– Бен никогда не уйдет полностью из жизни Эммы. Он слишком сильно любит вас обеих. А что до Маррея, то так ли будет плохо, если ты уйдешь от него?

Сэм сидела в бабушкином кресле-качалке, держа на руках прижавшуюся к ней Эмму.

– Нана, у нее лоб горячий. Ты думаешь, она здорова?

Сэм почувствовала, как слезы навернулись на глаза.

Нана поднялась из своего кресла и пощупала спину правнучки.

– Она действительно слегка горячая, но я уже измерила ей температуру, все в порядке. Ее организм справляется с вирусом. Еще пара дней, и ее состояние придет в норму.

– Эмму не пустят завтра в ясли, если ее самочувствие будет таким же, как сейчас. А у Бена собеседования по поводу работы.

– Ничего страшного. Я присмотрю за ней, – с нежной улыбкой сказала Нана.

– Нет, Нана, это неправильно по отношению к тебе. Я попрошу его приехать и забрать дочь после собеседований. Но не сегодня, у меня просто уже нет сил для очередной ссоры с ним, для пререканий и споров. Мне кажется, что все пошло кувырком после того, как я уехала от него, и пока я не вижу возможности вернуть всё на круги своя. – Сэм заплакала, резкими движениями смахивая со щек слезы, а Эмма заерзала у нее на коленях и прижалась к матери еще сильнее.

– Ты не можешь вернуться в прошлое, но вполне можешь двигаться вперед, если готова приложить для этого усилия, – сказала Нана. – Я понимаю, как трудно сейчас Бену, но ведь на самом деле он не выполняет всех своих обязательств, о которых вы договорились. У тебя нет причины чувствовать себя виноватой в чем-либо.

– Не знаю. Порой мне кажется, что он в глубокой депрессии. Я тоскую по прежнему Бену, но он сам не стремится наладить отношения между нами. Я чувствую себя ответственной за то, что развалила семью, однако это именно он хочет оставить все как есть.

– Ты справишься. Пройдет еще несколько лет, ты сделаешь себе имя, прочнее встанешь на ноги и тогда сможешь чаще отлучаться с работы. У тебя сейчас самый сложный период, когда ты делаешь карьеру, имея на руках ребенка, требующего твоего внимания и заботы.

– Это верно. Вот только я многое упустила, когда Эмма была совсем маленькой. И упущенного уже не вернуть. – Сэм ласково запустила пальцы в локоны дочери и стала целовать ее теплые щеки, пока малышка не оттолкнула ее от себя.

– Ты была бы несчастна, если бы пришлось целыми днями торчать с ней дома. У нее есть Бен, есть я, а ходить в ясли она обожает. А скоро ей предстоит школа. Она – вполне довольный жизнью ребенок. Ты проводишь с ней ровно столько времени, сколько можешь на данный момент. Она станет нуждаться в тебе гораздо больше, когда подрастет, а ты, если уйдешь с любимой работы, превратишься в печального человека с несложившейся судьбой. Разве это станет для Эммы хорошим примером на будущее?

– Но сейчас я провожу на работе долгие часы, почти не вижусь с Эммой, Бен меня ненавидит, а босс относится без малейшего уважения. Я так устала каждый день прикладывать неимоверные усилия, но все равно чувствовать, что я всех только разочаровываю.

– Не думаю, что босс не уважает тебя. Скорее ты не уважаешь его. Я бы тоже не стала. Судя по твоим рассказам, он совершенно безграмотный болван.

Сэм с нежностью посмотрела на свою бабушку. Она любила ее безгранично, каждую ее морщинку, ее кожу, которая пахла розовой водой, улыбку, которую видела на ее лице, несмотря на боль в бедре. Письма Айви, как отчетливо замечала Сэм, задели за живое и ее, поскольку бабушка очень хотела бы знать свою собственную мать.

– Мне жаль, что письма до такой степени расстроили тебя, Нана. Они напомнили тебе о твоей матери, не правда ли? Ты когда-нибудь пыталась разыскать ее? – Сэм постаралась спросить как можно мягче.

– Не волнуйся обо мне, дорогая, – сказала Нана и сосредоточилась на подсчете количества петель.

– Ведь ты не всегда ладила с приемными родителями, правда? Например, они не слишком обрадовались, когда ты забеременела моей мамой.

– Да, они переживали из-за этого, но делали только то, что казалось им правильным. Едва ли я легко поддавалась воспитанию.

– Неужели ты никогда не думаешь о ней? О своей родной матери? – Сэм наблюдала за ней, ожидая, что она поднимет взгляд.

– Иногда думаю. Вот только она наверняка уже умерла, – тихо отозвалась Нана.

– Ты не можешь этого знать. Тебе всего шестьдесят. Она все еще может быть жива. Я могла бы помочь тебе разыскать ее.

Нана вновь сосредоточила внимание на вязании. Ее пальцы двигались быстро, спицы щелкали беспрерывно одна о другую. Такой знакомый звук! Сэм прежде часто засыпала под него.

– Сэмми, есть кое-что, о чем ты не знаешь, – сказала она через некоторое время. – Мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

– Конечно, Нана. О чем же? – спросила Сэм, наклоняясь вперед. Но Эмма тут же недовольно промычала. – Только дай мне уложить Эмму, и мы сможем побеседовать, хорошо?

Нана кивнула, положила вязанье на колени, а ее глаза налились слезами. Сэм внезапно снова стало стыдно за себя: она слишком перегружала бабушку, взваливала на нее непосильное бремя.

Она прошла в спальню, где ночевали они с Эммой, и уложила дочь в маленькую кровать. Но стоило ей опустить ее на постель, как девочка опять начала плакать.

– Тс-с, успокойся, – сказала Сэм, пощупав ее лоб. – Все хорошо, солнышко.

Потом вернулась в гостиную.

– У нас не осталось калпола, Нана? Думаю, надо постараться сбить ей температуру.

– Пойду посмотрю, – ответила Нана, поднимаясь с кресла.

Она направилась на кухню.

– Прости меня за предложение найти твою маму, – сказала ей вдогонку Сэм. – Только тебе самой решать, как поступать. Просто я никак не могу выкинуть из головы мысли об этих письмах. Что-то действительно ужасное произошло в том месте.

Нана задержалась в дверном проеме.

– Тогда ты обязательно должна узнать, что именно произошло.

– Каким образом? – спросила Сэм, тяжело вздохнув.

– Получив доказательства. Я не для того потратила столько денег на твое образование, чтобы из тебя вышла неудачница, легко опускающая руки при возникновении проблемы. – Она скрылась в кухне, и Сэм слышала, как хлопают дверцы шкафчиков.

– Нана, но ведь я училась в бесплатной государственной школе. – Она рассмеялась.

– И тем не менее мне приходилось вкалывать на трех работах сразу и платить налоги! Помнишь, что всегда говорил твой дед? «Если ты считаешь себя слишком мелкой и незначительной личностью, чтобы на что-то влиять, попробуй переночевать в комнате с комарами». – Нана вернулась в гостиную с калполом и улыбнулась, отдавая лекарство Сэм.

– Спасибо, Нана. Я дам ей лекарство, а потом мы сможем спокойно поговорить.

– Правильно, Сэм. Займись сначала Эммой.

– Мне не потребуется много времени, чтобы уложить ее. Не терпится узнать, что так беспокоит тебя.

– Я хотела поговорить с тобой про деда, но с этим можно повременить. Наверное, я веду себя глупо. – Нана повернулась в сторону своей комнаты. – Думаю пойти поспать, если я вам пока больше не нужна. Но разбуди меня, если понадобится помощь. Осталось еще одно, самое последнее письмо от Айви. Я вложу его в твой блокнот вместе с остальными.

– Хорошо, Нана, спасибо. Я прочитаю его как только смогу.

Эмма приняла лекарство и заснула. Тогда Сэм в спешке сунула свой ноутбук и блокнот в сумку, а затем вышла на слабо освещенную улицу. Совершенно промерзшая «нова» никак не хотела заводиться, и лишь после третьей попытки мотор машины затарахтел и ожил, но в салон через форсунки обогревателя начало поступать хоть какое-то тепло, только когда она уже останавливалась перед домом престарелых «Грейсуэлл».

Она посмотрела на часы: 22:45. Пятнадцать минут до выхода Джеммы на ночное дежурство. Она выключила фары, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, оставив двигатель и не слишком действенный обогреватель продолжать работать. Конечно, она не впервые дожидалась, пока появится нужный человек, несклонный разговаривать с журналисткой, но сейчас она чувствовала себя крайне неуютно у порога чужой собственности без разрешения босса. Последняя встреча с Марреем заставила ее нервничать еще и из-за того, что ее уверенность в себе уже была основательно подорвана ссорой с Беном и чувством вины перед Эммой. Несмотря на разлад с Марреем, она всегда считала его своей опорой, полагала, что между ними все же существует понимание и взаимное уважение. Она явно заблуждалась. Ей бы хотелось на все наплевать, не обращать внимания, не злиться на все недостатки начальника, но никак не удавалось.

Она полностью погрузилась в свои размышления и очнулась от них, подняв взгляд и заметив Джемму, только когда та уже прошла мимо ее машины. У Сэм в панике затряслись руки. Ей необходимо было перехватить Джемму до того, как та войдет в здание, но, появившись так внезапно, она рисковала до смерти напугать бедную девушку. Она торопливо опустила стекло в окне автомобиля и помахала Джемме как старой подруге:

– Джемма, Джемма! Это я, Сэм. Помните, я приезжала недавно.

Девушка остановилась и обернулась на голос, поначалу совершенно не понимая, кто зовет ее из темноты. Сэм выбралась из машины.

– Простите, не хотела напугать вас. Как вы поживаете? Не могла бы я кратко побеседовать с вами?

– На это нет времени вообще. Моя смена начинается через десять минут, а мне нужно еще переодеться. – Джемма выглядела бледной и усталой, отметила про себя Сэм, а в ее движениях не было больше прежней легкости и бодрости. Она раздраженно дергала выбившуюся прядь волос соломенного цвета, пытаясь заправить ее в конский хвост на затылке.

– Я видела вас в церкви на поминальной службе по отцу Бенджамину, – мягко сказала Сэм. – Вы мне показались расстроенной. Я не знала, что вы были с ним знакомы.

– Прошу вас, уезжайте. Мне не следует общаться с вами. У меня большие неприятности из-за того, что вы сумели проникнуть в комнату сестры Мэри Фрэнсис. Я чуть не лишилась работы. – Джемма выразительно посмотрела на нее. – Наша заведующая даже хотела вызвать полицию, но сама сестра Мэри Фрэнсис уговорила ее не делать этого.

– Мне очень жаль, действительно жаль, но я должна была поговорить с ней. – Вспышка ярости Джеммы застала Сэм врасплох.

– Она очень расстроилась и разволновалась! – резко выпалила Джемма. – У нее слабое сердце. Ей трудно вспоминать о матери Карлин. Она по-прежнему тоскует по ней. – Джемма сунула руку в сумку и достала мобильный телефон, начавший звонить. – Это моя коллега интересуется, где я. Мне надо срочно идти.

– Вы знаете, кто та престарелая леди, которая встала и прервала службу? – спросила Сэм.

– Нет, понятия не имею. А кто вы сама такая? Какого черта вам здесь нужно? – все так же злобно произнесла Джемма.

– Я – репортер, – призналась Сэм. – Сестра Мэри Фрэнсис обмолвилась, что с матерью Карлин произошло что-то необычное. И я пытаюсь выяснить, что конкретно.

– О боже! Оставьте меня в покое. – Джемма повернулась и пошла по дорожке к дому.

– Джемма, думаю, есть кое-что, о чем вы мне не хотите рассказывать. Жаль, но мне придется поделиться своими подозрениями с полицией.

Девушка застыла на месте. Сердце Сэм колотилось так бешено, словно все в ее жизни зависело от того, что произойдет дальше.

– Если вы поделитесь со мной причиной вашего беспокойства, я обещаю, дальше меня ничего не пойдет, – тихо сказала она, охваченная чувством вины, а потом облегчения, когда Джемма повернулась к ней со слезами на глазах.

– Я не могу разговаривать с вами. Я уже опаздываю на дежурство. Коллега с нетерпением ждет, чтобы я ее сменила.

– Разве вы не можете уделить мне всего пять минут? – теперь уже умоляющим тоном спросила Сэм, волнуясь, что Джемма может передумать, если она даст ей уйти. – Пошлите коллеге сообщение, что ваш автобус задержался, или придумайте другой предлог для небольшого опоздания. Если вы побеседуете со мной сейчас, больше я вас не побеспокою.

– Обещаете? – Джемма утерла со щеки слезу.

– Разумеется, – с улыбкой ответила Сэм. – Не хотите сесть в мою машину? На улице такой зверский холод.

Как только Джемма захлопнула за собой дверь со стороны пассажирского сиденья, она отчаянно разрыдалась. Сэм терпеливо ждала, отмечая, как убегают драгоценные секунды, пока девушка со всхлипами набирала текстовое сообщение на мобильном телефоне, стерев сопли рукавом, когда закончила.

– Теперь вам не надо спешить, – сказала Сэм и протянула ей бумажный носовой платок.

Джемма вздохнула.

– Я уже вдоволь нахлебалась проблем после вашего визита. Управляющая дважды вызывала меня к себе по этому поводу.

– Мне очень жаль, Джемма. Я бы не стала проникать в ту комнату, не будь это крайне важно.

– Что бы вы ей ни сказали, вы довели сестру Мэри Фрэнсис до нервного срыва. Она с того дня без умолку говорит о матери Карлин. О ней всегда ходили слухи. У меня возникает ощущение, что я знаю эту женщину, хотя никогда с ней не встречалась.

– Поясните, что за слухи ходили о матери Карлин.

– Мне в самом деле не следует вам этого рассказывать. – Джемма смяла платок в руке.

– У вас больше не будет неприятностей. Я никогда не раскрываю имена своих информаторов. Для меня это самое важное в моей работе.

Джемма несколько секунд пристально смотрела на Сэм, затем тяжело вздохнула.

– Мать Карлин жила здесь до того, как я начала работать, но она явно доставляла всем много хлопот. Вела себя слишком властно, пыталась верховодить. Заставила уволить одну из сотрудниц, хотя в целом сама, насколько я поняла, была глубоко несчастной стервой.

– Продолжайте, – подбодрила ее Сэм, стараясь включить обогреватель на полную мощность.

– Подруга моей матери, Эми, которая помогла мне устроиться сюда на работу, говорила, что сотрудники прикладывали немалые усилия, чтобы поднять ей настроение. Однажды утром Эми зашла в спальню матери Карлин и обнаружила ее мертвой, ночью у нее случился сердечный приступ. В этом не было бы ничего необычного для такого заведения, как «Грейсуэлл», если бы Эми не заметила наполовину съеденный хаш-кейк[10] на тарелке у постели покойницы. Она сразу поняла, что это такое, поскольку сама и приготовила десерт. Однако загвоздка заключалась в том, что практически все узнали о существовании этих хаш-кейков после того, как заведующая, подслушав разговор Эми с подругой, когда та рассказывала о куче хаш-кейков в своей сумке, конфисковала их все. Затем она провела срочное собрание сотрудников по поводу недопустимости употребления наркотиков во время исполнения служебных обязанностей, а Эми чудом не уволили. Даже вывесили специальное напоминание на эту тему в комнате для персонала. Хаш-кейки остались в кабинете управляющей, и кто угодно мог стащить один из них и скормить матери Карлин. Но несчастье случилось потому, что в тот хаш-кейк добавили еще и «кислоты»[11], то есть гораздо более сильный наркотик.

– Ничего себе! – Сэм потеряла дар речи.

– Эми клянется, что не она дала его матери Карлин, а мне кажется, тот, кто принес кейк в ее спальню, считал его вполне безвредным средством для поднятия тонуса, но только слабое сердце Карлин не выдержало. К счастью, первой кейк нашла сама Эми и успела избавиться от остатков десерта до прибытия «скорой помощи». Она ожидала громкого скандала, но ничего не произошло. Как я понимаю, судебные медики не проверяют умерших в возрасте семидесяти пяти лет, бывших монахинь, на наличие наркоты в организме. Эми никому не рассказывала о случившемся, поделилась правдой только со мной. Она сделала это через десять лет после тех событий. Должно быть, ей нужно было наконец выговориться и избавиться от чувства вины. – Джемма снова заплакала. – А вот сестра Мэри Фрэнсис рассказала мне кое-что еще. В ту злополучную ночь она слышала, как мать Карлин взывает к сатане, но поскольку все знали, что ее мучают кошмары, Мэри не придала ее крикам значения и не вызвала ночную дежурную. Она до сих пор мучается и твердит: «Никогда не прощу себе той оплошности». Я, разумеется, не имела никакого отношения к той давней смерти, но даже мне становится стыдно, что нечто подобное могло произойти здесь, а никто так и не узнал об этом. Не понимаю, кому понадобилось причинять вред матери Карлин, если ее все же убили?

– Именно это я и пытаюсь выяснить, – заверила ее Сэм. – Вы точно ничего не знаете о той женщине, которая вызвала у всех недоумение во время панихиды по отцу Бенджамину?

– Я лишь заметила, как пару бывших монахинь сильно взволновал ее поступок. После службы мы немного выпили в «Грейсуэлле», поминая отца Бенджамина, и я подслушала их разговор между собой.

– О чем же они говорили? – спросила Сэм, склоняясь чуть ближе к собеседнице.

– Думаю, я выболтала вам более чем достаточно. – Джемма открыла дверь машины. – Вы обещали оставить меня в покое.

– Я сдержу свое слово, но только, Джемма, пожалуйста, расскажите, о чем они говорили. Это очень важно.

– Они обсуждали, как хорошо, что все архивы уничтожены, поскольку пора навсегда забыть прошлое и жить дальше спокойно. – Джемма выбралась из автомобиля, но затем задержалась, посмотрела внутрь, положив руку на крышу. – Возможно, вам тоже нужно прислушаться к их совету.

Сэм проводила взглядом Джемму, которая прошла по промерзшей дорожке и скрылась в здании «Грейсуэлла». После чего достала блокнот и вписала имя матери Карлин под именами отца Бенджамина и Джорджа Кэннона.

Глава 20

12 августа 2006 года, суббота

Мать Карлин сидела на краю кровати, сложив свои почти не гнувшиеся воспаленные пальцы в молитве над Библией. Ее самочувствие становилось все хуже, и потому она испытывала привычное физическое переутомление, хотя провела долгий день в абсолютном бездействии. Да, в старении нет ничего хорошего, размышляла она, перекрестившись, а потом положила четки и Библию на прикроватный столик. Все, что ожидает ее впереди, – это хроническое недомогание и бесконечные болезни, усугубляемые расстройством от потери своих знакомых ровесниц. Она уже не могла вспомнить, когда в последний раз просыпалась без ощущения дискомфорта, с чувством хоть какого-то оптимизма в начале нового дня.

Она потянулась за своими ходунками и подняла тощее тело так, чтобы встать к ним лицом. Ее все еще слегка трясло после поездки в больницу накануне. Диагноз молодого и самоуверенного врача-консультанта заключался в том, что ее сердце становилось все слабее и ей следовало установить кардиостимулятор, как только она оправится от напавшего на нее бронхита. Приступы кашля бывали очень сильными. Казалось, ребра готовы разорвать грудь, и она не думала, что скоро поправится. Более того, когда ее перекладывали на постель из инвалидного кресла прошлым вечером, она ощутила страшнейшую усталость и представить себе не могла, что у нее хватит сил проснуться на следующее утро.

На улице стояла удушающая жара, но проникавший в комнату свежий ветерок приносил некоторое облегчение. Библия лежала на прикроватном столике раскрытой, и ее пожелтевшие страницы под ветром трепетали, как крылья пойманной бабочки. В итоге сквозняк перелистал их к самому началу, где все еще был различим штамп библиотеки приюта имени Святой Маргариты. Закрыв глаза, она почувствовала, как перенеслась назад во времени.

Стоя у себя в кабинете, она улавливала запах лака от паркетного пола из красного дерева и слышала стук капель дождя в маленькие окна, пока разговаривала с вновь прибывшими девушками. По такому случаю они выстроились в ряд перед ней в своих одинаковых коричневых балахонах, с выпяченными огромными животами. «Общая молитва в шесть утра, – вещала она, – потом завтрак, а до восьми часов вечера вам предстоит работать в прачечной. Никакие разговоры не допускаются, ибо праздной болтовней обязательно воспользуется дьявол». Девушки всегда стояли понурив головы, а она перебирала пальцами бусины четок и расхаживала по кабинету. «Вы совершили непростительный грех, но даже грешники могут обрести новый путь к Господу нашему Иисусу Христу через горячие молитвы и усердный труд».

Она посмотрела на часы, стоявшие у кровати, и вздохнула. Ночная дежурная была достаточно трудолюбива по современным меркам, но иногда позволяла себе отвлекаться от работы. Мать Карлин попросила ее принести горячего молока уже довольно-таки давно, и теперь, поскольку она не ужинала, желудок болезненно крутило. Она звала дежурную дважды. Без толку. И даже на звонок сигнала о помощи никто не откликнулся.

Очень раздраженная, она встала за свои ходунки и медленно добралась до конца кровати, где оставила тапочки. Жизнь в «Грейсуэлле» была достаточно комфортной, но внимание к деталям в управлении домом было несравнимо с той педантичностью, какую проявляла она сама, возглавляя Святую Маргариту. Там казалось немыслимым, чтобы ее или отца Бенджамина игнорировали. Особенно в столь поздний час. Если они запрашивали что-либо ночью, это доставляли к их дверям точно в срок, а если требовалось нечто выходившее за пределы обыденного, звонка колокольчика оказывалось достаточно, чтобы дежурная сестра примчалась из кухни и в течение нескольких минут выполнила их пожелание.

Нынешняя молодежь стала ленивой и безответственной, поскольку их действия не влекли за собой последствий. «Я появилась как будто из другого мира, – подумала мать Карлин, – где наказание или угроза расправы являлись частью повседневной жизни для всех». Дома за любое непослушание ее ждали побои, и она каждую ночь молила Бога о прощении за грехи. Даже если родители не знали, что она вела себя скверно, Бог видел все. Верно говорили: Господу известно даже количество волос у тебя на голове. Поэтому она содрогалась от возмущения, замечая, как церковь, когда-то почитавшаяся превыше всего, превратилась не более чем в живописную декорацию для рождественских песнопений, свадеб и крестин. Она читала в газетах разоблачительные статьи о прежних приютах для матерей-одиночек, слышала перешептывания здешнего персонала, когда появлялись посетители, пытавшиеся отыскать следы своих исчезнувших родственников. Для нее не было секретом мнение о себе других людей, но она не обращала на них ни малейшего внимания.

Сам Господь избрал ее для очищения греховных душ, чтобы они смогли предстать перед всемилостивейшим Богом у врат рая и были допущены туда. Она исполняла важную миссию и твердо верила, что когда сама встретится с Господом в свой смертный час, он проявит милосердие и к ее душе.

«Эми!» – окликнула она девушку-дежурную, открыв дверь спальни и выбравшись в коридор. От перенапряжения она несколько раз закашляла и простояла минуту-другую, почти задыхаясь и опасаясь, что ее ноги откажут в любой момент. Однако голод подталкивал ее, заставлял двигаться дальше, и в конце коридора она увидела свет в кухне. Ее тапочки шаркали по ковровой дорожке, цеплялись за нее, хотя она пыталась поднимать ступни повыше, чтобы было легче идти.

«Могу я вам чем-то помочь?» – задали ей вопрос мягким голосом, и мать Карлин подняла взгляд и увидела силуэт женщины, стоявшей рядом с пылесосом в углу холла.

«Я хотела бы выпить горячего молока, но Эми, как обычно, куда-то подевалась».

При скудном освещении она никак не могла разглядеть лица женщины.

«Не волнуйтесь. Возвращайтесь в свою комнату. Я вскипячу молоко и принесу его вам», – сказала женщина, склонившись, чтобы смотать провод пылесоса.

«Спасибо. Вы знаете, в какой я комнате?»

«Да, прекрасно знаю».

Мать Карлин как раз посещала туалет, когда через пять минут дверь открылась, и поднос со стаканом молока и чем-то вроде домашнего пирожного словно сам по себе появился на специальном столике, устанавливаемом поперек кровати. Она выкрикнула вслед женщине слова благодарности, но ей никто не ответил. Это стало приятным сюрпризом после беспрестанной болтовни персонала и невыполненных обещаний, к которым она успела здесь привыкнуть. Мать Карлин улеглась своим больным телом обратно в постель, где сразу выпила молоко и жадно съела половину пирожного, отложив вторую, чтобы полакомиться позже. Она давно забыла, каково это – поесть с аппетитом. Прежде ее желудок урчал и стонал, но желания принимать пищу абсолютно не было.

Скоро ее веки отяжелели, глаза жгло изнутри, пока она то засыпала, то внезапно просыпалась. Она выключила прикроватную лампу и наконец на какое-то время задремала. Однако вскоре ее разбудило тиканье часов, ставшее громким и назойливым, как жужжание проникшей в комнату мухи, кружившей прямо над ее ухом. Постепенно звук стал невыносимо оглушительным. Затем он превратился в непрерывный глухой гул. Она пыталась избавиться от него, ей захотелось сбежать из комнаты, но ее тело отяжелело, а руки словно налились свинцом. Она не смогла даже поднять палец, когда зачесался кончик носа.

Тревога в ней нарастала, и она медленно повернулась, чтобы посмотреть на циферблат. Ей показалось, что пролетело несколько часов, хотя на самом деле прошли лишь минуты с тех пор, как она впервые заснула. Пока она смотрела на часы, их стрелки как будто начали плавиться, и постепенно будильник превратился в тонкую трубочку, по которой стекала каплями кровь. Она присмотрелась и увидела, что трубочка опускается прямо к ее руке. Она начала часто моргать, наблюдая за этим. Трубочка заканчивалась толстой иглой, вонзенной в ее предплечье и закрепленной куском пластыря.

«Это должно помочь ускорить процесс», – сказала сестра Мэри Фрэнсис, стоявшая теперь у ее постели.

«Какого черта вы творите, сестра?» – спросила мать Карлин.

«Прошу прощения, но что именно тебя интересует?» – довольно-таки резким тоном отозвалась Мэри Фрэнсис.

«Вот эта штука. Снимите ее с моей руки сейчас же!» – потребовала мать Карлин.

«Младенцу пора выходить наружу, дитя мое, но он явно не желает покидать твою утробу сам. А этот аппарат ускорит начало схваток».

«Какой еще младенец?» – вскинулась мать Карлин.

«Милочка, ты, кажется, не осознаешь, что происходит, все отрицаешь, не так ли? Разве ты не флиртовала с тем парнем, позволяя щупать себя повсюду? Разве не совершила плотский грех?» – задала, явно риторический для нее самой, вопрос сестра Мэри Фрэнсис.

Мать Карлин отвела взгляд от нее и посмотрела на свой живот, ставший таким огромным, что из-за него не были видны ступни ног. На ней был надет коричневый балахон, а когда она попыталась встать с постели, ее парализовало от шеи до пят.

«Сестра, это же я, мать Карлин. Я не могу пошевелиться. Помогите мне!» – Приступ боли словно прострелил ей живот, и она вцепилась в него, крича в агонии.

«Очень хорошо. Препарат сработал. Я вернусь через пару часов, чтобы проверить, как у тебя дела».

«Не оставляйте меня одну, сестра».

Повторная волна острой боли нахлынула на нее, пока она наблюдала за сестрой Мэри Фрэнсис, покидавшей комнату. Она посмотрела на капельницу. Крошечные черные насекомые, похожие на миниатюрных змеек, плавали в жидкости, и мать Карлин завопила от ужаса, заметив, что они через трубку проникают в ее тело.

Она еще раз бросила взгляд на свой живот, внутри которого младенец двигался настолько активно и с такой яростной энергией, что она могла видеть даже сквозь ткань балахона, как его ручки и ножки вздымают кожу живота. За очередным приступом боли последовал всплеск крови, разлившейся по полу. Она опустила взгляд. Кровь покрывала все пространство вокруг кровати.

«Ты прекрасно справляешься. Похоже, ребеночек уже на подходе».

Мать Карлин только сейчас обратила внимание на двух девушек в коричневых балахонах, стоявших в ногах ее постели.

«А где же сестра Мэри Фрэнсис?» – спросила она.

«Занята. Велела нам помочь тебе», – ответила одна из девушек, закрепляя ноги настоятельницы в петли и подвешивая их повыше.

Мать Карлин издала крик от боли, вновь ударившей изнутри.

«Прекрати орать. – Вторая девушка с бледной и испачканной кожей лица, с волосами, клоками выстриженными на голове, приблизилась к ней. – Неужели ты думаешь, что всем понравится внезапное пробуждение от твоих криков? Если ты страдаешь, значит, заслужила мучения, поскольку все с тобой происходит по воле Божьей, и тебе придется смириться с этим».

«Пошла прочь от меня», – успела сказать мать Карлин, прежде чем опять в крике затрястись от боли.

«Я уже вижу головку младенца! – воскликнула другая девушка, расположившаяся между ее задранных вверх ног, улыбаясь во весь рот. – Теперь тужься, тужься!»

Мать Карлин поневоле начала тужиться изо всех сил, задыхаясь и издавая громкий стон. Буквально через несколько секунд комнату огласил плачь новорожденного, эхом отдававшийся от стен.

«У тебя мальчик!» – радостно сообщила девушка.

Мать Карлин в ужасе наблюдала, как они вдвоем возятся с младенцем, чтобы потом завернуть его в одеяло и принести ей.

«Посмотри, какой он красавчик», – сказала одна из девушек.

Ребенок был весь в крови. Его кожа казалась совершенно прозрачной, и мать Карлин могла видеть каждый кровеносный сосудик на его лице и даже на сердце, бившемся в его груди. На обеих сторонах лба у него торчали рожки. Он продолжал громко плакать, показывая острые, как бритва, зубы.

«Уберите его от меня!» – заорала она.

«О боже, – произнесла другая девушка. – У нее все еще продолжается кровотечение. Быть может, нам вызвать доктора?»

Мать Карлин посмотрела на пол. Кровь уже огромной лужей растеклась шире и пропитала даже коврик у двери.

«Не надо. Я наложу несколько швов. Это должно помочь».

Девушка порылась в кармане и достала грязную иголку с ниткой, отлепив ее от комка какой-то липкой сласти, а потом поставила стул между ног матери Карлин.

«Не смейте прикасаться ко мне этой иглой! – вскрикнула она, как только девушка начала накладывать первый шов. – Пожалуйста, прекратите. Мука невыносимая».

«Какую же пустую шумиху ты поднимаешь», – бросила фразу девушка. За своей работой она весело насвистывала.

Мать Карлин смотрела, рыдая от боли, как игла входит в ее плоть и выходит обратно.

«Ты уже готова к тому, чтобы мы забрали ребенка?»

Вторая из девушек взяла младенца и открыла дверь ванной, за которой ждала молодая и хорошо одетая супружеская пара, явно охваченная волнением.

«О, Джеффри, он такой красивый», – обратилась женщина к мужу.

Девушка передала ей ребенка на глазах матери Карлин, чьи ноги оставались в петлях, а по щекам струились слезы.

Кровь на полу превратилась теперь в пучину красной лавы. Она ощущала исходивший от нее жар, слышала шипение и хлопки лопавшихся пузырей. Ошметки взлетали и скоро подожгли постельное покрывало. Постепенно лава наступала: мать Карлин была уже полностью окружена ею, а кровать начала проседать по мере того, как ножки плавились. Мать Карлин выдернула ноги из петель, перекатилась на бок и стала молиться, а языки пламени плясали вокруг нее.

«Если я пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня».

Когда мать Карлин в отчаянии посмотрела на дверь, показалось, что она отодвигается все дальше и дальше, постепенно превращаясь в подобие мышиной норы, на огромном расстоянии от постели. Она попала словно в пучину, пучину пламени, откуда к ней тянулись руки детей, цеплялись за нее и пытались утащить за собой.

Постель погружалась глубже, пока не превратилась в спасательный плот, за который она держалась в борьбе за жизнь. Дети со смехом принялись раскачивать ее, будто это была всего лишь невинная игра. Она пыталась отпихивать детские ручонки, но их оказалось слишком много, и уже скоро ей не удавалось больше удерживаться на плоту. Она затаила дыхание и нырнула в бушующую лаву, а затем хаотичными движениями устремилась вверх, стараясь выплыть на поверхность, но сильный жар поглотил ее.

Череда приступов невероятной боли поразила руки, не давая возможности дотянуться до того, что осталось от кровати. Она начала кричать, но детские ладошки закрыли ей и рот и все лицо, а затем пальцы малышей утащили ее на самое дно.

Глава 21

5 февраля 2017 года, воскресенье

Китти сжимала в руке ключи от своей квартиры, пока такси на высокой скорости мчалось по шоссе. Острые зубцы одного из ключей впивались в ладонь, что хоть немного отвлекало от овладевшего ею волнения. Она совершенно не представляла себе, что ожидает ее там, куда она направлялась. Ведь она больше никогда не возвращалась в ту постройку на кладбище с той самой ночи. Ее останавливала сидевшая в ней трусиха, и к тому же в этом не было особого смысла. Отец Бенджамин сказал ее отцу, что сестра умерла и была похоронена. Только теперь она уже не верила в правдивость слов священника.

Когда машина доехала до Брайтона, страх и сомнения усилились до такой степени, что ее тело как будто парализовало. Стоило подумать о той ночи, как тут же в памяти всплывали воспоминания. О поисках отдельной каменной постройки рядом с церковью в кромешной тьме. Бывшее здание приюта завтра снесут, а все, что его окружает, закроют забором, за которым обязательно будет дежурить охранник. Шансы проникнуть к постройке внезапно показались ей ничтожными, но она продолжала смотреть вперед на дорогу, не останавливала водителя, не велела разворачиваться, чтобы вернуться на набережную Виктории.

Успокоив дыхание, Китти почувствовала, как в ней окрепла уверенность в своих силах. Ей даже захотелось ехать еще быстрее, чтобы покончить с этим делом как можно скорее. Она посмотрела на часы. Чуть больше одиннадцати. Она заметила, что шофер несколько раз присматривался к ней через зеркало заднего вида, и понимала: он узнал ее и наверняка расскажет приятелям о странной поездке знаменитой женщины из телевизора. Но ей это было совершенно безразлично. Саманта Харпер уже шла за ней по горячим следам, и скоро ее связь со Святой Маргаритой станет известна всем. Она так долго скрывала правду, вот только зачем? Кого она оберегала? Быть может, подсознательно ей хотелось раскрыть свой секрет? Иначе почему ее потянуло посетить такое многолюдное публичное мероприятие, как похороны отца Бенджамина? Сейчас ей оставалось только одно: до того, как все будет уничтожено, выяснить лишь, не совершила ли она ошибки, когда в ту же ночь не вернулась в постройку. Если в Святой Маргарите или ее окрестностях сохранились следы пребывания сестры, ей необходимо знать об этом.

Они уже колесили по узким дорогам в пригороде, когда водитель такси обратился к ней:

– Вы точно знаете, куда направляетесь в Престоне?

– Да. К дальней отсюда окраине этого городка, – ответила Китти, покрутив головой из стороны в сторону, чтобы размять затекшую шею. – Там стоит огромный викторианский дом, бывший приют Святой Маргариты. Его должны снести через несколько дней, а потому, как я полагаю, нам следует искать ограду стройплощадки.

– Не этот ли дом вам нужен?

Китти проследила взглядом за светом фар, поскольку шофер указывал в сторону горизонта. Моросил дождь. Сквозь скрип дворников по лобовому стеклу перед ней возник черный силуэт Святой Маргариты. Как только машина остановилась у ворот, серые облака немного разошлись, и лунный свет упал на когда-то величественный псевдоготический особняк, так часто возникавший в ее памяти на протяжении многих лет. Оказавшись перед ним теперь, она осознала, насколько он в реальности отличался от являвшегося в воспоминаниях образа. У нее возникло чувство, которое, вероятно, испытывает повзрослевший ребенок, посещая когда-то очень сурового дедушку, ныне слабого и находящегося почти при смерти.

– Сколько я вам должна? – Она полезла в сумку, посмотрев на счетчик.

– Вы уверены, что нашли нужное место? – спросил шофер с откровенным сомнением в голосе.

Китти заглянула к себе в бумажник и достала пачку купюр по двадцать фунтов каждая.

– Да, все правильно.

– Вы здесь с кем-то встречаетесь? – Водитель хмуро оглядел здание.

– Да, у меня назначена встреча в отдельной маленькой постройке позади этого дома, – ответила Китти.

– Хотите, чтобы я объехал дом?

– Да, было бы хорошо. Вы очень добры.

Китти откинулась на спинку сиденья, когда они поехали по ухабистому проселку вдоль здания бывшего приюта. Машину подбрасывало и заносило, а пассажирку кидало из стороны в сторону. Пустые рамы выбитых окон словно наблюдали за ней, пока они продвигались вдоль здания. Скоро такси уедет и она останется одна в пустынном месте под холодным моросящим дождем, и будет совершенно беззащитной. Китти закрыла глаза и постаралась вновь восстановить дыхание, протянув руку вбок, чтобы поймать пальцы сестры, образ которой мерещился на сиденье рядом с ней.

– Быть может, вам удастся пробраться внутрь здесь? – спросил таксист, останавливая машину. Скрежет тормозов раздался в тишине ночи. – Похоже на дыру в заборе. А чуть дальше от кладбища горит свет.

Китти открыла глаза. Только теперь в свете фар стала отчетливо видна высокая ограда, возведенная по периметру Святой Маргариты, как и небольшая дыра, проделанная, вероятно, местной ребятней. Сразу за ней тянулись ряды замшелых или поросших плющом надгробий.

– Теперь я найду то, что мне нужно. Я ведь бывала здесь прежде.

– Потом я могу отвезти вас обратно в Лондон. Не по-людски оставлять вас здесь, – сказал шофер. – Мне придется отъехать и купить себе где-нибудь еды, но я вернусь, чтобы забрать вас.

– Спасибо. – Китти испытала огромное облечение, когда он сам предложил ей это. – Я действительно благодарна вам за заботу.

Водитель нажал на кнопку, чтобы разблокировать заднюю дверь, и Китти вышла в ночную тьму. Она плотнее натянула свой джемпер, а плащ завязала на пояс, прежде чем направиться к забору и протиснуться сквозь узкое отверстие в нем. Ей пришлось долго возиться с фонарем, чтобы он наконец дал ей немного света. Затем, в попытке успокоить разыгравшиеся нервы, она закрыла глаза и представила себе лицо сестры, но столько лет спустя воспоминания были смутными.

Как только такси стало отъезжать вниз по проселку, она решилась двигаться вперед, не обращая внимания на волнение, от которого резало внизу живота. Покрытый туманом погост, казалось, ожил с ее приближением, ночные звуки доносились из черных пустот, куда не мог дотянуться слабый свет фонарика. Земля хрустела от пожухлых прошлогодних листьев у нее под ногами, и напуганное мелкое зверье начало разбегаться. Шелест пронесся по деревьям вокруг, когда белки и устроившиеся на ночлег птицы устремились прочь в более спокойное место. Китти направила луч фонарика на надгробия. Отполированный мрамор покрывали нежные эпитафии для сестер милосердия, умерших, исполнив свой монашеский долг, в Святой Маргарите. Умиротворяющая сторона смерти: упокоилась, но не была забыта. Китти двинулась дальше как можно быстрее. Дорожка, покрытая ковром из смерзшихся листьев, оказалась очень неровной, а дальше ей пришлось прокладывать путь в лабиринте между могилами.

Все они уже были вскрыты, останки отвезли куда-то для перезахоронения, а ямы засыпали песком и мелкими булыжниками. Китти, проходя мимо них, гадала, далеко ли она от того места, где похоронили сестру. Ведь если они все-таки убили ее, то отчет о перезахоронениях свидетельствовал, что она не была погребена как положено, а тогда где же, черт побери, они спрятали ее тело? Если же не убили, могла она до сих пор быть жива? В таком случае Китти явно рехнулась, полагая, что ее сестра по-прежнему могла обитать здесь.

Она с трудом продолжила путь, несколько раз споткнувшись: бугры и ямы стали все чаще попадаться под ногами. Надгробия мельчали по мере ее продвижения в глубь кладбища, постепенно превратившись в простые необработанные камни, на которых гравер вывел лишь имена и даты. Сара Джонсон. Январь 1928 – апрель 1950. Ей исполнилось всего двадцать два, когда она умерла, отметила про себя Китти, и почти тут же ее нога неожиданно запуталась в сплетении корней колючего кустарника. Она посветил фонариком, чтобы освободить ступню. «Эмма Локвуд. Июль 1942 – декабрь 1961» – прочитала она на поваленном кресте. Девятнадцать лет. На многих могильных холмиках форменные надгробия отсутствовали вообще. Чуть возвышались лишь небольшие деревянные кресты, у которых прежде четкие концы осыпались от ветхости. «Клара Локвуд, младенец. Декабрь 1961» – гласила надпись на серой каменной плите чуть впереди. Кэтрин Хендерсон. Февраль 1942 – июль 1957. Китти пыталась полностью сосредоточиться на своей цели, но в голове невольно запульсировала кровь при мысли об этой девочке. Всего пятнадцать лет. Организм еще не готов к деторождению. Скорее всего, она умирала в ужасающей агонии на койке лазарета Святой Маргариты.

Она продолжила идти к свету на самом дальнем краю погоста. Вдруг залаяла собака, Китти вздрогнула, с трудом справляясь с шоком, вызванным неожиданным звуком, донесшимся из окружавшей ее ночной темноты. Опустившись на крупный кусок камня, она глубоко вдохнула холодный воздух и сунула руки в карманы, потому что они уже начали неметь. Фонарик лежал на земле там, где она выронила его. Клара Джонс, Пенни Фрост, Нэнси Уэбб. И никаких поэтических эпитафий не нашлось для этих несчастных душ.

Смутные шумы вокруг нее стали немного громче, напоминая шепот голосов среди деревьев. Закрыв уши ладонями, Китти услышала стук своего сердца. В ее воображении возник образ молодой матери и ее младенца, брошенных вместе в дешевый гроб и наспех опущенных в яму. Даже с прикрытыми ушами она различала оханье и жалобы на жизнь усталого могильщика, засыпавшего яму землей. Эту часть погоста никто и никогда не посещал. Ей стало дурно, когда она подумала о забытых душах тех, кто упокоился здесь в самом грубом подобии могил, по которым могли случайно топтаться посторонние люди, но не навещаемых родственниками, однажды навсегда бросившими девушек у ворот приюта.

Она резко вернулась к реальности, когда собака снова залилась лаем, подняла взгляд и как будто различила тени, мелькавшие между деревьями. Постепенно нарастало ощущение, что за ней кто-то наблюдает. Если бы Эльвира была здесь, она бы дождалась приближения Китти, чтобы взять ее за руку, незаметно для возможных свидетелей. Ей необходимо встать и двинуться дальше. Чем дальше она пройдет, тем выше будут шансы найти сестру.

Со стоном она дотянулась до фонарика, а потом усилием воли заставила себя подняться с камня и пошла вперед, а пес вновь огласил ночь лаем. Она старалась не думать о том, что перед ней может внезапно появиться крупная собака, что животное может напапасть на нее, сбить с ног и впиться зубами в ее холодную как лед кожу.

Но ее подстерегала и другая неожиданность. В темноте она наткнулась на невысокую ограду из металлической сетки – дополнительную меру предосторожности строителей. Сотрясенная сетка задребезжала слишком громко среди окружавшей Китти тишины. Она ухватилась за нее и пошла вдоль, используя верхнюю перекладину в качестве ориентира, проводя онемевшими пальцами по проволоке, и так она двигалась до тех пор, пока уставшие ноги почти перестали держать ее. Собака затихла, а свет в отдалении теперь полностью померк. Если она сейчас пойдет вдоль забора обратно, то вновь окажется на кладбище, а потом вернется к своему такси и будет в полной безопасности. Но только к чему это приведет? К возвращению домой? К еще более глубокому отчаянию? Нет, она продолжит идти вперед и лучше умрет здесь, чем вернется после безуспешных поисков сестры.

– Эй, есть здесь кто-нибудь? – выкрикнула она дрожавшим от холода голосом.

По-прежнему используя ограду для поддержания равновесия и верного направления, она шла все дальше, замерзшая настолько, что перестала ощущать боль от царапин и порезов, нанесенных колючими кустами, на которые то и дело натыкалась.

А затем Китти угодила в достаточно глубокую яму и рухнула навзничь, горячая и острая боль резко пронзила ее ногу. Она вскрикнула и перевернулась на спину. Лежала неподвижно, неспособная даже пошевелится, глядя на луну, дожидаясь, чтобы боль ослабла.

Сквозь стук пульса в ушах она услышала шаги, приближавшиеся к ней, поначалу очень тихие, а чуть позже громко захрустевшие по заледенелой земле. Кто-то остановился рядом с ней. Эльвира присела на корточки и погладила сестру по волосам.

«Смотри, – сказала она, указывая маленькой ручонкой, затянутой тканью коричневого балахона. – Это здесь».

Примерно в двадцати футах от нее стояла дворовая постройка, знакомая Китти по ее снам. Она заставила себя подняться сначала на четвереньки, потом выпрямилась и снова пошла прямо к каменному домику.

Глава 22

5 февраля 2017 года, воскресенье

– Так ты собираешься снова приехать или нет? – доносился мужской голос из трубки мобильного телефона.

Сэм все еще сидела в машине рядом с домом престарелых «Грейсуэлл», борясь с желанием позволить Святой Маргарите навсегда исчезнуть и больше не вмешиваться в это дело. Ей это тяжело давалось. Она ощущала боль и в теле, и в голове, поскольку приходилось двигаться в слишком разных направлениях чуть ли не одновременно.

– Кто это? – Она достала бутылочку с водой из сумки.

– Обалдеть, как быстро ты меня забыла! Это я, Энди.

Энди? Какой еще Энди, черт побери?

– Энди со стройплощадки.

– О боже! Энди! Извини, мне очень жаль, что не узнала. – Сэм посмотрела на часы. – Мы собирались встретиться с тобой в десять, верно? Но у меня выдался дьявольски тяжелый денек. – Она бросила взгляд на свое лицо в зеркале заднего вида и вздохнула.

– Тогда тебе точно пойдет на пользу обещанная выпивка со мной.

Когда она приехала, Энди сидел в углу ярко освещенного зала паба «Уэзерспунз», который выбрал для встречи. И хотя она сразу почувствовала наступающий приступ мигрени, как только ступила на покрытый пятнами синий ковер, ей понравилось одно: здесь она не рисковала столкнуться ни с одним из предельно разборчивых приятелей Бена. Ей было совершенно ни к чему давать ему повод подозревать, что она завела роман.

– Все в порядке? – спросил Энди, не вставая с места при ее приближении к столику.

– Да, все путем, спасибо. А у тебя? – Сэм не слишком ловко взобралась на высокий стул рядом с ним.

– Да тоже вроде бы. – Он одним глотком допил остатки своей пинты пива.

– Выпьешь еще? – Она полезла в сумку за кошельком.

– Да, если угостишь. Я бы пропустил еще кружечку «Стеллы».

Подойдя к стойке бара, Сэм вдруг ощутила такую тоску по Бену, что чувство было даже болезненным, как удар ниже пояса. Посещение паба напомнило об их первом свидании в коктейль-баре на Клэпэм-Хай-стрит, где они попробовали по порядку все напитки, значившиеся в меню, пока управляющий буквально не выпроводил их на улицу. Бен купил по такому поводу новую рубашку, забыв снять с нее магазинный ярлык, а когда она вошла в бар, он так стремительно вскочил с места, что ударился головой о балку, чуть не отправив себя самого в нокаут. Сэм уговорила бармена дать им целлофановый пакет со льдом, после чего они провели более четырех часов, обмениваясь историями из своих жизней и с такой страстью обнимаясь, что очень скоро остальным посетителям не захотелось больше ни пить, ни закусывать, и зал быстро опустел. С того времени и по сей день она не хотела встречаться больше ни с кем. Она полюбила Бена сильнее, чем когда-либо прежде любила других мужчин, но сегодня их отношения настолько испортились, они друг другу столько наговорили гадостей, поскольку оба стали несчастливы, что, казалось, у них больше не осталось никакой надежды на совместное будущее. «Почему люди расстаются друг с другом? – подумала она, пока платила за пиво. – Почему уходят? Продолжать совместную жизнь с кем-то, кто видел тебя с самой дурной стороны, а потом начал попрекать тебя этим, разрушительно для души».

– Сэм! – раздался знакомый голос у нее за спиной, и на секунду у нее замерло сердце.

Ей показалось, что это Бен. Но затем она повернулась и увидела перед собой Фреда, державшего в руке кружку, с ослепительно сияющей улыбкой.

– О, привет, Фред, как поживаешь? – Сэм посмотрела на компанию, собравшуюся вместе с ним за столом.

Перед каждым стояла кружка, и они все без умолку разговаривали, перебивая друг друга.

– У меня полный порядок. Я здесь праздную кое-что, – ответил Фред и обернулся к приятелям, жестом показывая им не кричать так громко.

– Даже так? – сказала Сэм, бросив взгляд на Энди. – И что же ты празднуешь?

– Я сегодня занял третье место на чемпионате страны по боулдерингу, – с гордостью ответил Фред, и стало заметно, что он уже немного пьян.

– Это просто фантастика! Ты молодец, Фред.

– Не хочешь присоединиться к нам? – спросил он, глядя на нее с неприкрытой нежностью.

– Спасибо, но не могу. Я здесь со своим информатором. Увидимся завтра.

И когда она повернулась, чтобы дойти до столика, за которым сидел Энди, почувствовала, как Фред провожает ее взглядом.

– Будем здоровы! – произнес нечто вроде тоста Энди, увидев перед собой принесенную ею кружку пива.

Сэм села напротив него и неуклюже попыталась улыбнуться. Он был огромным, похожим на тех рослых и широкоплечих парней, которые разъезжают по скоростным магистралям на мощных мотоциклах типа «Харли-Дэвидсон». Когда он брался за кружку пива обеими руками, она выглядела в них как стопка водки. А его кожаный пиджак на спинке стула полами почти касался ковра. От него пахло дезодорантом и табачным дымом. Когда он начинал говорить, то склонялся к Сэм чуть ближе, чем это было необходимо.

– Итак, расскажи, как прошел остаток твоего рабочего дня? – Сэм потягивала диетическую кока-колу.

– Да все одно и то же, обычная хреновина. А у тебя?

– У меня та же история, скука, – ответила Сэм, хотя говорила заведомую ложь.

Она потому так хорошо справлялась со своей профессией, что любила ее. Прежде ей доводилось работать там, где от тоски она постоянно смотрела на часы, ощущая, словно ее жизнь утекает как песок между пальцами. Туда она больше никогда не вернется.

– Чем же ты занята? Приходится много бегать? – спросил Энди, повышая голос, чтобы перекричать музыку, зазвучавшую вдруг из динамиков в зале.

– Сейчас не слишком много. У меня маленькая дочь, и мы с ней временно живем у моей бабушки, чтобы составить старушке компанию.

– Понимаю. А твой дед? Уже скончался, надо полагать?

– Увы, да. Он умер.

Над их столиком нависло неловкое молчание. Энди сделал большой глоток своего лагера. Сэм всегда сердилась на Бена за то, что он каждый вечер убегал на часок, чтобы попить пива. Внезапно ей захотелось плакать. Зачем она вообще пришла сюда? Ей следовало отправиться домой, причем немедленно.

– Ты нашла монахиню, которую разыскивала?

Сэм поставила стакан на стол.

– Да, нашла. Спасибо тебе за помощь.

– Не за что. Я буду очень рад, когда они снесут этот дом к чертовой матери, а я смогу наконец убраться оттуда. Меня тошнит оттого, что все кому не лень помыкают мной.

Его мобильный телефон зазвонил. Он поднял его, посмотрел на определившийся номер и отклонил вызов.

– Пошел к дьяволу! – коротко выругался он.

– В чем дело? – поинтересовалась Сэм.

– Меня ждет очередная бессмысленная выволочка от начальства, когда я вернусь на стройплощадку и прослушаю сообщения на автоответчике. – Он достал зажигалку «Зиппо» и принялся щелкать крышкой, то открывая, то закрывая ее. – Не хочешь запалить самокрутку?

– Спасибо, не надо. Так на какой срок первоначально намечался снос здания Святой Маргариты?

– Должны были снести еще четыре месяца назад. Задержка обошлась им почти в миллион. – Он вынул из кармана пачку табака.

– Боже милостивый! И что же? Все из-за расследования?

– Точно. Оно заняло много времени, потому как останки священника обнаружили в канализационной системе. – Энди стал щепотками выкладывать табак на самокруточную бумагу.

– Любопытно, как он там оказался, – сказала Сэм, заметив, что Фред продолжает наблюдать за ней из противоположного угла зала.

Энди после паузы пожал плечами.

– Кто знает? Подземелье этого дома – какой-то лабиринт, как в кроличьих норах. У меня порой мурашки от него бегут по спине. И он магнитом притягивает к себе всех окрестных бродяг и беспризорников. Невозможно избавиться от всех сразу. В отдельно стоящей постройке уже несколько месяцев назад поселился какой-то бездомный. Я все время выгоняю его, но он упрямо возвращается. – Энди опустошил свою кружку.

– Еще кружку? По-моему, я должна тебе как минимум две, если не ошибаюсь, – предложила Сэм.

– Не откажусь. Мне всего лишь надо добраться до своей сторожки. – Он пристально посмотрел на нее, заставив почувствовать себя не совсем уютно.

Сэм вернулась от стойки бара с кружкой пива и стаканчиком виски, для усиления эффекта. Ей начало казаться, что встреча с Энди может в итоге все же стать полезной.

– Вот, угощайся.

– Будем! – И он опрокинул в себя виски в один заход.

– Значит, ты тоже ощутил, что вокруг того места постоянно бродят призраки? – спросила Сэм.

Энди невесело рассмеялся.

– Я бы выразился нецензурно, но тебе скажу так: даже выйти на бывшее кладбище ночью приятно после посещения этого дома.

– И все-таки у тебя есть догадки, почему он оказался в канализации? – Сэм ухватила выбившийся локон своих длинных рыжих волос и завязала его в узелок.

– Тут остается только гадать на кофейной гуще, – ответил Энди, взявшись за пиво. – Чем скорее то место сровняют с землей, тем лучше. – Он бросил взгляд на ее стакан. – Ты не хочешь выпить что-то покрепче?

– С удовольствием. – Сэм заметила связку ключей, которую он выложил на столик. – Угости меня бокалом белого вина, пожалуйста.

Энди взял свой бумажник и направился к стойке бара. Как только он повернулся к ней спиной, Сэм схватила ключи и начала перебирать их, спрятав под стол. Их было всего три: один явно ключ от автомобиля, второй мог подойти для навесного замка и только третий предназначался для сторожки Энди. Она торопливо сняла его с кольца. Когда закончит, бросит его на пол в сторожке, и если повезет, он решит, что сам случайно обронил его. Она подняла взгляд и увидела, как он возвращается. Ключ успела сунуть под свою сумку.

– Вот твое вино, – сказал он и расплескал половину бокала на стол. – Ох, ты ж! Извини.

– Не проблема. – Сэм отхлебнула вино, на вкус напоминавшее кислоту для аккумулятора. Ей необходимо было выпить для храбрости. Она надеялась, что собака окажется на цепи, в противном случае ее ждет неудача.

– А твой возлюбленный не злится, если ты встречаешься с незнакомыми мужчинами? – Энди положил ладонь поверх руки Сэм.

Потребовалась вся сила воли, чтобы Сэм не отдернула ее.

– Он не может ревновать к тому, о чем не знает.

– Значит, ты меня поцелуешь? – Он опустошил свою кружку и снова пристально посмотрел на нее.

– Конечно. Мне только нужно сначала поехать кое-куда и закончить дела. Мы можем с тобой снова встретиться здесь же через полчаса? – Она имитировала подобие улыбки.

– Что? Почему? – резко спросил Энди.

– Я должна заскочить домой и захватить некоторые материалы на завтра. Не знаю, где и как мы с тобой закончим сегодняшнюю ночь, но если все необходимое будет при мне, я смогу утром отправиться прямо на работу. – Она поднялась, уже пряча ключ в зажатом кулаке.

– А, ну тогда все путем! – У него сразу же поднялось настроение. – Как говорится, мы встретимся на пирсе[12].

– Точно, – подвела черту Сэм.

Глава 23