии Лер работал в основном с Калленом, а О’Нил сводил воедино все материалы, осуществляя общее руководство. Обычно мы занимались журналистскими расследованиями, но этот проект с самого начала задумывался как подробная биография двух самых ярких и притягательных фигур в городе.

Два гения: Высоцкий и Галич

Мы единодушно решили, что за основу сюжета об Уайти Балджере возьмем его непотопляемость, о которой ходили легенды. Он был осужден лишь однажды, за серию вооруженных ограблений банков, совершенных в пятидесятые годы. Балджер провел в федеральных тюрьмах девять лет, включая немалый срок в Алькатрасе. Но после его возвращения в Бостон в 1965 году Уайти больше ни разу не подвергали аресту и не задерживали даже за нарушение правил дорожного движения.

А между тем он неуклонно карабкался вверх, приобретая все больший вес в преступном мире города. Играющий мускулами рядовой боец из банды «Уинтер-Хилл» поднялся до заоблачных высот, став всемогущим боссом гангстерского клана. Уайти заправлял делами вместе с известным убийцей Стиви Флемми по кличке Стрелок. Считалось, что для них ключом к успеху и богатству стали исключительная ловкость и увертливость – обоим неизменно удавалось обвести вокруг пальца следователей, неоднократно пытавшихся возбудить против них дело.

Между Галичем и Высоцким — фактически целое поколение: Галич старше Высоцкого ровно на 20 лет, Александр Аркадьевич родился в октябре 1918-го, Высоцкий — в январе 1938-го. Двадцать лет — это очень внушительный срок — да и по отношению ко многим представителям искусства 60-х Галич был, что называется, «старшим товарищем», человеком, многое повидавшим, многое пережившим, заставшим «стык времен» и подошедшим к ключевым историческим событиям в истории страны взрослым (пусть и молодым) человеком.

Но к концу восьмидесятых сотрудники полиции и Управления по борьбе с наркотиками выдвинули новую версию, объяснявшую «незапятнанный» послужной список Балджера. Конечно, Уайти хитер и чрезвычайно осторожен, говорили они, но его способность выходить сухим из воды, демонстрируя трюки в стиле неуловимого Гудини, остается за гранью понимания. Это уже нечто сверхъестественное. Должно быть, Балджер заключил сделку с ФБР. Он, вероятно, стал осведомителем бюро, а федералы взамен прикрывали его долгие годы. Как еще можно объяснить, что все попытки собрать улики против Уайти окончились провалом? Но в этой теории был один существенный изъян: никто из ее авторов не смог представить убедительных доказательств в ее защиту.





Рассуждения полицейских показались нам надуманными и предвзятыми, за ними угадывалась беспомощная попытка себя обелить.

Личность Галича, его биография, еще ждет своего вдумчивого исследователя — у нас нет до сих пор ни сколько-нибудь подробной биографической книги о нем (некоторые изданные биографии полнятся слухами, которые, как мы понимаем, всегда роем возникают вокруг любой значительной исторической личности), ни полного собрания сочинений с соответствующими научными комментариями. Конечно, стихи и проза Галича издаются, его записи, слава Богу, доступны — выпущен практически полный звуковой архив, его песни живут и по сей день и исполняются со сцены (например, кумир молодежи Василий Вакуленко, известный как Баста, с необычайным трепетом относится к творческому наследию Галича и в своих концертах поет «Облака» и «Еще раз о черте»), доступен прекрасный сборник «Генеральная репетиция», настоящий литературный памятник, подготовленный, к сожалению, недавно ушедшим из жизни поэтом и литературоведом Александром Шаталовым, — эту книгу я бы настоятельно рекомендовал всем, кто желает максимально подробно познакомиться с творчеством Галича: в нее включен основной корпус стихотворных работ, прозаические произведения, но главное — прекрасная подборка публицистических воспоминаний о Галиче — от Юрия Нагибина до Всеволода Некрасова, и стоящее особняком великолепное произведение А. Зверева. Кроме того, к столетию Галича готовятся новые издания его произведений — одним словом, личность Галича не забыта, хотя и, признаемся честно, популярность его существенно ниже, чем у иных, более молодых товарищей по цеху авторской песни — Булата Окуджавы, Юрия Визбора и, конечно, Владимира Высоцкого.

По мнению Каллена, жителя Южного Бостона, версия не выдерживала никакой критики. Гангстер, живущий по «понятиям» преступного мира, глава клана, требующий абсолютной преданности от своих подельников, никогда не пошел бы на сделку с федералами. Это означало бы грубо нарушить кодекс бандитской чести, попрать закон улиц и предать свои корни, Ирландию. Ирландцы всегда люто ненавидели доносчиков. Многие видели (а кое-кто и не раз) знаменитую кинокартину Джона Форда «Осведомитель», снятую в 1934 году. В ней необычайно ярко показаны ужас и отвращение, которые вызывает у ирландцев доноситель. Если же говорить о нравах обитателей Южного Бостона, их весьма красноречиво характеризует запись прослушки, ставшая классикой и вошедшая в «золотой фонд» городского гангстерского арго. На записи слышен разговор одного из личных охранников Балджера с подружкой.



– Ненавижу долбаных крыс, – ворчит Джон Ши по кличке Рыжий. – Они не лучше насильников и тех паскуд, что вяжутся к детям.

Что сделал бы Рыжий, обнаружив стукача?

Мнений, почему это так, довольно много. Вот как характеризует этот феномен известный коллекционер и публицист Роберт Фукс: «Нельзя сказать, что все любители безоговорочно приняли песни Галича. Большинству более все-таки по сердцу был Владимир Высоцкий, чьи песни казались более доходчивыми. Людям же интеллигентным более импонировал А. Галич»[4].

– Я прикрутил бы его к стулу, ясно? А потом взял бы бейсбольную биту и снес на хрен его долбаную башку. Я посмотрел бы, как она слетает с плеч. А после достал бы бензопилу и оттяпал ему ступни к чертовой матери.



– Поговорим позже, милый.

Галич действительно оказался невероятно странной — и уникальной! — фигурой в русской литературной культуре. Невероятный «удачник», человек, чья творческая карьера развивалась стремительно и чрезвычайно успешно. Модник и красавец (современники вспоминали невероятное: «У Галича была первая в Москве „водолазка“!» — это, знаете ли, дорогого стоило), статный, высокий, с красивыми чертами лица и глубоким бархатным голосом — этот свой природный дар он еще и усилил. Юный Саша Гинзбург (такова была истинная фамилия Галича, свой псевдоним он составил из букв фамилии, имени и отчества Гинзбург АЛександр АркадьевИЧ), окончив девятый класс, поступил в Оперно-драматическую студию Станиславского, на последний курс, который Константин Сергеевич набрал, но не успел выпустить (Станиславский умирает 7 августа 1938 года) — то есть Галич, фактически, стал одним из последних учеников великого режиссера.

Таков был мир Уайти. Ненависть к доносительству пронизывала его сверху донизу, сплачивая всех – от ничтожных «шестерок» до могущественных «тузов». Даже брат Билли вполне разделял чувства Рыжего Ши, хотя и облекал свои мысли в более благообразную форму. В мемуарах, опубликованных в 1996 году, он вспоминает, как, играя в детстве с приятелями в бейсбол, случайно разбил уличный фонарь. Мальчишек предупредили: они получат назад мяч лишь при условии, что выдадут виновного. Но никто не заговорил. «Мы презирали доносчиков, – писал Билли Балджер. – Наши предания хранят кровавые имена предателей, отдавших своих братьев в руки палачей, и что гнуснее всего – на земле своих предков». Поскольку Уайти был воспитан на тех же преданиях, в 1988 году наша четверка единодушно заключила, что версия сотрудничества с ФБР не заслуживает внимания. Мы придирчиво рассмотрели ее со всех сторон, обстоятельно обсудили – и отвергли, как измышления озлобленных неудачников из полиции, отчаявшихся поймать Уайти Балджера и стрелявших наугад, вслепую, в надежде задеть его побольнее. Мысль о том, что Балджер может быть осведомителем, казалась нелепой.



И все же смутные сомнения не давали покоя и саднили, зудели, словно заноза, которую никак не вытащишь. А что, если это правда?

В 1988 году главной бостонской новостью стало выдвижение на президентский пост губернатора Массачусетса Майкла Дукакиса, но долгие месяцы, пока шла избирательная кампания, мы продолжали ломать голову над загадочной историей Уайти, которая захватывала нас все больше. Первым сдался Каллен, к нему примкнул Лер. Начались новые интервью со следователями, занимавшимися делом Балджера и безуспешно пытавшимися собрать против него доказательную базу. Детективы потрудились на совесть, однако все их усилия оказались тщетными: Балджер снова выкрутился. Он ушел, посмеиваясь, уверенный в своей безнаказанности. В полицейских материалах упоминался некий Джон Коннолли, агент ФБР, выросший, как и Балджеры, в районе Саути. Коннолли видели с Уайти.

Галич был фантастически успешным драматургом — он пишет пьесы, которые идут во всех театрах страны: самой популярной становится «Вас вызывает Таймыр», написанная в соавторстве с Константином Исаевым. Эта пьеса блистала сперва на подмостках Ленинградского театра комедии, где ее поставил Эраст Гарин — и на молодую Ольгу Аросеву в роли Любы Поповой приходил смотреть весь город. А затем постановку осуществил Андрей Гончаров в Московском театре сатиры — и спектакль тоже получился, как сегодня сказали бы, «звездным»: в нем играли Виталий Доронин, Татьяна Пельтцер и молодой Анатолий Папанов.

Мы обратились в бостонское отделение бюро. Сославшись на закон «О свободе информации», запросили материалы следственного архива и досье на Балджера. Это было простой формальностью. Нас ничуть не удивило, когда запрос остался без ответа. Разумеется, мы не могли заявить в печати, что Балджер осведомитель ФБР. У нас были лишь подозрения, пока бездоказательные, что в этом деле замешаны сотрудники правоохранительных органов. Подтверждения со стороны бюро так и не последовало. Изучив собранный материал, мы решили представить его в ином ракурсе, сосредоточившись на истории о том, как Балджер сумел внести раскол в местные силовые структуры. Нам удалось заглянуть в полицейское закулисье, показать, как детективы вместе с сотрудниками Управления по борьбе с наркотиками терпят одну неудачу за другой, натыкаясь на глухую стену, и упомянуть об их подозрениях, что фэбээровцы ведут собственную игру. В известном смысле, Балджер одержал победу, руководствуясь принципом «разделяй и властвуй».





Попытка разобраться в запутанных отношениях между спецслужбами и в хитросплетениях их связей с преступным миром Бостона напоминала погоню за привидениями в густом тумане. Фигуру Балджера окутывала плотная дымовая завеса, и все же предположение, что он информатор, нам казалось сомнительным. Мы направили в бюро заключительную серию материалов, чтобы получить подтверждение достоверности сведений, полученных от наших источников в ФБР. В конечном счете нам удалось подкрепить свои подозрения показаниями федеральных агентов. Немыслимое оказалось правдой: Балджер действительно служил осведомителем уже многие годы.

По сценарию Галича снимались фильмы, которые мгновенно становились любимы зрителями: комедия «Верные друзья» (тоже написанная в соавторстве с Исаевым) до сих пор любима и не устарела ни на день. Драма Станислава Ростоцкого «На семи ветрах» признана одним из лучших фильмов о Великой Отечественной войне. А комедия Эльдара Рязанова «Дайте жалобную книгу» объединила на одном экране уже упомянутого Анатолия Папанова, юного Олега Борисова, прекрасную Ларису Голубкину, маститого Николая Крючкова и абсолютных любимцев советского зрителя — троицу Трус-Балбес-Бывалый в исполнении Георгия Вицина, Юрия Никулина и Евгения Моргунова. Одним словом, Галич — невероятно востребован и на сцене, и в кино. Более того — он «выездной», ему разрешают поездки с творческими группами за рубеж, его чтят в самых «верхах», он обожаем самыми красивыми женщинами страны, он — душа московских компаний…

Публикация вышла в сентябре 1988 года, вызвав бурю протестов со стороны местного отделения бюро. Посыпались возмущенные опровержения. Агенты ФБР в Бостоне привыкли забавляться с прессой, по крохам скармливая информацию благодарным репортерам, радующимся каждой подачке. Разумеется, подобная тактика позволяла фэбээровцам представлять себя в наилучшем свете. Стоило ли удивляться, что после выхода в печать наших статей бостонские сотрудники бюро почувствовали себя оскорбленными жертвами предательства? Многие читатели им поверили. В конце концов, кто больше заслуживал доверия: доблестные федеральные агенты, неизменно прославляемые в местной прессе за непримиримую борьбу с итальянской мафией, или горсточка журналистов, которым поспешили приписать корыстные мотивы? Балджер мало походил на сексота, вдобавок страстные возражения фэбээровцев сделали свое дело, – и нашу историю посчитали спекуляцией, а не пугающей правдой.



Прошло почти десять лет, прежде чем особое распоряжение суда обязало федералов подтвердить факт, столь упорно ими отрицаемый многие годы. Балджер и Флемми действительно являлись осведомителями бюро. Балджера завербовали в 1975 году, а Флемми еще раньше. Разоблачение последовало в 1997 году с началом беспрецедентного по масштабу расследования коррупционных связей между ФБР и мафией, проводимого в рамках судебного разбирательства. В 1998 году горы рассекреченной документации ФБР и свидетельские показания, заслушанные федеральным судом за десять месяцев, позволили пролить свет на бесконечную череду преступлений. В деле фигурировали деньги, которые осведомители передавали федералам из рук в руки, препятствование следствию, бесчисленные утечки информации, организованные фэбээровцами для защиты Балджера и Флемми от других спецслужб, щедрые подарки и роскошные обеды. Зачастую агенты держались заносчиво, самонадеянно, будто считали себя хозяевами города. Можно было легко вообразить, как федералы, Балджер и Флемми поднимают бокалы с вином, скрепляя свой тайный сговор, и провозглашают тост за успешное избавление от незадачливых полицейских следователей и сотрудников Управления по борьбе с наркотиками, которые в очередной раз сели в галошу, пытаясь склеить рассыпающееся дело.

И вдруг в одночасье все меняется: словно открылась какая-то тайная дверца, словно державшийся взаперти талант вдруг нашел брешь — и из Галича потоком хлынули стихи и песни: невероятные, ни на что не похожие, с собственной уникальной поэтикой, сложной рифмой — и совершенно «несоветскими» сюжетами. И Галич постепенно превращается в фигуру не просто неугодную власти — он становится парией, изгоем: ему не дают работать, у него нет публичных концертов, и само окружение, сама система подталкивает Галича к тому, чтобы тот покинул страну. Впрочем, об эмиграции Галича мы поговорим ниже более подробно.





Конечно, дело Балджера, раскрывшее преступную связь между агентами и их информаторами, не было первым публичным процессом, бросившим тень на ФБР. В середине восьмидесятых один ветеран спецслужб, агент бюро в Майами, признался в получении взяток на общую сумму 850 000 долларов от своего осведомителя во время расследования дела о торговле наркотиками. Еще бо́льшую известность получила история Джеки Прессера, бывшего председателя профсоюза водителей грузовиков, числившегося информатором ФБР в течение десяти лет, до самой своей смерти в июле 1988 года. Кураторов Прессера уличили в даче ложных показаний с целью защитить Джеки от обвинения в 1986 году, и в конечном счете один из фэбээровских начальников лишился должности.

Почему же Галич оказывается так неугоден власти? Что опасного в песнях и стихах — тем более, что пишет Галич о вещах, о которых, казалось бы, говорить можно: уже не секрет события 30-х годов и из культа личности Сталина не делают жупела. Но Галич говорит не о каких-то конкретных вещах — он говорит о чем-то большем, он говорит о вещах общечеловеческих. И пугает вот что: человек, которому власть дала все, человек абсолютно «свой» — вдруг начинает вступать с властью в открытую конфронтацию, призывая к свободомыслию и абсолютной откровенности. Это удивляет, вызывает непонимание — а там, где непонимание, там страх. А там, где страх, — там желание максимально возобладать над тем, кто или что тебе этот страх внушает, подчинить его своей воле или попросту — сокрушить.

Но скандал вокруг Балджера оказался самым громким, став назидательным примером последствий чудовищного бесконтрольного злоупотребления властью. Возможно, вначале, когда ФБР объявило войну коза ностра, сделка с Балджером и принесла свои плоды, послужив интересам правосудия. Отчасти с помощью Балджера и в особенности Флемми к девяностым годам верхушку итальянской мафии ликвидировали, старых боссов сменила кучка неприметных запасных игроков с громкими кличками. Что же до Балджера, тот, напротив, все эти годы оставался неуязвимым, и его могущество в криминальном мире лишь укреплялось. Все знали, кто такой Уайти, ему и Флемми принадлежала власть в городе.



«Осведомитель из высшего эшелона» снабжает ФБР информацией о криминальных авторитетах, получая ее из первых рук. Согласно правилам бюро, подобных информаторов кураторы держат на коротком поводке, контролируя каждый их шаг. Но что, если сексот начинает вертеть федеральными агентами? Что, если осведомитель играет главенствующую роль, а фэбээровцы называют его «наш плохой парень»?

Что, если ФБР уничтожает врагов информатора, и тот поднимается на самый верх преступной пирамиды? Что, если бюро оберегает осведомителя, предупреждая его о расследованиях, проводимых другими спецслужбами?

Легче всего сейчас рассказывать привычные истории о «людоедском советском строе», который только и ждал, как бы уничтожить того или иного инакомыслящего. Но нет — Галич действовал абсолютно сознательно, понимая свою оппозиционность по отношению к Советской власти, четко идентифицируя свое место и, как можно предположить, отдавая себе отчет в последствиях. При этом нельзя отказывать Галичу в романтизме — он был именно что романтиком, человеком, рассчитывавшим на то, что политические перемены, произошедшие в стране после смерти Сталина, приведут к какой-никакой, но свободе слова, — и радостное ощущение хрущевской «оттепели» опьяняло его, как и многих других писателей, поэтов, музыкантов, художников…

Что, если убийства множатся, оставаясь нераскрытыми? Если людям негде искать защиты от рэкета? Если оборот кокаина достигает небывалых масштабов, а наркодельцы непостижимым образом ускользают от правосудия? Если тщательно спланированные полицейские операции, тайное наблюдение и прослушка, обходящиеся налогоплательщикам в миллионы долларов, оборачиваются провалом из-за постоянных утечек?

Это казалось невероятным, немыслимым. Соглашение между ФБР и осведомителем из правящей верхушки криминального мира породило чудовищный вал преступности. Как такое возможно?



И все же это случилось.

Теперь мы знаем, что сделка между Балджером и Федеральным бюро расследований обернулась делом на редкость грязным и запутанным, вдобавок к ней примешивались и личные мотивы. Лунной ночью 1975 года был заключен договор между двумя сыновьями Южного Бостона – Уайти Балджером и молодым агентом ФБР Джоном Коннолли.

Галича будут бояться даже тогда, когда Высоцкого, пусть отчасти, но «разрешат»: когда Эльдар Рязанов сделает четырехсерийную документальную ленту «Четыре вечера с Владимиром Высоцким», из четвертой, заключительной серии — «Поэт. Певец. Музыкант» — будет выкинут эпизод с рассказом Рязанова о Мандельштаме, Ахматовой, Окуджаве и Галиче. Зато потом эти строки войдут в книжное издание литературного текста передачи. Вот что там говорилось о Галиче: «Потом в этом жанре появился Александр Галич. Его песни — острые, сюжетные, талантливые, — были популярны в начале 60-х годов. Они кочевали с магнитофона на магнитофон, говоря неприкрашенную, горькую правду. Его колючие, язвительные песни были очень широко известны, фразы из них стали крылатыми. Галича вынудили покинуть Родину. И через два с половиной года жизни на чужбине он умер…»[5].

Дик Лер и Джерард О’НилБостон, апрель 2000 года



Пролог

Казалось бы, совершенно безобидные строчки, но в середине 80-х (фильм вышел накануне 50-летия Высоцкого, когда в прессе стало появляться огромное количество материалов о нем — перестройка все-таки сделала свое дело) Галич все еще оставался персоной нон грата для определенной категории граждан (прежде всего — для высших партийных чиновников, а значит — его упоминание в центральной прессе все еще было невозможно).

Однажды летним днем 1948 года Джон Коннолли, застенчивый мальчуган в коротких штанишках, зашел с парой приятелей в угловой магазинчик неподалеку от дома. Дело происходило на окраине Южного Бостона, в кварталах Олд-Харбор, застроенных дешевыми многоквартирными домами.



– Глядите, это же Уайти Балджер, – шепнул один из мальчишек, нашаривая в кармане монетку, чтобы расплатиться за леденцы.

Все трое завороженно уставились на легендарного Джеймса Балджера, поджарого, крепкого, грубоватого на вид парня лет двадцати, с упругим, как теннисный мяч, телом и густой, светлой до белизны шевелюрой, из-за которой копы и прозвали его Уайти – Белобрысым, хотя тот терпеть не мог это прозвище, предпочитая свое настоящее имя, Джимми. Балджер еще подростком примкнул к банде «Трилистники»[1] и пользовался в округе славой отчаянного головореза.

Галич был, конечно, резок — писал он жестко, бескомпромиссно и актуально. Например, написанное в 1966 году стихотворение «На смерть Б. Л. Пастернака» (ставшее песней, как и многие стихи Галича) содержало непростительные для любого официоза строки:

Заметив, что мальчишки не сводят с него глаз, он широким жестом указал на прилавок, предлагая им выбрать себе мороженое. Двое пареньков охотно воспользовались его щедростью, а малыш Джон Коннолли не решился, помня наставления матери ничего не брать у посторонних. Когда Балджер спросил, в чем дело, парнишка объяснил. Его приятели весело прыснули, однако Уайти живо возразил:



Разобрали венки на веники,
На полчасика погрустнели…
Как гордимся мы, современники,
Что он умер в своей постели!..


И не к терновому венцу
Колесованьем,
А, как поленом по лицу,
Голосованьем…



– Эй, разве я посторонний? Твои отец с матерью из Ирландии, верно? И мои тоже. Выходит, я вовсе не посторонний. Так какой шарик ты хочешь?

Коннолли тихо попросил ванильное мороженое. Балджер добродушно подтолкнул мальчугана к прилавку.

И убийственная строфа:

В тот день Джон впервые встретил Уайти. Много лет спустя он скажет, что та первая случайная встреча потрясла его так, будто он «вдруг наткнулся на самого Теда Уильямса[2]».



Мы не забудем этот смех
И эту скуку!
Мы поименно вспомним всех,
Кто поднял руку!..



Часть первая

Конечно, Галич был неугоден. Даже в свободомыслящей «тусовке» любителей авторской песни он оказывался «не при дворе». Так, например, в 60-е годы в Ленинграде был основан клуб самодеятельной песни «Восток» — уникальный политический ход местного партийного руководства: пусть лучше барды-менестрели будут под надзором, чем превратятся в подпольный очаг свободомыслия (позднее ровно такая же организационная схема будет применена по отношению к Ленинградскому рок-клубу). Вот что вспоминает об этом времени исследователь творчества Высоцкого и авторской песни в Ленинграде Лев Годованник: «К заместителю директора Дома культуры работников пищевой промышленности (на базе которого разворачивался клуб «Восток») по политико-просветительской работе Валентине Войнолович (она как член руководства Дома культуры занималась клубом) как-то прибыл инструктор из обкома. Он поделился полученными сведениями о каком-то перелете Александра Галича из одного провинциального города в Москву. Якобы в самолете Галич пел песни, которые иначе как антисоветской пропагандой назвать было невозможно (кстати, у любого, даже сегодняшнего слушателя песен Галича сомнений нет: почти все его творчество — это чистая антисоветчина). Валентина Семеновна рассказала мне, что среагировала на рассказ инструктора с пониманием:

«…Злые духи не из простых. Князь тьмы – недаром князь»[3]. Уильям Шекспир, «Король Лир»(акт III, сцена 4).
— Галича в «Востоке» никогда не было и не будет, — сказала она.

Глава 1. 1975

И сдержала свое слово…»[6].

Светлой лунной ночью незадолго до осеннего равноденствия агент ФБР Джон Коннолли свернул на своем видавшем виды «плимуте» к стоянке возле пляжа Уолластон-Бич. Позади него плескались воды залива, вдали на горизонте поблескивал огнями Бостон. Куинси, город судостроителей, примыкавший к южной границе Бостона, как нельзя лучше подходил для назначенной агентом встречи. Тянущееся вдоль берега шоссе Куинси-Шор-Драйв вливалось в Юго-восточную автостраду. Дальше к северу любой из съездов с магистрали вел прямиком в Южный Бостон, в жилые кварталы Саути, где выросли и сам Коннолли, и тот, чьего появления он ждал. По автостраде до Саути можно было добраться всего за несколько минут. Но агент выбрал местом встречи Куинси не из-за удобного расположения города: ни он, ни его «источник» не хотели, чтобы их видели вместе.



Припарковав «плимут» в дальнем углу стоянки, агент устроился поудобнее и приготовился ждать. В последующие годы Коннолли и тот, с кем он встречался под покровом ночи, держались рядом, живя на расстоянии мили друг от друга. Их жизнь проходила в Саути, средоточии преступности, населенном гангстерами и детективами.

Но Галич в Ленинграде выступал, играл концерты — и результаты этих концертов отразились и на судьбе Высоцкого. Впрочем, об этом чуть позже.

Но это дело будущего, а пока Коннолли сгорал от нетерпения, сидя в машине близ Уолластон-Бич. Тихое урчание мотора мешалось с его шумным дыханием. Казалось, воздух в машине был наэлектризован. Добившись год назад перевода в родной город, Коннолли жаждал заявить о себе в бостонском отделении элитарного силового ведомства. Ему было всего тридцать пять, и у него появился шанс отличиться. Настал его звездный час.



Нетерпеливый агент пообтесался на службе и заматерел, пытаясь вместе с коллегами сбить накал небывалого общественного возмущения, обрушившегося на ФБР после серии недавних громких скандалов. Проведенное Конгрессом расследование незаконной деятельности бюро подтвердило, что покойный директор Джон Эдгар Гувер долгие годы собирал информацию о частной жизни крупных политиков и других публичных персон, составляя тайные досье. Главная цель ФБР – мафия – тоже оказалась в центре внимания прессы. Расследование позволило пролить свет на подозрительные связи коза ностра с Центральным разведывательным управлением. Последовали сенсационные разоблачения, взбудоражившие страну. Поползли слухи, что ЦРУ заключило сделку с мафиози, приказав ликвидировать кубинского лидера Фиделя Кастро. Поговаривали о других заказных убийствах, о ручках с ядом и отравленных сигарах.

Тем не менее Высоцкий творчество Галича знал и ценил — сохранились фонограммы исполнения им песен Галича, в том числе — «Про физиков» (она же — «Про маляров, истопника и теорию относительности»: «Чувствуем с напарником: ну и ну!»). Парафразы этой песни потом отзовутся в «Марше студентов-физиков» — так что с творчеством Галича Высоцкий себя ассоциировал.

Внезапно обнаружилось, что мафия проникла во все сферы жизни Америки, и каждый мечтает приобщиться к этой загадочной и непостижимо притягательной преступной империи. Повальное увлечение охватило даже Голливуд. Появившийся на киноэкранах годом ранее шедевр Фрэнсиса Форда Копполы «Крестный отец. Часть вторая» прошел с огромным успехом, а несколько месяцев спустя собрал целый букет «Оскаров». В последнее время ведомство Коннолли вело ожесточенную борьбу с коза ностра, широко освещавшуюся в печати. Битва за общественное мнение, стремление представить ФБР в выигрышном свете стали важнейшими задачами бюро, и в голове агента Коннолли уже созрел смелый, дерзкий план, как этого добиться.



Джон обвел глазами пляж, пустынный в этот поздний час. Временами одинокая машина проносилась по Куинси-Шор-Драйв мимо припаркованного «плимута». Бюро жаждало пустить кровь мафии, но выстроить дело против преступного клана невозможно, не собрав необходимую информацию. А чтобы ее собрать, агентам нужны осведомители. В ФБР ценность сотрудника определялась его умением вербовать информаторов. Коннолли, прослуживший в бюро уже семь лет, хорошо это знал и намеревался стать одним из ведущих агентов – агентом с железной хваткой. Что до его плана… Он задумал заключить сделку, которую безуспешно пытались заключить до него другие агенты бостонского отделения. Джон Коннолли собирался завербовать Уайти Балджера, неуловимого, увертливого, как угорь, чертовски умного гангстера, давно ставшего в Саути живой легендой. Честолюбивый напористый агент ФБР не привык карабкаться по лестницам. Он предпочитал пользоваться лифтом, а Уайти Балджер занимал самый верхний этаж.

Уже в самом начале своего творческого пути Высоцкий с Галичем пересекается — и причина тому довольно любопытна. В «Современнике» Олег Ефремов ставит «Матросскую тишину», одно из программных сочинений Галича, которая после генеральной репетиции оказывается запрещена (об этом Галич потом напишет автобиографический роман, который так и назовет — «Генеральная репетиция»). А одну из небольших ролей в спектакле играл Геннадий Портер — однокурсник тогда совсем молодого Владимира Высоцкого по Школе-студии МХАТ. Портер так полюбил галичевский текст, что выучил всю пьесу наизусть и однажды на гастролях в Риге «сыграл» ее в компании своим друзьям, среди которых были Владимир Высоцкий и его ближайший друг Игорь Кохановский. И именно на этом «показе» случилось невероятное: в Риге в тот момент оказался автор пьесы — и Галич увидел удивительный монопоказ Портера. Вот как вспоминает об этом Кохановский: «Я очень хорошо запомнил реплику одного из героев: „Скажи, ты видел Стену Плача?“ — в этот момент Гена посмотрел куда-то вверх и как-то удивленно-растерянно сказал: „Ой, Александр Аркадьевич Галич“. Ресторан находился в полуподвальном этаже, и в зал надо было спускаться с небольшой лестницы. И вот наверху, в дверях ресторана появился неожиданно знаменитый писатель. Галич тоже увидел знакомого актера и подошел к нашему столу. Гена его представил нам, а ему — нас. Александр Аркадьевич посмотрел на наш более чем скромный ужин, подозвал официанта и сказал: „Сегодня студенты гуляют. Принесите, пожалуйста, нам выпивки, закуски, да побольше“. И началось шикарное застолье…»[7].

Бюро уже давно присматривалось к Балджеру. Какое-то время назад один из ветеранов, агент Деннис Кондон, пытался войти с ним в контакт. Они неоднократно встречались и беседовали, но Уайти держался крайне настороженно. В мае 1971 года Кондону удалось добыть у Уайти обстоятельные сведения о развернувшейся в городе войне между ирландскими гангстерскими бандами: узнать, какова расстановка сил, кто с кем объединяется и против кого воюет. Это был подробный и точный анализ, детальное описание театра военных действий, снабженное характеристиками основных персонажей. Кондон даже завел досье на Уайти как на информатора. Однако вскоре Балджер замкнулся и замолчал. Летом Кондон встречался с ним еще несколько раз, но без ощутимых результатов. В августовском отчете Кондон сообщил, что Уайти «по-прежнему неохотно делится информацией». К сентябрю Кондон отступился, признав поражение. «Дальнейшие контакты с завербованным объектом представляются непродуктивными, – написал он 10 сентября 1971 года. – Это дает нам основание считать дело закрытым». Почему Уайти вначале воспылал желанием сотрудничать с ФБР, а потом неожиданно охладел, осталось загадкой. Возможно, его смущало, что разглашенные им сведения касались ирландцев, а может быть, в нем заговорила осторожность. С какой стати Уайти Балджеру доверять какому-то Деннису Кондону из ФБР? Но как бы то ни было, интерес к Уайти угас, его досье закрыли.



В 1975 году Кондон коротал последние месяцы перед выходом в отставку. Собираясь на заслуженный отдых, он готовил Коннолли себе на смену. Молодому агенту не терпелось открыть заново дело Балджера. Он задумал пустить в ход припасенный в рукаве козырь: Коннолли знал Уайти. Он вырос в Южном Бостоне, в кирпичном многоквартирном доме неподалеку от дома Балджеров в квартале Олд-Харбор. Уайти был старше его на одиннадцать лет, но Джон не сомневался, что дело выгорит. Давнее знакомство с соседом, таким же ирландцем, как он сам, давало неоспоримое преимущество, которым не могли похвастать остальные сотрудники бостонского отделения.

Томительное ожидание закончилось внезапно. Дверца «плимута» распахнулась, и на пассажирское сиденье скользнул Уайти Балджер. Застигнутый врасплох Коннолли подскочил от неожиданности. Он, опытный, отлично обученный федеральный агент, забыл запереть дверцы машины.

В этом шикарном жесте весь Галич: естественно, после застолья он начинает петь для молодых актеров — и тут он исполняет не только «Облака», но и «Течет речечка по песочечку» (которую исполнял на своих ранних концертах и Высоцкий).

– Дьявол, как вам это удалось? Прыгнули с парашютом? – оторопело спросил он у гангстера, расположившегося на переднем сиденье. Коннолли ожидал, что Уайти подъедет на машине и припаркуется рядом, а не выскочит из темноты, как черт из табакерки. Тот объяснил, что оставил автомобиль в одном из боковых переулков и прогулялся пешком по пляжу. Потом подождал и, убедившись, что вокруг никого нет, вышел на стоянку со стороны бухты.



Коннолли, молодой сотрудник престижного отдела по борьбе с организованной преступностью, попытался взять себя в руки. Знаменитый гангстер, которому третьего сентября исполнилось сорок шесть лет, вальяжно развалился на переднем сиденье. Казалось, его огромная фигура заполняет собой весь салон, хотя Балджер едва дотягивал до пяти футов восьми дюймов, а весил не больше ста шестидесяти пяти фунтов[4]. Поджарый, крепкий, с пронзительными голубыми глазами и зачесанными назад светлыми волосами, столь же знаменитыми, как и их обладатель, он излучал спокойствие и уверенность хозяина жизни. Под покровом темноты мужчины начали негромкий разговор, а потом Коннолли произнес с подобающим подобострастием, которого заслуживал легендарный сородич, считавшийся в Южном Бостоне едва ли не божеством:

На следующий день у Высоцкого выходной, и он вместе с Кохановским идет к Галичу, и все втроем гуляют по старой Риге, Галич рассказывает друзьям какие-то театральные и киношные байки, но никакого взаимного обмена опытом не происходит (Кохановский читает ему свои стихи, но песен Высоцкого Галич не слушает). Тем не менее влияние Галича на Высоцкого чрезвычайно сильно: он признает его старшинство (прежде всего — в части опыта работы в театре и в кино) и безусловный литературный талант («Матросская тишина» Высоцкого, например, заворожила — военная тема ему была, как мы понимаем, чрезвычайно близка).

– Вам стоит подумать о том, чтобы использовать своих друзей в силовых структурах.





Коннолли сделал смелый ход, намекнув Уайти, что тому нужен друг. Но почему?

Пути Галича и Высоцкого будут постоянно пересекаться, так или иначе, — при этом Высоцкий иногда, как уже говорилось выше, будет исполнять на публику некоторые вещи Галича (не так много, две-три, не более, в том числе и «Тонечку», об исполнении которой вспоминали некоторые друзья Высоцкого), а в записи сохранилась только «Про физиков», да еще все та же «Течет речечка», которую с равным успехом пели и Галич, и Высоцкий.



Двое мужчин сидели в автомобиле рядом с пустынным пляжем. Впереди, на другой стороне бухты, светились огни Бостона. Осенью 1975 года жизнь в городе била ключом, переменчивая, полная непредсказуемых поворотов. Главным событием последнего времени, всколыхнувшим весь город, стала неожиданная удача бейсбольной команды «Бостон Ред Сокс». Карл Ястрземский – Яз, Луис Тиант, Билл Ли, Карлтон Фиск, Джим Райс и Фред Линн, удостоившийся к концу сезона сразу двух почетных званий «Новичок года» и «Самый ценный игрок Главной лиги бейсбола», боролись за первенство в чемпионате страны с могучей командой «Цинциннати Редс».

Но ближе к дому мир казался мрачным и зыбким.

Но есть еще одно удивительное пересечение биографий Высоцкого и Галича — вернее, есть один из ключевых эпизодов Александра Аркадьевича, который оказался воспетым в песне Владимира Семеновича. Эпизод трагический по своей сути — да и песня, на первый взгляд, шуточная, оказалась наполнена внутренним драматизмом и содержит одни из самых сильных строчек во всем поэтическом наследии Высоцкого. Речь идет о песне «Случай на таможне», которая практически в точности воспроизводит момент прощания Галича с Родиной.

Кошмар начался после вступления в силу приказа об автобусных перевозках учащихся из одних районов в другие в целях преодоления расового и социального дисбаланса в государственных школах. В 1974 году решение федерального суда о принудительном транспортировании чернокожих детей и подростков из Роксбери в среднюю школу Южного Бостона превратило город в зону военных действий. За развитием событий с напряженным вниманием следила вся Америка. Саути показывали в телевизионных новостях, напоминавших фронтовые сводки; первые полосы газет пестрели фотографиями полицейского спецназа в школьных коридорах, снайперов на крышах зданий, легионов чернокожих и белых, выкрикивавших расистские лозунги в лицо друг другу. Непередаваемое впечатление оставляет фотография уличных беспорядков у здания мэрии, отмеченная Пулитцеровской премией 1976 года. На снимке белый мужчина идет с американским флагом наперевес на чернокожего, намереваясь пронзить его, словно копьем. В глазах всей страны Южный Бостон предстал в самом мрачном свете, как настоящий ад, порождение всеобщей ненависти, месиво кровавых побоищ и битого стекла.



Билли Балджер, младший брат Уайти, оказался в самой гуще событий. Как все местные политические лидеры, Балджер, сенатор штата, был яростным противником практики принудительных перевозок. Он никогда не оспаривал заключение суда о фактической расовой сегрегации в школах, однако категорически возражал против любых попыток заставить учащихся ездить на занятия в другие районы. Он отправился в Вашингтон с жалобой и добился, чтобы дело заслушала комиссия Конгресса, а затем там же, в столице, под проливным дождем выступил с речью перед группой родителей – противников приказа о перевозках. Билли Балджера возмущало, как изображали его родной город журналисты. Он резко осудил «преднамеренное упорное бессовестное искажение действительности в местной и центральной прессе, на радио и телевидении», пожаловавшись, что жителей Бостона «выставляют оголтелыми расистами». Для Билли суть проблемы сводилась к законной тревоге его сограждан о благополучии и достойном образовании своих детей. Вернувшись в Массачусетс, Билли Балджер неизменно выступал против вмешательства федеральных властей в дела штата.

Галич не хотел уезжать: при всех неполадках и несогласованностях с властями предержащими, он понимал, что эмигрантская среда — это вовсе не то, что ему нужно. Как закрепиться на незнакомой, а главное — иноязычной почве, он и представить себе не мог. Да, за границей были знакомые, да, эмигрантская диаспора во многом ждала Галича если не как мессию, то уж точно — как пророка, но все это меркло по сравнению с тем, что отъезд означал разрыв с языком — главным орудием поэта.

Но судебный приказ о перевозках не отменили, и наступившее лето принесло новые беды. В июле шестеро молодых афроамериканцев приехали на пляж Карсон-Бич в Южном Бостоне, дело кончилось дракой с местной шайкой белых юнцов. Одного темнокожего доставили в больницу. В прежние дни Джон Коннолли работал спасателем на побережье Южного Бостона, как до него Билли Балджер, теперь же песчаные пляжи служили ареной для других битв. Как-то раз воскресным днем в августе полицейские вертолеты кружили над Карсон-Бич, а катера береговой охраны патрулировали бухту – более тысячи чернокожих бостонцев съехались на пляж автоколонной из нескольких сотен машин. Это протестное выступление сопровождали свыше восьмисот полицейских в форме. На берегу толпились фоторепортеры и телевизионщики.



Ко дню встречи Коннолли с Уайти школы уже открылись вновь. Протесты учащихся и драки между черными и белыми стали делом привычным, почти обыденным. Стремясь ослабить межрасовую напряженность, администрация средней школы Южного Бостона предприняла попытку сформировать смешанную футбольную команду. Но четырем чернокожим подросткам, вовлеченным в эксперимент, пришлось выходить на поле под охраной полиции.

И Галич сопротивлялся, сопротивлялся фактически до последнего. Буквально за несколько минут до вылета пограничники увидели на его теле золотую цепочку с крестильным крестом (Галича крестил сам о. Александр Мень, и это, кстати, выставляло еще один барьер, который мог оказаться роковым в определенной эмигрантской диаспоре — православный еврей смотрелся несколько нелепо, скорее как предатель вероисповедания предков). Пограничник сообщает, что предел вывоза золота достигнут, больше вывозить нельзя, требует снять золото и как минимум задекларировать его, возникает скандал, пограничник говорит, что не выпустит Галича — и тот, скорее, доволен: да пожалуйста, не выпускайте, очень мне надо отсюда уезжать, но крестильный крест я не снимал и не сниму.

Саути раздирали междоусобицы. Коннолли знал, что творится в ирландских кварталах, ведь он родился и вырос в Южном Бостоне. Эту карту он и решил разыграть при встрече с Уайти: воспользоваться давним знакомством с Балджером, чтобы предложить герою своего детства сделку с ФБР. Джон задумал извлечь выгоду из противостояния итальянской мафии Бостона и ирландской группировки из соседнего города, которую Балджер привлек на свою сторону. Уайти, державший в руках весь рэкет в Саути, объединился с Хауи Уинтером, главой гангстерской банды Сомервилла, небольшого городка к западу от Бостона. Банда собиралась в гараже в районе Уинтер-Хилл, на другом берегу реки Чарльз. Годом ранее Уайти завел тесную дружбу еще с одним членом банды, со Стиви Флемми, по прозвищу Стрелок. Они решили держаться вместе, посчитав, что могут быть полезны друг другу.