– Столь же сильно, как и любой, чья жизнь под угрозой.

Посидели, помолчали. Я снова закурил, хотя и понимал, что курево надо беречь. Щёлкнул зажигалкой… И вот тогда они вспомнили о моем существовании. Взглянули, будто видят впервые. Начали рассматривать сквозь облако дыма, которого не хватало, так катастрофически не хватало, чтобы скрыться в нём и пережить эту ночь незаметным и несуществующим. Бесполым, бессловесным, бесславным.

– Ее жизнь была под угрозой? Как это случилось?

– Ну, это многое объясняет. Так и думала, что Лоуэлл не рассказал вам о письмах, которые Дени получила в прошлом году и которые практически свели ее с ума.

«Ну, а ты?» — вдруг подозрительно потянулся ко мне Виталик.

– Пока мы не слышали ни о каких письмах.

– Я принесла вам копию одного из них.

«А ты чего здесь?» — положил руку на дубовый стол Павлюк.

Севен достала из сумочки ксерокопию и передала мне. Это была копия линованной белой бумаги, исписанной ровными печатными буквами, адресованная Дениз Кэкстон. Я быстро пробежала письмо глазами.

«Что ты здесь вообще делаешь?» — скривил губы Тимур и подмигнул: как мужчина му.

«Меня зовут Йенсен, я живу в Бруклине. Мы незнакомы, но я слежу за тобой с тех пор, как ты вернулась из Англии. Я знаю, как ты выглядишь, и знаю, где ты бываешь. Если ты заявишь в полицию, я сделаю тебе очень больно или поеду в Оклахому и убью кого-нибудь из твоих близких. Я знаю, во сколько ты выходишь из дома и едешь на 22-ю Западную улицу, поэтому я могу выследить тебя. Я знаю, что ты стрижешься в «Ла-Куп» и дважды в неделю обедаешь во «Фреско» на 52-4L Муж тратит на тебя 125 000 долларов в месяц. Врубаешься в ситуацию? Я знаю, где ты покупаешь нижнее белье и сколько платишь за вино. Теперь слушай, чего я хочу. Слушай внимательно. Я хочу, чтобы ты послала 1000 долларов моему приятелю, что сидит в тюрьме, его адрес я напишу в этом письме. Напомню две вещи, чтобы доказать, что я не шучу. Во-первых, я слежу за каждым твоим шагом, а во-вторых, обрати внимание, что мои друзья спят на нарах, так что я тоже не привык играть в игры. Мы знаем, как причинить человеку боль. А еще Лоуэлл назвал мне имена пяти твоих любовников. Все еще думаешь, что я шучу? Пошли чек или наличные моему корешу Омару Шеффилду, 96В – 1911, п/я 968, Коксакская тюрьма, Коксаки, Нью-Йорк 12051. И ПОМНИ – НИКАКОЙ ПОЛИЦИИ. Если не пошлешь деньги, я навещу тебя в самом ближайшем будущем. И не забудь сообщить ему свои номер телефона, чтобы мы могли пообщаться».


«Вы чего приехали в Замок, молодой человек?» — грудным голосом спросила меня Женщина в зеленом.

Я подняла глаза на Мэрилин Севен:

– И что она сделала?

«Страна Замков большая, почему именно сюда?» — спросил Рыгор.

– Ну, в полицию, естественно, звонить не стала.

– Она выполнила его условия?

«Что тебе здесь надо, среди нас, серьезных людей, сынок?» — внезапно приподняв голову, оживший, одутловатый, злой Михаил Юрьевич.

– А как бы вы поступили на ее месте?

– Послушайте, – осадила я ее, потому что мое терпение уже заканчивалось, – это не конкурс на сообразительность. Я этого письма не получала.

«Кто? Я?» — задрожал мой голос.

– Этих писем, мисс Купер. У нее дома их полная коробка из-под обуви. Ей было очевидно, что такие подробности этот человек мог узнать только от Лоуэлла и что Лоуэлл нанял его убить ее. Она знала, что ее дурят, но все равно исполняла приказы.

– Она отправляла деньги в тюрьму?

«Ты, ты!» — ответил мне хор.

– Разумеется. По первому требованию. И чем быстрее она их отсылала, тем быстрее поднималась ставка. Когда этот парень ей наконец позвонил, она успела отдать ему около двадцати тысяч. Она была в ужасе и сразу же прямым текстом спросила, не нанял ли его Лоуэлл, чтобы ее убить. И он это подтвердил. Сказал, что сначала Лоуэлл хотел над ней поиздеваться, вот почему он дал этому типу, Йенсену, так много информации о ее передвижениях и пристрастиях. Они планировали, что убийство произойдет не в квартире, а когда Лоуэлл будет за границей – так и случилось, верно? – чтобы у него было алиби.

Хор людей и женщин, который срочно ждал от меня ответа.

– Но она продолжала переписку, да? – уточнила я.

– Чтобы остаться в живых, да. И чтобы побить Лоуэлла его же оружием. Решила перехитрить его на этом аукционе жизни и смерти – уговорить Йенсена убить Лоуэлла вместо нее. – Севен наклонилась вперед и накрыла мою руку ладонью. – Я все время повторяла ей, что это безумие, что нельзя играть с огнем. Но она не слушала, и моя настойчивость только заставила ее отдалиться. И, в конце концов, в мире не осталось ни одного человека, которому она могла доверять.

– А Брайан Дотри? – закинула я наживку.

12. ОЙ ГАРЭЛА ГАННА

– Простите, но этот вопрос не заслуживает моего ответа.

– У вас есть другие письма из тех, что она получила от Йенсена?

Все дело в том, что это был мой Замок. Мой собственный.

– Нет, я их не видела. И не знаю, где она их хранила. Она переслала мне только первое, потому что ей нужен был мой совет. Но они, наверно, у нее дома, или в офисе, или в банковской ячейке. Теперь, когда вы знаете о них, я чувствую себя намного лучше. Она достала пятидесятидолларовую банкноту из кармана и попросила официанта принести чек.

– Я останусь в гостинице на пару дней, приходите, если понадоблюсь.

Он принадлежал мне — и никто из жителей Страны Замков об этом не догадывался.

– Вы записались под именем Севен? – спросила я.

Почти никто.

– Естественно, – улыбнулась она. – Я думала, вы проверили это перед встречей, мисс Купер. Мое настоящее имя тоже означает «семь», только по-итальянски. Когда-то я уже пользовалась этим псевдонимом, почти тридцать лет назад, когда попробовала сделать карьеру на сцене. Я вас заинтриговала? – улыбнулась она, довольная таким эффектом.

– Действительно, заинтриговали. Вы для нас белое пятно. Слишком белое для человека вашего положения.

– А ведь я почти назвала вам настоящее имя. Я урожденная Марина Сетте, венецианка. Мать бросила меня, когда мне было восемнадцать месяцев. Бросила моего отца и сбежала с красавчиком-американцем. Его звали Лоуэлл Кэкстон.

Думаю, никто на моем месте не удержался бы от непроизвольного возгласа.

– Отец уехал из Италии в Штаты, здесь его родители вырастили меня, пока моя мать растила падчерицу и рожала Лоуэллу еще двоих дочерей. Она не оглядывалась на прошлое, вообще никогда не оглядывалась, даже для того, чтобы избежать той аварии на гоночном катере.

А вышло всё случайно.

Меня саму вырастила самая любящая мать на планете, и я не понимала, как женщина может бросить своего ребенка, чтобы сбежать с другим мужчиной.

А Марина Сетте продолжила:

– Отец согласился на слияние своего завода автозапчастей «Сетте Мотор» в Мичигане с «Форд мотор компани», когда мне было шесть лет. С тех пор деньги для меня никогда не были проблемой.

– Но Лоуэлл Кэкстон – он-то знал, кто вы.

Я жил тогда в Зеленом Луге, на севере столицы. О, этот район, каким же марсианским он был в те времена! Стоял октябрь. Трамваи, пронзительные, как душевные травмы, пьяные мужчины с собаками по колено, считалки листвы под ногами. Мокрели качели, умирали каналы, везде шёл какой-то ремонт, и изо всех углов рвалась тишина. А деревья во дворе никак не хотели желтеть. Зелёный Луг принципиально оставался зелёным. Какое-то законсервированное лето. Что здесь действительно желтело, так это развешенное во дворе белье. Да, его оставляли здесь безо всякой боязни. Семейная пара из соседнего дома возилась утром у своих веревок, он покорно держал тазик, она ловко и быстро цепляла прищепками: простыни, полотенца, его брюки, майки, семейные трусы… Это напоминало выставку «Повседневная жизнь Минска 60-х годов XX в.» Дивясь их простоте и какой-то отчаянной откровенности, я плотно задергивал шторы. Мне было неловко. Я бы так не смог. То есть смог бы, конечно же — но в этом был бы какой-то художественный подтекст. А они без подтекста, им просто было всё равно, кто что скажет. Бельё лучше сушится на ветру — вот и весь смысл. Они и зимой будут его там вешать, думал я, — чтобы свежестью пахло, и никаких кондиционеров не надо. А деревья пожелтели мгновенно, одним незаметным утром. И на их фоне ещё ярче стал нечеловеческий зелёный цвет синтетических спортивных штанов за окном.

– Возможно, он узнал бы меня, будь я так же потрясающе красива, как моя мать. Но он и не догадался. Даже не заподозрил. Уже потом, после этой свистопляски в Англии, Дени, желая причинить ему как можно больше страданий, не удержалась и рассказала, кто я такая.

– И как он отреагировал?

– Я, разумеется, надеюсь, что он взбесился.

Повсюду властвовала такая заброшенность, такая сладкая печаль… Все эти высокие и облупленные дома, первые этажи которых были заняты неизвестно чем: вечно запертые двери, зарешёченные окна, а если посмотреть туда сквозь стекло — бесконечные коридоры в полумраке… Какие-то мастерские по ремонту всего на свете, пустые скамейки, загадочные двери без вывесок…

Очень хотелось, чтобы он помучился из-за меня – если ему плевать на мои чувства, то пусть хотя бы пострадал из-за потери такого важного клиента, как мой муж. Но я зря надеялась. Естественно, я не получила ничего, кроме равнодушия. Теперь понимаете, почему я была уверена, что Дени избрала неверный путь со своим уголовником. В конце концов, ей не обязательно было искать кого-то вне семьи, – Марина Сетте достала сигарету из мундштука и раздавила ее в пепельнице. – Я бы сама с удовольствием убила Лоуэлла Кэкстона.

И вот в ту осень, за полгода до Замка, я зашёл в одно такое небольшое ателье рядом с домом, чтобы отдать в ремонт свои туфли. Позволить себе купить новые я не мог, иначе пришлось бы забыть об умерших языках, несуществующих городах и старых картах… Человек, у которого в голове все шнурки развязаны, обязан экономить деньги, иначе он пропадет.

12

В ателье было темно и пусто, только квадратное окошко в самом конце коридора светилось, как экран черно-белого телевизора. Мастер-сапожник, немного старше меня, коротко стриженный, с неожиданно умными глазами, посмотрел на обувь, постучал для порядка по каблуку своим инструментом и принял заказ. «Фамилию вашу скажите, — буркнул он, опустив голову и готовясь выписать квитанцию. — Завтра после трёх».

Лора перехватила меня, пока я шла к своему столу. Полчаса назад мы с Мерсером расстались у «Четырех сезонов». Было почти три часа, а я только пришла на работу.

– Тебя искал Маккинни. Он назначил кого-то расследовать убийство человека, которого нашли на путях ночью.

– Скажи ему, чтобы прослушал голосовую почту. Я звонила ему утром сказать, что расследую это убийство. И как можно мягче намекни, Лора, чтобы он не тянул ручонки к моим покойникам. А босс уже вернулся из Олбани?

Я, запинаясь, назвал свою фамилию, думая о том, что хотел бы работать в таком ателье. Народу наведывается мало, вон, четыре пары сапог валяются на пустых полках, а времени свободного достаточно. И это окошко… С той стороны мир выглядит совершенно иначе. Надев халат и разложив инструмент, ты читаешь себе или пишешь, время от времени поглядывая в тёмный коридор — чьи это шаги слышатся там? Кто явится из темноты коридора сегодня: женщина? Скорее всего, женщина. Мужчины редко сами относят свои вещи в ателье. Только одинокие, как я. Те, которых никто так и не научил завязывать шнурки в голове. Летом здесь приятная прохлада, бело-зелёные стены надежно хранят тень, окон в мастерской нет, а зимой простой серый электрочайник и открытый пакет высохших пряников создают, наверное, такое ощущение уюта, которое не способен дать даже собственный дом.

– Роуз велела не беспокоиться. Он всю вторую половину дня заседает с какими-то адвокатами по поводу скандала с иностранным банком. Они предлагают миллионы долларов в качестве компенсации – Батталья по возвращении даже не спросил о твоем деле. Но у тебя нежданный посетитель, Алекс. Миссис Брейвмен вернулась. Она ждет в коридоре с обеда, но не уходит и отказывается говорить с кем-либо, кроме тебя. Только ты сможешь ей помочь.

– Скажи Максин, пусть пригласит ее ко мне. Если не ошибаюсь, ее не было около полугода?

Услышав мою фамилию, мастер поднял голову и взглянул на меня как-то странно.

– Выписала для меня ордер на обыск? – услышала я голос Чэпмена. Я знала, что он придет, когда закончит с экспертами, но не ожидала, что так скоро.

Я упала на стул и застонала:

«Шляхетское прозванье у пана, — сказал он вдруг по-беларусски, тщательно выводя фамилию ручкой на старом советском бланке. — А вот знает ли пан о том, откуда он? Ведь с такой фамилией…» Я честно признался, что никогда об этом не задумывался. Он подождал, посмотрел на меня будто издалека, оценивая… «Стыдно не знать своих предков, — строго сказал он. — Особенно Таких Предков». Он расспросил, кто мои родители, откуда я родом, и был очень доволен, что в моих жилах нет ни капли чужой крови. Мои эритроциты признавали только литвинских лейкоцитов, и наоборот.

– Не так быстро. Я только пришла, и мне еще надо провести общественную работу. Обожди несколько минут. Сейчас ты познакомишься с моей любимой свидетельницей.

– Никогда не приходи на вскрытие человека, которого переехал товарный поезд. Мне приходилось видеть разные страшилки, но этот был, как нарубленная…

– Избавь меня от подробностей. Хватит и фотографий.

Ведь и то сказать: отец мой с Гродненщины, мать с Минщины, все отсюда, все, к кому можно дотянуться хилой рукой растерянного и безразличного современного манкурта. Прошлое — как тёмная дыра в белом, ярко освещённом непрозрачном ящике, который как-то выставили в минской галерее современного искусства: ящик с неизвестным содержимым. И как-то нет желания засовывать туда руку, чтобы на ощупь определить, что же там внутри. Может, там гладкая женская кожа, которую так приятно погладить одинокому человеку. А может, грязная вонючая слизь и острые крысиные зубы. Может, мерзость, а может, бриллианты. Другое дело, если кто-то заслуживающий доверия скажет тебе, что за стихия там сокрыта. Скажет, что ты можешь засунуть руку в прошлое без опасений. Если там и грязь — то тёплая. Уютная, мягкая, своя. Что ни говори, совсем другое дело — знать, что внутри ящика.

При вскрытии человека, предположительно убитого, полагалось присутствие детектива, поэтому у Майка был большой опыт.

Вошла Максин, вместе с ней, опираясь на ее руку, очень тучная пожилая женщина. На миссис Брейвмен был ослепительно яркий сарафан и зеленовато-желтая соломенная шляпка с огромными полями.

И всё равно как-то неловко…

– Александра, милая, как я рада, что вы вернулись и можете меня принять, – восьмидесятилетняя старуха отпустила руку Макс и поковыляла ко мне, чтобы крепко обнять. Для этой процедуры я вышла из-за стола. – А кто этот симпатичный молодой человек?

– Майкл Патрик Чэпмен, мэм, любимый детектив мисс Купер, – отрекомендовался он, одарив ее ослепительной широкой улыбкой.

И вот я получил из рук Мастера не только бумажку на свои туфли, но и приглашение посетить Шляхетский клуб. И уже на следующей неделе, в отремонтированной и начищенной до блеска обуви, с любопытством и страхом, что безуспешно боролись в моей душе, я встретился с людьми, которые на многое открыли мне глаза. На то, кто я есть и что мне на самом деле принадлежит в этой стране.

– Он занимается моим делом? – спросила миссис Брейвмен.

– Именно. Я привела его специально, чтобы вы познакомились. Он раскрыл уже сотни подобных дел. Что же произошло со времени вашего последнего посещения?

По всему выходило, что я принадлежал к Шляхте. К гордой и могучей Шляхте, что некогда руководила этим краем и довела его сначала до полнейшего расцвета, а после до не менее полного упадка. И вот теперь мы, Шляхтичи Новой Эры, Аристократы Возрождения, потомки достойных и храбрых мужей, собирались в разных не очень дорогих кафе и, разливая по чаркам свою голубую кровь, учились читать собственные родословные. Мы выращивали генеалогические деревья и называли друг друга спадарами, подскарбиями и воеводами. Мы рисовали свои владения и чертили границы, мы считали, сколько у кого леса, душ и замков. Мы ссорились и хватались за воображаемые сабли. Мы мирились, целовались и склонялись в поклонах, чтобы снова засесть за возвращение забранного у нас края и украденного у нас мира, в котором только мы были настоящие, а все остальные — призраки, выдуманные ради нашей игры. Мы засовывали руки в прошлое с гордостью, как дети во влажную глину.

Она села в кресло напротив моего стола, а Майк прислонился к шкафу-картотеке, приготовившись выслушать ее историю.

– Вы были правы насчет Рождества и Нового года, Александра. Должно быть, они уехали на праздники, потому что после того, как я была у вас в тот раз, проблем больше не возникло. Потом, как вы знаете, я поехала на несколько месяцев в Бока, к сыну и внукам. А теперь вернулась, и они снова превращают мою жизнь в ад.

– Расскажите о них детективу Чэпмену, миссис Брейвмен.

Очень скоро я запутался во всех этих густых генеалогических кронах, в которых скрывались давно засохшие ветки и попорченные червями плоды, но игра приносила мне удовольствие. Особенно после того, как я убедился, что Замок и прилегающие территории принадлежали моим далеким Предкам по отцовской линии. Это было важно, так как давало привилегию перед остальными претендентами из числа участников клуба. Я сидел перед бокалом пива, в котором плавали, отсвечивая бирюзой, капли нашей благородной крови, среди мужчин, большинство которых, если верить старым метрикам, доводились мне хоть и дальними, но родственниками, и чувствовал, что врастаю в эту страну подошвами отремонтированных китайских туфель и мне больше никогда из неё не вырваться. А между тем, очень скоро выяснилось, что у меня есть серьёзный соперник, готовый пойти на меня войной. Тот самый Мастер, который когда-то прибил на мои туфли новые беларусские набойки.

– Инопланетяне, сынок. В дни моей молодости их называли марсианами. Но я много читала о них и теперь знаю, что они могут быть откуда угодно.

Майк присел перед ее креслом и заглянул ей в глаза:

Мастера звали Тадеуш Р-ский. Напившись, он каждый раз угрожал зарезать меня прямо на улице, если где-нибудь на территории Страны замков я перейду границу его владений. Однажды мы сцепились прямо в кафе — и он чуть не вырвал мне глаза, а я выбил ему зуб. Впрочем, зуб оказался искусственным: белая перламутровая коронка без корня и нерва. Пустышка. Обманка. Неполная победа.

– Что они затеяли на этот раз?

– Они вселились в квартиру этажом выше, там раньше жил старый мистер Рубинштейн, пока дочь не упекла его в дом престарелых, – ответила миссис Брейвмен, переходя на шепот. – Они подают мне световые сигналы через потолок и стены. Хотят управлять моим альфа-ритмом.

Только представьте себе: он считал мой Замок своими исконными владениями… Я не собирался сдаваться. Я чувствовал свою силу. Ведь я открыл для себя нашу Великую Историю — и её Героев. Национальных Героев. Моих предков. Их надо было как можно скорее объявить своими, пока не перехватили литовцы или поляки. Или отбить у соседей, или обменять на других — национальными героями не стыдно торговать. Стыдно их не знать.

– А они используют для этого тостер или телевизор? – спросил он так же серьезно, как будто допрашивал подозреваемого в деле об убийстве.

– Именно! – воскликнула она.

– Я же говорила вам, что он профессионал.

Мой предок, магнат Саха-Якутский, который когда-то владел этим Замком, был одним из тех, кто отдал жизнь за святую Родину. Быстрый конь, острая сабля, лихие усы — и святая Родина, ради которой конь, усы и сабля сплетались в один убийственный клубок, что катился по Великой Истории и сеял смерть для врагов, одновременно умножая честь этой земли и силу её властелинов. Конь, сабля, усы и Батьковщина — это было понятно и красиво. И не требовало дополнений и пояснений.

– Никто из родных мне не верит, Майк, – я могу называть вас Майк, да, дорогой? А полицейские из участка не хотят и пальцем пошевелить. А когда я рассказала им, что инопланетяне ласкали мою грудь, пока я дремала, они отправили меня сюда, к Александре. Она очень мне помогла, очень. Каждый раз после разговора с ней мне намного спокойнее, – она наклонила голову и посмотрела на меня. – Я стараюсь не докучать ей. Но как только я увидела ее фотографию и эту женщину из воды, их лучи усилились. Я разволновалась: а вдруг они хотят добраться и до вас, милая?

Единственное, что меня смущало — это песня. Которую, кстати говоря, я впервые услышал только в этом году.

– Сейчас мы решим вашу проблему, миссис Брейвмен, – заверил ее Майк, вставая и показывая на верхний ящик моей картотеки. – Куп, дай-ка пару упаковок скрепок, и побыстрее.

– Скрепок? Да, сейчас, – ответила я, открывая ящик и доставая требуемое.

Глуповатая народная песня. Народная — значит, написанная неким холопом неизвестно когда и зачем. Песня, которую сегодня так часто можно услышать по радио в хип-хоповой обработке.

– Не таких, а самых больших. Обычные не помогут нам в борьбе с инопланетянами.

Я достала две коробки гигантских скрепок, но Майк попросил еще парочку.



– Теперь смотрите. Когда придете домой, достаньте пару дюжин скрепок, устройтесь поудобнее и соедините их в цепочку. Понимаете, о чем я?

Глаза миссис Брейвмен лучились от удовольствия, когда она подтвердила, что все прекрасно понимает.

Ой крычала Ганна

– Да, да. Конечно. Это совсем нетрудно. – Она кивала, а Майк соединял гнутые железяки, наглядно демонстрируя ей, как это делается.

– Потом прицепите цепочку к поясу своего платья. Надо, чтобы крайняя скрепка доставала до земли. В этом случае вы будете заземлены. И в полной безопасности, потому что их сигналы будут уходить по цепи в ковер, минуя вас. Кто живет под вами?

Ні позна ні рана

– Миссис Виллануэва. Она хорошая, хоть и доминиканка.

Ой гарэла Ганна

– Просто отлично. Даже если инопланетные волны попадут в ее квартиру, то ничего не произойдет, потому что доминиканцы невосприимчивы к таким лучам. Она не пострадает.

Миссис Брейвмен встала с кресла, а я положила четыре коробки скрепок в пластиковый пакет и вручила ей.

На вачах у пана

– Городу это обойдется в доллар сорок пять, но каждый вложенный цент того стоит, раз речь идет о вашем спокойствии. Когда скрепки закончатся, позвоните Куп, и она пришлет вам новую партию.

Як забралі Ганну

Прывязалі Ганну

Да таго да дрэва

Дзе месяц начуе

– Дайте я вас расцелую, Майк, – миссис Брейвмен выпятила губы и потянулась к его лицу, стараясь лопасть непременно в рот. – Могу я устроить shiddach между вами и Александрой? – Я узнала это слово, на идише оно означает что-то вроде брака по договору.

Ой гарэла Ганна

На зары гарэла

Пакідала душанька

– Знаете, миссис Брейвмен, извините, конечно, но у меня, черт возьми, духу не хватит стать мужем такой железной леди, как наша Куп. Вот если бы у вас были дочери…

Маладое цела.



– Трое сыновей. Челюстно-лицевой хирург, бухгалтер и еще один, о котором мы предпочитаем не вспоминать. Ставит на лошадей – вот все, что я могу сказать о нем. Ладно, пойду, не буду мешать. И не ругайся в присутствии моей девочки, – добавила она с улыбкой. – Когда-нибудь она встретит приличного мужчину, который вытащит ее из этой грязи, да, Александра?

Я убеждал себя, что мне не о чем беспокоиться, что это просто ужастик для простонародья, что речь в песне идёт не о моих предках, не они привязали ту Ганну, кто угодно — но не они! И кто сказал, что она действительно народная? Вот лично мне слышится в ней какая-то подозрительная литературщина! Нутром чувствую умелую руку бойцов информационной войны эпохи позднего барокко… Или раннего…

– Да, миссис Брейвмен. – Я проводила ее и Максим до двери. На пороге она обняла меня еще раз и наконец направилась к лифту.

Но песня не давала мне покоя.

– Было бы здорово, если хотя бы два процента наших дел решались так же молниеносно, а? – произнес Чэпмен. Я вернулась к столу и отстранила его, чтобы не путался под ногами, потому что уже грузила текстовый редактор, собираясь напечатать ордер на обыск «Галереи Кэкстон». Пока программа открывалась, я рассказала Майку про Марину Сетте и показала письмо.

Быстрый конь, лихие усы и острая сабля. И верёвка, панове.

– Похоже, нам придется нанести еще один визит Лоуэллу Кэкстону. И тебе стоит запросить подробности о тюремном заключении Омара Шеффилда. Пусть не забудут указать данные журнала посетителей. Давай проверим, когда Дени ходила туда.

Да, список неполный: была ещё верёвка. Совсем не гордая и вовсе не благородная. Оружие обычного убийцы.

– Займись делом, – попросила я, записывая обоснование необходимости обыска галереи Дотри, начиная с имущества Дени и заканчивая шкафчиком Омара. – Пойди скажи Лоре, что тебе надо, и она напечатает повестки, а я потом подпишу. И попроси ее не переводить на меня звонки, по крайней мере, еще час, чтобы я успела сделать эту бумажку. Так вы сможете произвести обыск уже завтра.

Верёвка, которая сдавила обнажённое тело молодой женщины. Беззащитной изнасилованной женщины. Шорох трута, чирканье кремня о кресало. Её крик. Запах жареной человечины.

Я практически закончила с документом, когда Чэпмен вернулся, потянулся через стол и снял трубку, чтобы ответить на звонок, который Лора поставила на «ожидание».

Мне не хотелось иметь к этому никакого отношения. Мне хотелось, чтобы мой предок был величественным и чистым — как стеклянный бог, вымытый дождями нашей Великой Истории, отполированный справедливым временем до героического блеска. Возможно, поэтому я наконец-то собрался и поехал в свой Замок. Чтобы назло Тадеушу Р-скому ходить по его залам и коридорам, оставлять здесь свои следы и отпечатки пальцев: свои на своем. Чтобы больше не думать о той убогой песне. Чтобы думать о славе и чести. Чтобы слава и честь заглушили песню о горелом мясе. Чтобы своей громадиной Замок заглушил гнусное ощущение моей причастности к убийству. Но всё вышло наоборот. Белые колготки оказались сильнее всех боевых хоругвей. Я так и не смог доказать себе, что слава предков сильнее верёвки в руках их жестоких слуг.

– Она уверила меня, что на этот ты захочешь ответить. Джейк Тайлер звонит из-за границы.

Однако пока что от меня, насупившись, ждали ответа сразу несколько людей и женщин.

Я взяла трубку у Майка.

Естественно, ничего о своем Замке я им не сказал. Кто бы правильно понял меня здесь, в этой компании? Михаил свет Юрьевич? Григорий фон Айфон? Павлюк Перетрах? Или Тимур, мужчина му? Женщина в зелёном? Госпожа Ацтекская? Весёлый немец? Существовала только одна возможность сделать так, чтобы они отстали.

– Алло!.. Алло! – Я ждала ответа, но в трубке молчали.

«Я пишу книгу, — вяло вздохнул я, пряча глаза. — Книжку о Замке. О магнатах Саха-Якутских. Поэтому и приехал».

– Мне казалось, что эта технология работает по всему миру.

«Так я и думал», — с облегчением выдохнул Рыгор.

– Мне тоже. Просто не повезло. Он в какой-нибудь деревушке на краю света, и там не берется сигнал. – Я подержала трубку еще мгновение, затем положила ее.

«Эх, сынок», — разочарованно и осуждающе посмотрел на меня Отставник. Для него я больше не существовал как мужчина.

– Так что это за таинственный роман с Джекобом Тайлером, блондиночка?

«Писатель, значит», — сказал Павлюк и зевнул.

– Во-первых, я познакомилась с ним всего месяц назад – на Четвертое июля, на пикнике в Виньярде. У нас все только начинается. А во-вторых, тебе отлично известно, как в этом здании любят распускать слухи.

«А, ну нормально», — потерял ко мне всякий интерес Тимур.

– Черт, ты что, думала, что я с Мерсером перережу себе вены, узнав, что кто-то уложил тебя в койку?

«Инженер человеческих бздуш», — пошутил Виталик.

Я бросила на него взгляд, который никто не отважился бы назвать нежным.

И они со спокойной душой начали укладываться, кто где мог — тем более, места в нашей тюрьме хватало на всех: людей, женщин и привидений.

– То есть мы с Мерсером, – поправился он.

«Эй, Немона, — крикнул Виталик молчаливым дверям, подгребая под себя жену. — Лиза, кому говорю!»

– В данном случае меня волнует не грамматика, а чувства.

Майк положил ноги на мой стол:

Как ни удивительно, в комнату сразу же заглянула наша охранница, вопросительно приподняв густые брови.

– А что слышно о твоем приятеле Дрю? Мне даже немного жаль его.

«Передай там, что мы требуем телевизор! — сказал Виталик. — Я без ящика заснуть не могу».

– Он просто не был готов к серьезным отношениям. Нам было хорошо вместе, но он все еще переживал из-за смерти жены. И когда «Милбанк» предложил ему поработать в их представительстве в Москве, он согласился.

– Как говорит мой приятель Джон Скэнлон: «Верблюд срет, караван идет». Я согласен со старой миссис Брейвмен: тебе надо обзавестись личной жизнью, пока эта работа не высосала из тебя все соки, девочка.

Немона Лиза исчезла, кто-то из женщин выключил свет, и только тогда в темноте захохотал Тимур: «Нормально ты её. А что, это идея, надо у них всё время чего-то требовать. На нервишках поиграть у девок».

– Не начинай, Майк. Все мои знакомые – те, кто не в системе, – не могут понять, почему мне нравится моя работа. Но коллеги уж могут согласиться, что это самая интересная профессия на свете. Многие ли встают утром и радуются, что надо на работу? У нас с тобой не было и двух предсказуемых дней подряд за всю карьеру или хотя бы двух похожих. И главное, во всей этой неразберихе мы умудряемся помогать людям. – Я знала, что моя маленькая речь получилась более пафосной, чем хотелось бы, но Майк впал в угрюмое настроение, которое время от времени находит на всех.

«Ага, на нервишках, — раздался сонный голос Рыгора. — А потом нервишки не выдержат, и какая-нибудь потрошительница тебе в жопу всю обойму выпустит. Нет, я хочу отсюда живым выйти, и все хотят, скажи, писатель?»

– Джекоб Тайлер. Это не тот парень, что похож на молодого Брайана Уильямса?[22]

Но я сделал вид, что сплю.

– Не думаю, что ему понравилось бы такое сравнение.

– А разве не он заменяет Брайана Уильямса, когда тот заменяет Тома Броко, а? Будущий постоянный ведущий. Приятный баритон, пышные кудри, самые красивые рубашки в полоску на всем телевидении.

13. БЕЛАЯ МУХА

– Когда ты будешь готов рассказать о своей личной жизни, я куплю выпивку, и мы хоть целые сутки станем сравнивать наши прошлые достижения. Если захочешь.

…И снова мне шестнадцать. Я живу на окраине города. Вчера я выбивал ковры и познакомился с девочкой, которую перевели в нашу школу — и вот уже думаю только о ней. Той, которая через много-много лет станет Босой. Босой ведьмой.

– Да мне потребуется не больше минуты. Всю историю моей жизни можно записать на этикетке от спичечного коробка. Ладно, давай-ка подписывай бумажки, чтобы я завтра обыскал логово нашего приятеля Дотри.

На следующий день мы снова встретились после уроков там, на ковровом пустыре, и она потребовала, чтобы я показал ей, где начинается город.



Я наспех пообедал и спустился во двор. Она была одета так же, как и вчера, только перчатки надела. Красные вязаные перчатки: маленькие пальцы, что постоянно сгибались и разгибались, не находя себе покоя, будто она играла на каком-то только ей видимом инструменте, рябиново-красные, мягкие, гибкие пальцы, которые хотелось схватить и сжать так, чтобы она охнула. Мы молча дошли до автобусной остановки и стали так же молча мёрзнуть, и она мерзла налево, а я направо, и она мерзла вверх, а я вниз, мы были плохая пара, и я это понимал. Это понимали и те взрослые люди и женщины, которые стояли и мёрзли вместе с нами, я ловил их профилактически-неодобрительные взгляды и больше не чувствовал своих ушей. Приехал автобус-гармошка, так же молча мы стали в тёмной середине, там, где колыхалась порванная в нескольких местах резина, и обхватили поручень — мои синие от холода пальцы и её красные, как гроздья рябины, перчатки. И это было похоже на молчаливую клятву верности.

Автобус пробирался сквозь сумерки, пассажиры молчали, сквозь дыры в резине на нас смотрела зима и не узнавала. Мы проехали мост, фабрику и пустырь, голое поле и чёрный лесок, дорога пошла вниз, к тому, что ещё нельзя было назвать городом, но уже настойчиво хотело им быть: многоэтажки, трубы, многочисленные прохожие, заиндевевший киоск… И тогда на остановке, как пограничная стража, в наш автобус зашли контролеры.

Когда мы вернулись в офис из здания суда, Кэтрин Дешер и Мариза Бургис уже ждали меня.

«Учаничаския, — проворчал дядька, от которого разило дешёвым вином. — Што? Нету? Тада на выхад».

– Ты забыла, что сегодня Рик выступал в суде? – спросила Мариза. Она имела в виду нашего коллегу, который впервые представлял дело об изнасиловании на свидании.

Я попытался что-то промямлить — «На выхад!» — рявкнул он, побагровев. У них был неудачный день, и наш автобус не прибавил им добычи, все пассажиры оказались законопослушными, с талончиками, а с нас взять было нечего; они мёрзли, этот дядька и две тётки вместе с ним, команда молодости нашей, команда, без которой мне не жить. Он был главным, потому что мужчина, как же иначе, бабы были на подхвате, все остались, а мы вышли на этой пустой остановке, на полюсе городского холода, среди торосов мусорных баков и замёрзших грузовиков. Мороз становился всё крепче, пошёл снег, назавтра проснёшься — а чёрные прямоугольники под окнами исчезли, будто и не было никаких ковров.

– Черт! Забыла. Я так замоталась, что забываю о повседневной работе.

Двери автобуса закрылись, и он медленно покатился вниз. Мы видели лица людей, которые поехали дальше — освещённые грязными автобусными лампочками злые и голодные лица людей, работающих во вторую смену, живущих в третью. Тело автобуса проползло в сумерках мимо нас, как рыба под водой.

«Такое ощущение, что они нас спасли, эти контролёры. Выбросили на льдину в последний момент, — сказала моя странная спутница. — А они все, посмотри, видишь?»

– Ничего страшного. Когда он узнал, что ты не пришла, он позвал нас на помощь. Сегодня зачитывали медицинское освидетельствование, и врач выступил весьма достойно.

И я на мгновение увидел то же, что и она. Автобус, который едет в направлении смерти. Люди, которые там остались, ещё не знают, что никогда не доедут до места назначения. Они обречены. Автобус привезёт их в ад. А мы молча побредём домой. Мимо фабрики, по пустырю и через чёрный лесок.

«Холодно? Давай сюда руку», — предложил я и получил её прямо в рукав: холодную, красную, ещё чужую… «Почему тебя перевели в нашу школу, — спросил я. — Вы переехали?»

Более чем в семидесяти процентах изнасилований жертва не получает серьезных физических травм. И хотя на такие повреждения редко ссылаются в суде, присяжные все равно ожидают услышать о синяках и ранах. Очень часто приходится приглашать эксперта, который объясняет, почему нет видимых повреждений, и рассказывает об эластичности влагалища.

«Потому что из моей меня выгнали. Это уже третья. А больше я ничего рассказывать не хочу».

«За оценки?»

– Спасибо, что заменили меня. Майкл Уорнер – тот еще козел, я думала, он в пух и прах разнесет врача.

«Нет».

Адвокат ответчика славился злобным характером и любил покричать, а врач, осматривавший жертву, хоть и был опытным практикующим медиком «неотложки», ни разу не давал показаний в суде.

«Или за поведение?»

– Думаю, за Рика не стоит переживать. Доктор Хаякава держался просто отлично. Каждый раз, когда Уорнер нападал на него, он отстаивал свое мнение, ссылался на результаты осмотра и в конце концов сделал вывод, что полученные им данные подтверждают рассказ потерпевшей. Уже под занавес его выступления в конце зала поднялся Уорнер и заорал во всю мощь своих легких, пародируя доктора ради эффекта: «Я хочу, чтобы вы сказали присяжным, доктор, почему вы не ожидали найти телесных повреждений, хотя эта женщина описала вам нападение как жестокое и угрожающее жизни!» Но доктор Хаякава не потерял хладнокровия. Он посмотрел на присяжных и ответил: «Потому что пенис – это не колюше-режущее оружие, леди и джентльмены».

«Это что, допрос, — спросила она, остановившись. — Я же сказала, я не хочу говорить. Нет — значит нет».

Кэтрин тоже не могла молчать:

Так я принял её правила игры.

– Старшина присяжных расхохотался, остальные – вслед за ним. Никогда не видела, чтобы адвокат бежал на свое место так быстро, как Уорнер. Завтра Рик будет произносить речь. Он прочитал ее нам после заседания, там все отлично. У тебя есть время поехать в больницу к Саре и малышке?

А правила были строгие. После школы я приходил к ней в квартиру — родителей не было дома, они возвращались только в семь, и, видимо, посмотрели бы на меня косо, если бы застали, я был старше её почти на три года, а она была умнее меня на три тысячи прочитанных книг, на триста увиденных фильмов, на тридцать незнакомых мне слов, на тринадцать улиц, где ей довелось пожить. Я должен был слушать её любимую музыку — такой в моем районе не слушал никто, должен был играть с ней в её любимые игры: например, она любила разбрасывать по почтовым ящикам соседей порнографические открытки, украденные у родителей, любила набивать сигаретные гильзы чаем и курить их на балконе, давясь от смеха, любила одевать меня в одежду своей сестры, которая училась во вторую смену — и, завалившись на диван, с ногами на стене, почти став на голову, фотографировать меня в таком виде. Сам не знаю, как я на всё это соглашался, это было чистым безумием; если бы эти снимки нашли — из школы вылетели бы мы оба…

Было начало седьмого.

Я читал ей вслух Свифта, она любила находить в привычных книгах самое незначительное и раздувать до размеров литературной сенсации.

– Конечно. Я велела Нэн Тот быть у моего джипа в шесть пятнадцать.

– Вы обе поедете со мной, – сказал Чэпмен Кэтрин и Маризе. – Встретимся на месте.

Помню, как сейчас, вот это отвратительное, тошнотворное, из «Путешествия в Страну Великанов»: «Среди них была женщина, больная раком… её груди распухли до безобразных размеров, и в них зияли раны такой величины», что Гулливер мог «легко забраться в две или три из них и скрыться там целиком». Свифт вообще много писал такого, что детям показывать нельзя. Но мы были уже не дети. Мы читали о том, как он справляет нужду в саду, как его, накормленного обезьяной, тошнит, о развратных женщинах, отдающих предпочтение иностранцам и презирающих своих супругов, о проститутках и убийцах, которым отрубают головы так, что кровь свистит из шеи как Версальский фонтан…

Прежде чем спуститься вниз, где меня ждала Нэн, я ответила на сегодняшние звонки. Затем мы поехали на Первую авеню в Нью-Йоркский медицинский центр и припарковались на 34-й улице, чтобы по дороге купить цветы. Из лифта нам навстречу вышел Кит Раскин, прекрасный хирург-ортопед. Это он несколько лет назад кропотливо восстановил мою правую кисть, после того как я ее повредила, упав с лошади. Я подняла руку, пошевелила пальцами и сжала их в кулак, чтобы продемонстрировать, как удачна была операция.

А как вам такой пассаж: «Самая красивая из фрейлин, веселая девушка шестнадцати лет, иногда сажала меня верхом на один из своих сосков и заставляла совершать по её телу другие экскурсии, но читатель разрешит мне обойтись без подробностей».

– После убийства Доген, которым ты занималась весной, я и подумать не мог, что ты решишься прийти в больницу, – заметил Кит, напомнив о том страшном деле: Джемму Доген, замечательного врача-нейрохирурга, зарезали прямо в ее кабинете в одном из крупнейших медицинских центров города.

Она часто просила меня прочесть это вслух, и когда я читал, по лицу её пробегало что-то болезненное, температурное, а в глазах проступал туман, словно у неё брали кровь из вены.

– Мы пришли в родильное отделение, доктор, навестить подругу. Я постараюсь управиться побыстрее.

Мы быстро обменялись новостями, и я зашла в лифт, где ждала Нэн.

Моя подруга считала Свифта чуть ли не единственным настоящим писателем из всех когда-либо живших. Я не спорил. Мне было важнее, что она думает обо мне.

Когда мы вошли к Саре, Кэтрин, Мариза и Майк дружно восхищались малышкой. Мы присоединились к их восторгам, а новорожденная поглядывала на нас крошечными карими глазками. Комната была заполнена цветами, плюшевыми медвежатами и прочими огромными мягкими игрушками; а телефон разрывался от звонков. Все мы по очереди подержали Джанин на руках.

Когда медсестра пришла забрать младенца в детскую, Сара надела шлепанцы и решила пройтись по коридору – врач предписал ей двигаться. А Майк схватил пульт и переключил на «Последний раунд» чтобы мы не пропустили финальный вопрос. Он успел: Требек как раз велел вывести на экран тему сегодняшнего финала – известные цитаты.

И вот так, читая «Путешествие в Бробдингнег», мы открыли для себя маленького и гордого персонажа, девочку, которую звали Глюмдальклич и которая поразила меня на всю жизнь.

Мы переглянулись, я пожала плечами, зная, что цитата может быть откуда угодно, а Чэпмен спросил:

– Ну что, девочки, по десятке?

Девочка Глюмдальклич была дочерью грубого и жадного фермера, того самого, что поселил у себя маленького пришельца Гулливера, которого нашли в поле батраки. Глюмдальклич ухаживала за Гулливером как могла, попросила сделать для него деревянный ящик, и этот ящик стал для Гулливера домом. И вот однажды она поехала в столицу, к королеве — и держала этот скворешник у себя на коленях, а он сидел там, её «Грильдриг», её пленник, её двуногий любимец, и не знал, что его ждет… А ждали его королевский двор и разговоры с монархом, и придворные дамы, которые любили раздевать Гулливера и сажать его себе на грудь. «От них плохо пахло», — констатировал с огорчением Гулливер. Не то что от королевы… И от Глюмдальклич, его спасительницы, его доброго ангела.

Мариза, Кэтрин, Нэн и я полезли за кошельками и положили деньги на кровать, где уже лежала купюра Майка.

Вышло так, что потом я годами не мог избавиться от этой картинки перед глазами. Поздняя осень, грязь, карета, что трясётся на колдобинах и увязает в мокрой глине. А в карете, прижавшись к окну, сидит Глюмдальклич. Она крепко ухватилась за деревянный ящик на коленях, размером с маленький чемодан. Она едет на север. Она станет знаменитой. Она и её Гулливер.

– Ответ звучит так: Джон Хей назвал это «блестящей маленькой войной».

«Буду называть тебя Глюмдальклич, — сказал я однажды моей подруге. — Красиво и тебе подходит».

– Вот и плакали ваши дипломники и годы обучения в юридической школе. Это самые легкие пятьдесят баксов, которые я когда-либо заработал, – обрадовался Чэпмен, сгребая купюры и помахивая ими перед нашими лицами.

«Нет, — крикнула она, зажав в зубах чайную папиросу. — Никогда не называй меня так. А то сломаешь язык и не сможешь целоваться по-настоящему».

Майк Чэпмен знал практически все об истории Америки – и абсолютно все о военной истории. Я посмотрела на подруг и объявила, что признаю свое поражение. Ни у одной из нас не было мало-мальски подходящей догадки.

«Целоваться с кем?»

«Со всеми теми женщинами, которых ты встретишь».

До того как участники показали свои ответы, Майк объявил:

И мы замолчали, на душе сделалось странно, больно и тревожно, словно меня усыновили, а потом передумали и вернули в детский дом.

– Финальный вопрос «Последнего раунда»: как еще называли испано-американскую войну?

А ещё у неё, моей новой невероятной подруги, была белая муха. Настоящая муха-альбинос. И моя Глюмдальклич гордилась ею так, что забывала обо мне. «Она никогда не спит, — повторяла моя подруга так задумчиво, будто меня не было в комнате. — Она доживет до конца зимы, и я её выпущу. Она всегда молчит, и она белая, и это не совпадение».

– Абсолютно верно! – воскликнул Алекс Требек, прочитав то же самое на табличке инспектора домашней птицы из Ламбертона, Северная Каролина, которому ответ принес победу и 8700 долларов.

Я с уважением, оглядываясь украдкой на хозяйку, рассматривал белую муху. Муха и правда была живая, она ползала по стенкам стеклянного куба, в котором её держала эта сумасшедшая. И я жгуче ощущал в эти моменты, что мы с ней делаем что-то неправильное, недозволенное. Совсем не то, на что я рассчитывал. Но настоящее. Настоящее, как эта муха.

– Война началась в 1898 году. А Джон Хей, дамы, – решил просветить нас Чэпмен, – был нашим послом в Великобритании во время того конфликта. Позже он стал госсекретарем. В то время его определение было очень точным, потому что это действительно была короткая односторонняя война. Теперь же, более ста лет спустя, мы все еще разбираемся с ее последствиями – с Кубой, Пуэрто-Рико, Гуамом и Филиппинами. Меньше бегайте по распродажам, побольше читайте – и не любовных романов, – и вы сохраните те деньги, что ваши мужья заработали потом и кровью. Пойдем, блондиночка, пора работать.

– Мы встречаемся за ужином с Джоан Стаффорд, она утверждает, что знает кое-что об убитой. Увидимся утром.

И было ещё несколько таких особых, опасных моментов, когда мне казалось, что я падаю — падаю с крыши нашей девятиэтажки просто в чёрные прямоугольники на снегу. Однажды мы возились на диване и мое лицо оказалось у неё между ног, и я почувствовал такой далёкий, такой новый, такой желанный для меня запах, и задержался там, схватив её за колени… На несколько секунд, всего на несколько секунд, но это были совсем не те секунды, о которых можно забыть и жить дальше, и что самое страшное, она терпеливо ждала, пока они закончатся. Однажды, однажды, однажды. Однажды я рванул на себя дверь туалета, мне казалось, она уже давно оттуда вышла и была в кухне — но она сидела там, и на мгновение я увидел то, что мне нельзя было видеть ни в коем случае. Я резко захлопнул дверь, но успел увидеть на её лице улыбку — совсем не злую. Однажды она положила мне на лицо белые колготки, а сама выскочила из комнаты, заперла дверь и села за нею. Я слышал, как она дышит. Она ждала, что я буду делать. Я нашел в себе силы аккуратно сложить это белое искушение, повесить на стул и взять в руки книгу. Руки ходили ходуном. Я забыл все буквы. Она вошла минут через пятнадцать, разъяренная и бледная, и выгнала меня домой.

Мы попрощались с Сарой и остальными у детской. Путь до 46-й улицы занял немного времени, и мы оказались в одном из лучших ресторанов на всем Манхэттене – в «Патруне».

Я совсем перестал выбивать ковры. Сейчас это делала мать — и я наблюдал за ней из окна квартиры моей Глюмдальклич. Ведь — не вслух, конечно — но я продолжал так её называть. Мать сердилась, она не знала, где я брожу каждый день до самой ночи; приближался Новый год.

Мерсер и Джоан уже сидели за столиком. Я чмокнула ее в макушку, села и сказала, что очень соскучилась, потому что она редко бывает в городе, все больше живет в Вашингтоне со своим женихом. Владелец ресторана, Кен Аретски, прислал нам выпивку за счет заведения.

Майк погрузился в меню, пользуясь неповторимой щедростью Джоан.

14. РОЗОВЫЕ ДВЕРИ

– Начну-ка я с дюжины устриц. Затем свиную отбивную с грибами в чесночном соусе. Давайте уже сделаем заказ и поговорим о делах. – Он отсалютовал стаканом Джоан: – За тебя. Что ты знаешь такого, чего мы не знаем?

Я проснулся на рассвете оттого, что на меня кто-то смотрел. По комнате плавал сонный дух немытых человеческих тел. В углу всё так же валялся, тихо постанывая, Шпецль. Пришлось хорошенько продрать глаза, чтобы получить наконец достаточно чёткую картинку, в центре которой находился восседающий за столом Михаил Юрьевич, на удивление бодрый и очень живой, мистическим образом похожий в утреннем свете на портреты властителей Замка — будто за ночь ему успели сделать пластическую операцию. Он не мигая уставился на меня: «Спите, — сказал он сердито. — Спите, спите… Да, блядь, всю историю проспите нахуй».

– Значит, так. Я не была знакома с Дени лично, но многие мои друзья ее знали. И я встречалась с Лоуэллом бессчетное количество раз – в его галерее, на аукционах, даже на званых обедах. Все эти годы о Кэкстонах ходили разные слухи, не знаю, можно ли им верить.

Я прикрыл глаза, но Михаил Юрьевич схватил меня за плечо. Пришлось подняться, чтобы сбросить эту по-отечески властную руку. Я осоловело смотрел на него, а он барабанил пальцами по столу.

– Ты назвала Майку имена нескольких любовников. Ты это имеешь в виду? – спросила я.

«Оружие… Оружие! Здесь же оружия на одних стенах столько, что каждому в руки по две единицы можно дать. И тогда гестаповкам саблей по голове, в коридор и потом всех под корень. Мне бы топор хотя бы — рука не дрогнула бы. А внизу арсенал. Вот бы туда пробраться. Рискнешь, сынок?»

«Не-а, — сказал я, постаравшись вложить в голос как можно больше шляхетской лени. — Я спать хочу».

– Я проверил, не было ли у них судимостей, – встрял Майк. – Оказалось, чистенькие. Оба законопослушные бизнесмены.

«Вот все вы такие, бульбаши, — глянул на меня Михаил свет Юрьевич. — Потому и сидите в говне, что только спать да бульбу жрать умеете. Потому и приходится шевелиться мне, отставному вояке, чтобы и к вам история пришла. Да ты знаешь вообще, почему я здесь? Мне спешить надо. Потому как история стоит. А история не хер, чтобы стоять. Историю делать надо. Валить под себя и делать… Делать!»

И он снова грохнул кулаком по столу, и получилось очень музыкально: барабанный бой пальцев и потом этот короткий вагнеровский шум. От такого утреннего гимна зашевелились остальные. С безумным видом поднялись с пола Павлюк и Рыгор, вылез из-под жены Виталик, громко чихнул немец.

– Одного зовут Престон Мэттокс, он архитектор, – ответила Джоан. – О нем больше особо нечего сказать. А второй – темная лошадка. Имя – Фрэнк Ренли, эксперт по антиквариату и торговец предметами искусства. Но ковырни его поглубже и я не знаю, что вылезет. Может, дело в том, что он нувориш. Выскочил из ниоткуда – и вот он уже в первой десятке, в одном ряду с Дениз Кэкстон.

«Гутен морген! Я с вами согласен, дядя Миша, — выполз из-под стола Тимур. — Надо что-то делать».

«Все потому, что бабам слишком много воли, — сказал Виталик. — И начинается: пуси райот, баба на мужика ревёт, фемены всякие. Я по ящику смотрел. За бабами глаз да глаз нужен. Вот моей никогда такая фигня в голову не придёт: на цыцках фломастером матерные слова писать».

– Говорю тебе, Куп, это дело – настоящий роман про потерянный шедевр, не хватает только нацистов, – заметил Майк. Он не осмелился воспользоваться вилкой для устриц и просто высасывал их содержимое.

Он погладил жену по голове и ущипнул за сосок.

Джоан Стаффорд проглотила кусочек foie gras.[23]

– Значит, вам не хватает нацистов, герр Чэпмен? Сейчас я вам их предоставлю.

«Горела Ганна, — фальшиво запел Тимур, приглаживая волосы. — Ой, горела… горилла Ганна. Вот хорошее имечко для наших сучек. Я бы нашу Немону Лизу так назвал: горилла Ганна. А что, ей подходит. Эй, горилла Ганна! Кофе хочу! И, это самое, в туалет всем пора».

13

«Интересно, откуда у них оружие… — разглядывая пепельницу на столе, задумчиво сказал Михаил Юрьевич. — Хотел бы я знать…»

– Вы когда-нибудь слышали о Янтарной комнате?

Все вздохнули — и у меня появилось ощущение, что мы всё ещё едем в автобусе в Замок, только он не на холме, а под нами, далеко под нами. И никто не выйдет из заколдованного автобуса, никто, все мы летим над облаками, летим — и за окнами ледяная вата.

Мы покачали головами.

«А я вам расскажу, откуда оружие, — сказал вдруг Виталик. — Просто это заговор. Мировой заговор. Они…»

– Уверена, вам не надо напоминать, что во время Второй мировой войны нацисты захватили и вывезли множество ценных предметов искусства, – начала Джоан.

И он наклонился к столу и перешел на шёпот: «В каждом городе свыше миллиона населения у них есть склад. Склад боеприпасов. Я читал, я знаю! И они просто ждут сигнала. У них всё куплено уже: правительство, милиция, все банкиры и журналисты. И в один прекрасный-распрекрасный день они просто возьмут власть и превратят нас в рабов… И я даже знаю, где в Минске склад. Есть одна такая прачечная на улице Розы Люксембург. Типа частная. Называется «Пральня». Я там был как-то и заблудился в подвале. И там есть двери, такие розовые двери…»

Отец настоял на том, чтобы и мои братья, и я узнали о холокосте еще в раннем детстве. Он хотел, чтобы мы осознали весь ужас творившихся изуверств и поняли его историческое значение. Будучи евреем и коллекционером предметов искусства, он следил за судьбами тех семей, что бежали из Европы или заканчивали жизнь в концлагерях и чьи сокровища переходили в собственность их гонителей и убийц. В последнее время появилось много юридических возможностей вернуть имущество выжившим владельцам или законным наследникам. Я знала о многих подобных делах, начатых после того, как на аукционе всплыли картины, тщательно скрываемые дольше полувека, но о комнате мне не доводилось слышать.