– Вы могли упомянуть еще кое-что… – Стэндлинг снял очки, вытер их о низ рубашки перед тем, как снова надеть, поправил дужки. – Гэвин Эрридж. Вам знакомо это имя?

Она все еще смотрела на обвитую плющом панель, постукивая пальцами по ямочке между ключиц.

Стэндлинг бросил взгляд на меня, потом снова на Эйлсу.

– Гэвин Эрридж тренировал детскую команду по регби, «Воины Кента», в Танбридж-Уэллсе. Мать Тома заявила, что вы с мистером Эрриджем стали близки, и он подтвердил ее слова о том, что обнаружение Томом вашей сексуальной связи стало причиной отъезда из Кента.

Эйлса скорчила гримасу и дернула плечом. Ее лицо ничего не выражало, все мышцы были расслаблены.

У меня же живот сжался так, словно в него врезали коленом.

– Это и была та самая большая тайна о Кенте? – спросила я. – Вы поэтому переехали?

Она бросила взгляд на меня.

– Это было сто лет назад. Теперь это не имеет значения.

– Вот тебе и дружба, – заметила я. – Оказывается, ты столько всего от меня скрывала.

Казалось, Стэндлинг только сейчас заметил кекс который я для него подогрела и намазала маслом. Он откусил маленький кусочек, затем снова положил на блюдце и отодвинул. Кекс уже остыл.

– Еще одна свидетельница представила более свежие доказательства того, что вы, возможно, хотели избавиться от мужа.

Стэндлинг достал лист формата А4 из пластиковой папки, положил на стол и развернул так, чтобы Эйлсе было удобнее.

Она сжала его пальцами и принялась читать. Я наблюдала за каплей, катившейся вниз по окну.

– Пиппа, – в конце концов объявила Эйлса. – Да.

– Как видите, она заявляет, что у мистера Тилсона перед смертью имелись подозрения насчет интимных отношений между вами и Рики Эддисоном, ее мужем. Том обсуждал с ней это по телефону вечером семнадцатого июля, а потом лично, у бассейна в Сомерсете, восемнадцатого июля. Пиппа Джоунс утверждает, что верила в невиновность мистера Эддисона – он уверял ее, что ничего не было, и верила до прошлой недели, пока не нашла сообщения у него в телефоне. Она предъявила их ему и, – Стэндлинг достал еще один лист из папки, – он с неохотой подтвердил, что у вас была связь.

Теперь все вставало на свои места, как это бывает с чем-то тонким или острым, например, ключом, входящим в замок, или ножом в подставку. Эйлса все это скрывала от меня. Сад Рики. Ее таинственные исчезновения. Том искал жену у меня. Ее вина была похожа на тяжелый предмет с острыми краями – типа оконного стекла.

– Почему? – только и смогла я выдавить из себя.

– О боже, Верити. Не смотрите на меня так. Неужели вы на самом деле так удивлены?

Стэндлинг тяжело вздохнул. Вздох получился долгим, и он смог остановить его только безрадостной улыбкой.

– Мистер Эддисон очень четко заявил, что с его точки зрения это была легкая интрижка, но вы к их связи относились серьезно. Ничто из этого не является доказательством. Я разговаривал с Грейнджером, и он, как и я, до сих пор считает, что защита должна делать упор на простую ошибку. Если вам больше нечего добавить. Или, может, вы еще что-то предложите, или кого-нибудь, – он говорил просто и понятно, пытаясь вовлечь ее в разговор.

Эйлса закусила губу и опустила глаза. Потом она подняла голову и впервые за несколько минут повернулась к Стэндлингу. У нее в глазах была мольба, она казалась такой ранимой, что мне хотелось броситься на ее защиту.

– В тот день в доме была Далила, – сообщила я. – Никто о ней не вспомнил.

Я думала, что он не обращает на меня внимания. Но он сказал:

– В доме в тот день появлялись и другие люди.

– Включая меня, – вставила я.

Казалось, никто из них не заметил моих слов.

Стэндлинг снова уставился на лежащую на столе папку. Он уже закрыл ее, а теперь выравнивал края, чтобы листы не торчали.

– Прокуратура попросила небольшую отсрочку, – сообщил Стэндлинг. – Хотят допросить еще одного свидетеля. – Он говорил короткими предложениями – так перечисляют пункты из списка. Вероятно, чтобы фразы звучали по-деловому. – На этот раз все будет иначе. Свидетель не будет давать письменных показаний, потому что он несовершеннолетний. Есть специальное руководство по работе с жертвами и свидетелями с особыми потребностями, например детьми, жертвами сексуального насилия, людьми с психическими расстройствами. С ним, конечно, будут говорить в присутствии взрослого человека. В данном случае прокуратура предлагает бабушку, миссис Сесилию Тилсон.

Эйлса уставилась на него.

– Макс.

Стэндлинг кивнул.

Я так старалась не думать о Максе. Я почувствовала боль в груди, словно ее сильно сжали.

– А вы знаете, почему они хотят с ним поговорить? – спросила Эйлса и тихо заплакала.

Стэндлинг снова посмотрел на нее долгим взглядом.

– Пока нет. Не знаю.

Глава 26

Розовый джемпер Фейт.
Confession, сущ. – признание: раскрытие какой-либо информации, чего-либо, что воспринимается другими как унижающее или вызывающее предубеждение по отношении к человеку, который признается; сообщение другим людям или подтверждение собственной вины, неправильного действия, совершенного преступления, слабости и т. д.
Она поднялась в свою комнату, комнату Фейт, пока я провожала Стэндлинга. Я услышала, как захлопнулась дверь. Несколько минут я постояла в прихожей в раздумьях, потом пошла в кабинет отца, взяла последние коробки с бумагами и выбросила их в мусорный контейнер. Наконец стал виден письменный стол – он больше не был завален бумажками, но его покрывал слой пыли. Я нашла бутылку с чистящим средством и хорошенько его протерла, а потом отодвинула к одной из стен, чтобы освободить место. Поставила перед ним два стула. Все заняло меньше получаса. Поразительно, как быстро можно навести порядок, если постараться. У меня было мало времени. Скоро нужно забирать Макса. А до этого мне требовалось еще кое-что выяснить.

Я пошла наверх и постучалась.

Тишина.

Я снова постучалась.

– Это я. Я думаю, что нам следует поговорить.

– Я знаю.

Я попыталась открыть дверь, но она не поддалась – под ней застрял рукав розового джемпера. Я продолжала толкать и, наконец, смогла ее открыть, свитер утянуло в сторону. На ковре стояли коробки и мешки. За последние несколько недель Эйлса освободила каждый ящик каждого шкафа.

Она сидела на кровати, скрестив ноги, и смотрела в окно. Я остановилась в дверях, но она будто не осознавала моего присутствия. Так что я взяла стул, прошла через разбросанные вещи и поставила его рядом с кроватью.

Я оказалась совсем близко, но она все равно так и не повернула голову.

– Фейт? – спросила я. – С тобой все в порядке?

Последовало долгое молчание. Ветер швырнул в окно пригоршню дождя.

– Убийство, – произнесла она. – Это слово звучит так ужасно. Но когда ты знаешь, что случилось… В смысле, когда ты знаешь человека, ничто из того, что он делает, не кажется плохим.

На секунду я потеряла ориентацию в пространстве – меня сбило с толку то, как она смотрела в сад. Казалось, она смотрела сквозь дождь, в темноту, под кусты ежевики, среди муравьев, червей и мокриц. Я склонилась вперед, поставила локти на кровать и приблизилась к Эйлсе так близко, как только осмелилась.

– Думаю, в какой-то момент этого может хотеться, – сказала я. – Но это может оказаться ужасной ошибкой, о которой будешь жалеть всю оставшуюся жизнь.

Она взялась за стеганое покрывало, стала дергать за нитки, создававшие витиеватый узор, – дырочки на месте ниток были похожи на крошечные следы зубов.

– Фейт, все будет в порядке, – сказала я. – Мы позаботимся об этом.

Она подняла голову, и я увидела ее миндалевидные глаза с приподнятыми вверх уголками, морщинки, растрепанные волосы, губы.

– Эйлса, – поправила она меня. – Вы назвали меня Фейт и не первый раз.

– Правда?

– Да. И раньше называли.

– Неужели? – Я попыталась рассмеяться. – Просто ты напоминаешь мне ее. И сидишь на ее кровати, в окружении ее вещей.

Эйлса посмотрела на разбросанные по полу вещи.

– Я искала перчатки, а потом… Здесь столько всего. – Она вздохнула, слегка повернулась, чтобы прислониться к зеркалу, положила руки за голову и откинулась назад. – Том всегда думал, что вы держите ее здесь взаперти или что она мертва. Что вы убили ее и похоронили в саду. Нет, нет! – Она взмахнула руками. – Конечно, теперь, когда я вас так хорошо знаю, я в это не верю. На самом деле никогда не верила. – Она сделала движение рукой, словно пыталась охватить всю комнату. – Но, Верити, здесь все: одежда, косметика, телефон. Даже ее паспорт.

Я сделала глубокий вдох и почувствовала, как воздух давит на грудь.

– Старый телефон. Старый паспорт. Все используют родительский дом, как свалку.

Эйлса продолжала смотреть на меня, и я видела сомнение у нее в глазах. Я ее не виню. У нас обеих были секреты – у нее-то точно, все эти любовники. Я думала о Томе, а она – о Фейт. Мы, так сказать, сидели по разные стороны стола, друг напротив друга и задавались вопросами. Но тем не менее мы поладили. Презумпция невиновности. Смягчающие обстоятельства. Частичное оправдание.

Когда-то давно Фейт вырезала свои инициалы на изголовье кровати, потом его перекрашивали, но до сих пор можно было разглядеть очертания букв. Я провела по ним пальцем. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как падает пыль.

– Том был прав, – сказала я. – Она мертва.

– Что? – Эйлса с трудом открыла рот.

– Она погибла, – сообщила я. – Обычное дело: несчастный случай. Во всяком случае к такому выводу в итоге пришла полиция. Это произошло в тот день, когда мы поругались: она заявила, что уезжает, никогда не вернется, и вылетела из дома, хлопнув дверью. Я решила ее догнать, поговорить, извиниться, но когда я добралась до станции, оказалось уже слишком поздно. Было темно, шел дождь, на платформе толпа. Никто не видел, что произошло. Может, споткнулась или поскользнулась. Она в тот момент разговаривала по телефону… Полиция… Они были очень добры ко мне. Сказали, что она умерла мгновенно.

– Верити! – Эйлса пододвинулась к краю кровати, чтобы спустить ноги на пол. – Почему вы ничего не сказали?

Я снова почувствовала давление в груди.

– Стараюсь об этом не думать. Так я чувствую себя не такой одинокой.

– Но, Верити, вы не одиноки. – Она смотрела на меня круглыми и грустными глазами. – У вас есть я. Мы. Мы теперь ваша семья. – Голос ее дрогнул, на глубоко вздохнула, и вздох походила на судорогу. – Черт побери! Что мы будем делать?

Те части меня, на которые я полагалась и опиралась, рушились. Меня захлестнула горячая волна любви к Фейт, к потерянному ребенку, к Эйлсе, но больше всего к Максу.

Должно быть, я произнесла его имя вслух, оно вылетело из меня как плач, как крик, потому что Эйлса наклонилась ко мне.

– Я знаю, – сказала она. – Мой дорогой мальчик.

Какое-то время мы сидели в молчании. Я задумалась, не начать ли мне говорить, направлять ее, но Эйлса молитвенно сложила руки и прижала кончики пальцев к губам.

– Вы знали с самого начала? Вы догадались?

Я кивнула.

– У меня были сильные подозрения, – призналась я.

– И именно поэтому вы сохранили перчатки?

– Я подобрала их в тот день. И хранила их, потому что считала уликой.

– Это их отсутствие стало основанием для подозрений. Это одно из первых подозрений – что я их спрятала. Но если бы вы признались раньше, объяснили, что украли их…

Тут до нее дошло, и она покачала головой.

– Вот именно. Они бы провели экспертизу. Самый простой тест различает ДНК мужчины и женщины.

– Я надеялась, что это я виновата. То есть они мне это повторяли снова и снова… Я была уверена, что надевала перчатки, когда резала лук, но не помнила, что выходила в сад за зеленью. Я надеялась, что выходила. На автопилоте. Только не за кориандром. За петрушкой? Фенхелем? Не помнила, но надеялась.

– Я тоже надеялась.

– Он думал, что ненавидит отца. Но это не так.

– Он ребенок, – заметила я.

– Он не хотел переезжать. Это моя вина. Я должна была прислушаться. Столько перемен – и он во всем винил Тома. А потом еще ваша записка. – Она посмотрела на меня, нахмурившись. – Что вы там написали? Я даже не помню сейчас. «Избавьтесь от Тома»?

Я вонзила ногти в ладони.

– Записка предназначалась тебе, а не ему. Но лучше бы я ее не писала.

Эйлса смотрела на меня так, словно я несла полную ответственность за случившееся. У меня горели глаза. Я потерла их, вытерла щеки. Достаточно вины.

– Если бы ты только не привезла болиголов из Сомерсета… – сказала я. – Тогда у него бы не было средства.

Эйлса снова нахмурилась, но на этот раз больше от удивления.

– Что вы хотите сказать?

– Если бы ты не выкопала болиголов в Сомерсете и не привезла с собой, то… – Я пожала плечами. – Ничего и не случилось бы.

– Но, Верити, вы же знаете, что он не так попал в наш сад.

– А как же?

Я почувствовала, каким будет ответ еще до того, как Эйлса повернула голову и выглянула в окно. Она смотрела сквозь дождь на заросли.

– Вон оттуда. Оттуда, с вашей стороны. Он прополз под забором. Всего одно маленькое растение. Том был прав: в вашем саду скрываются тайны и смерть, но только не такие, как он думал.

Я была потрясена и не боюсь в этом признаваться. Эта информация на несколько минут выбила меня из колеи. Но может, и хорошо, потому что я взяла себя в руки, вспомнив, что должна сделать.

– Бедняга Макс, – вздохнула я. – Я не могу представить, как он это выдержит.

Эйлса снова стала дергать нитки из стеганого покрывала.

– Я позвоню Стэндлингу и посоветуюсь с ним, – объявила она. – Что вы думаете?

– Думаю, что Стэндлинг уже и сам догадался.

– Но ведь Макса не посадят в тюрьму, правда? Они поймут. Он не хотел. Он же ребенок.

Время пришло. Нужно было действовать очень осторожно. Я вздохнула.

– Я думаю, Макс даже не понимает, что сделал. Я уверена, что его подсознание это заблокировало, – я медленно произносила заранее отрепетированные фразы. – Жаль, что они вообще собираются с ним беседовать. Мне хотелось бы этого избежать.

– Да, – робко произнесла Эйлса. – Я понимаю. Но я уверена, что они не будут с ним жестоки. Он же неплохой мальчик. Он замечательный мальчик. Он просто ошибся, вот и все. Он не убийца. Его не посадят в тюрьму.

Я промолчала. Специально не отвечала. Эйлса судорожно сжимала руки.

– Мы все начнем сначала. Переедем на новое место, где никто ничего не знает.

Я кивнула. Я знала, что так и будет.

– Даже не могу представить, как ему будет тяжело, – наконец сказала я. – Он этого не переживет, никогда не оправится от случившегося. Его жизнь никогда не будет прежней.

– С ним поработает психотерапевт. Конечно, они в первую очередь пригласят психотерапевта.

– Хотелось бы мне быть такой же уверенной, как ты, что суд отнесется ко всему с пониманием. Я все время вспоминаю Центр социальной помощи семье и детям, какой он мрачный.

– Вы считаете, что его отдадут под опеку?

Я посмотрела ей в глаза.

– Я думаю, что его заберут.

– Посадят в камеру? В тюрьму?

– Если не ошибаюсь, это называется дисциплинарный исправительный центр.

– О, Верити! – Это прозвучало как плач. – Что мы можем сделать?

Я встала.

– Ты права. Мы ничего не можем сделать. Пойду позвоню Стэндлингу.

Я наступала на вещи Фейт, зацепилась ногой за ее розовый джемпер. Остановилась в дверях.

– Если только… – снова открыла рот я.

– Если только что?

Я пристально посмотрела на нее. Она была такой же, как Фейт. Даже после всего случившегося она могла говорить о переезде. Она точно так же меня предавала.

– Если только ты не изменишь свое заявление, – спокойно сказала я.

Эйлса плотно сжала губы и смотрела куда-то вдаль. Ее словно не было в комнате – мыслями она находилась где-то в другом месте, и я на мгновение засомневалась, слышала ли она меня. Поза ее оставалась неподвижной, но мысли крутились в голове почти осязаемо – я поняла, что она прекрасно меня слышала.

Эпилог

Макс.
Resolution, сущ. – решение, резолюция; действие или обдуманное намерение сделать что-либо, заключение, вывод из чего-либо; то, что принято в результате обсуждения, постановление.
Я пошла прогуляться с Моди по парку и сейчас сижу на скамье на самом верху склона, спускающегося к пруду. Именно здесь мы сидели вместе с Эйлсой в тот день, когда она впервые рассказала мне о последних минутах жизни Тома, и когда я впервые придумала план. Похолодало, наступила зима, листья с деревьев облетели, хотя некоторые еще держатся, словно цепляются за жизнь. На мне темно-красная куртка и черный шарф. От них пахнет духами: лилия и гранат. Это ее запах. Скамья влажная, хотя я и вытерла ее перчаткой, и влага начинает проникать сквозь брюки.

Я здесь ненадолго. Вышла на несколько минут раньше, вот и все – встречаю Макса с электрички. Он сегодня ездил в Стритем на занятия в «Клуб магов» – я нашла его. Выходя из поезда, он будет упражняться в каком-нибудь трюке с маленькой веревочкой, голова его будет опущена. Но я предвкушаю момент, когда он заметит меня и Моди, поджидающих его наверху лестницы. Он улыбнется и побежит нам навстречу. Насколько он счастливее в эти дни!

Стэндлинг считает, что при хорошем поведении Эйлса выйдет на свободу через десять лет. Это хорошо. Это даст мне достаточно времени. Мы регулярно ее навещаем, мы с Максом, – достаточно часто, чтобы поддерживать связь, но так, чтобы никто не чувствовал себя зависимым. Я наслаждаюсь контролем. Теперь мне разрешают свидания – у меня появилось удостоверение личности с фотографией. Временное водительское удостоверение. Когда – если! – я сдам все экзамены, то мы с Максом как-нибудь приедем на машине. (Теперь я пользуюсь ее «фиатом».) Она в хорошем настроении. Во время последнего свидания сказала нам, что изучает итальянский, а благодаря работе в саду может вступить в Королевское общество садоводов и получить соответствующую лицензию, «так что Далила может засунуть свою себе в задницу». Она благодарна мне и не подозревает, что я ее предала. Каждый раз она говорит мне, как рада, что не Макс, а она сидит в тюрьме, и снова благодарит меня за то, что я обеспечила ему такой замечательный дом.

– Я не знаю, что бы я делала без вас, – говорит она. – Вы буквально спасли мне жизнь.

И в эти дни она действительно так думает. Она говорит, что я – член семьи, и это кажется правдой.

Иногда мы с Максом сталкиваемся с Сесилией Тилсон и девочками. Недалеко от тюрьмы есть кафе, в котором мы любим посидеть. Сесилия, «эта сука, мать Тома», оказалась милашкой – если узнать ее поближе. Да, она, конечно, импозантная дама, ужасный сноб, но интеллектуалка. Мы с ней неплохо ладим – нашли общие интересы: кроссворды, итальянское Возрождение и романы Энн Пэтчетт. Она разрешает Мелиссе и Беа иногда ночевать у меня – когда они приезжают встретиться с подружками, хотя потребовала, чтобы ей вначале позволили осмотреть «дом, где все вверх дном», как говорит про него Беа. И это стало поводом для последней, очень большой зачистки. Помочь пришли Сью и Мэйв, и даже Боб. Стандарты Сесилии выше моих, и она прислала мастера починить лестницу и крышу, но оценила мои усилия и поняла, что я ставлю детей на первое место. Она одобрила все, что я сделала в папином кабинете, «берлоге Макса», там даже стоит его игровая приставка. И еще стол для настольного тенниса. Это была очень удачная находка. Кто-то бросил этот стол перед домом на Ритердон-роуд. Я убедила тренеров футбольной команды Макса притащить его ко мне.

Я быстро поняла, что Тома убил Макс. Потому что в отличие от всех остальных я искренне интересовалась его делами. Я знала, как сильно он ненавидел отца. Эйлса была слишком занята своими собственными драмами, флиртом и развлечениями. Мне потребовалось некоторое время, чтобы придумать, как действовать так, чтобы оказываться на ход впереди. Главное – не привлекать внимание к Максу. Одного моего слова было достаточно, чтобы Эйлсу отпустили. Мне требовалось только отдать полиции перчатки. Я думала, что дело прекратят – если и не полиция, то присяжные посчитают, что произошла ошибка. Но когда на моем заборе стали появляться надписи, я поняла, как быстро отвернулись ее друзья, и изменила тактику. В прессе много писали про женщину, которая убила собственного мужа, но ее оправдали и отпустили, пусть и не сразу – и у меня появилась надежда, что защиту можно построить на домашнем насилии. Но не сработало. Я жалею о своем глупом трюке с шарфиком. Том мог быть ублюдком (я сама не хотела бы такого мужа), но и Эйлса была не подарок. Чем больше я обо всем этом думала, тем более виноватой она казалась. Эта ее вечная неугомонность, жадность – как она завидовала Розе и ее дому на побережье. И еще эта ее невероятная жалость к себе. Я знаю, что у меня есть свои секреты, но часто большие секреты, когда ты их раскрываешь, оказываются безобидными. Гораздо опаснее повседневная ложь, миллионы притворств и обманов между друзьями. У Эйлсы это прекрасно получалось – ее собственная форма агрессивной мимикрии. Дружила со всеми и ни с кем. Я думаю, что Тома сводила с ума ее неспособность быть честной и с ним, и с самой собой. И еще ее психическая неуравновешенность и отказ от лекарств. Измены. Она отчаянно хотела мужского внимания. Виновна – это начинало казаться очевидным решением.

И все это время я хотела только самого лучшего для Макса. Я могла бы притвориться, что сама убила Тома. В конце концов я подходила для этой роли. Стоило посмотреть на мой дом, на меня саму – неопрятную, взъерошенную. «Странная», – вот что люди обычно думают обо мне, не правда ли? У меня был доступ к еде в их доме, к болиголову (в моем собственном саду, как я выяснила). Я думаю (хотя не спрашивала), что Макс добавил листик, похожий на лист папоротника, в тарелку отца – чуть-чуть гарнира, не рискуя причинить вред остальным членам семьи. А я бы сказала, что принесла пиццу, чтобы обеспечить безопасность детей. Конечно, мое признание могло бы и не сработать – ведь я считала, что Том в отъезде. Мне пришлось бы заявить, что я намеревалась отравить Эйлсу. Это не так уж неправдоподобно. Любовь и ненависть – две стороны одной медали. Я ослабла после пребывания в больнице, действие сильных стероидов еще не закончилось. Накануне Эйлса нашла кости моего ребенка и заставила меня взглянуть в лицо прошлому. Я была подавлена из-за старой травмы. А Эйлса еще сказала мне, что они переезжают – ну и мне внезапно ударило в голову. Могла я импульсивно принять решение в жаркий день? Что там говорила Эйлса? Что у меня проблемы из-за того, что я считаю себя покинутой? Я люблю, чтобы все – вещи и люди – были рядом. Мне трудно их отпускать. Такое случалось и раньше, хотя, возможно, мне не стоило об этом упоминать.

Так что да, я все продумала. Но заслуживала ли Эйлса такой жертвы? Было бы это действительно лучшим решением для Макса? Я поняла, ответ был отрицательным на оба этих вопроса. Ведь она была готова вычеркнуть меня из их жизни, когда заговорила о переезде и новом доме. И это после всего, что я для нее сделала. Оказывается, она была такой же, как Фейт. Надо было действовать быстро. Единственным безопасным, простым и понятным выходом было заявление Эйлсы о признании вины.

Ее оказалось легко убедить. Я показала ей результаты поисков в интернете – рассказы о детях-убийцах из Висконсина и Линкольншира, которых помещали в жуткие специализированные учреждения для малолетних преступников, где за ними постоянно наблюдают психиатры, где они проходят экспертизу, а потом лечение, как психически ненормальные. Если бы я дала ей время на размышления, то она могла бы понять, что Макса, хорошего мальчика из семьи среднего класса, не стали бы так лечить. Вероятно, суд по семейным делам нашел бы несоответствие между его действиями и осознанием им их последствий. Но никогда нельзя быть уверенным. Я сказала Эйлсе, что нельзя рисковать и спрашивать совета у Стэндлинга: ведь прокуратура уже, можно сказать, на полпути к допросу Макса. Сработала материнская любовь – самая сильная вещь на свете.

Я скучаю по ней. Думаю, она была той подругой, которую я искала всю свою жизнь. Если обернуться назад, вспомнить последние десять месяцев, то я могу за многое ее поблагодарить. Она увидела меня саму, разглядела меня в этом бардаке, она относилась ко мне, как к подруге… Но я не должна быть сентиментальной. Она меня использовала. Я была бесплатной учительницей, она прикрывалась мною, чтобы встречаться с любовником (ей следовало сказать мне, а она выставила меня дурой). Я так и не получила назад бабушкин антикварный ящик для писем. Она влезла в мой дом, в мое сердце, пошуровала там и отбросила меня в сторону. Самое худшее предательство – это не серьезный поступок, а легкое небрежное безразличие.

Теперь у нее впереди десять лет заключения – достаточно долгий срок, чтобы подумать о своем поведении. Ясное дело, я исключила ее из своего завещания – все переходит Максу, независимо от того, в каком возрасте он вступит в права наследования. Выход Эйлсы из тюрьмы, вероятно, совпадет с его отъездом в университет. В Оксфорд или Кембридж – у меня на него большие надежды. Его оценки стали гораздо лучше в новой школе – и после того, как Том перестал стоять над душой и следить за тем, чем он занимается, выросла и его уверенность в себе, да еще и с моей помощью и поддержкой. Как я сказала одной женщине в книжном магазине, ему двенадцать лет, но читает он то, что читают семнадцатилетние, да к тому же еще и прекрасно пишет. Но я не говорю вслух о своих надеждах – я не собираюсь на него давить. Если он захочет поступать в Оксфорд-Брукс[54] или сидеть в своей комнате и курить марихуану – пусть так и будет. Он может быть тем, кем захочет. По крайней мере, я осознала то, что не желала видеть и принимать моя мать: позорные части нас также заслуживают любви, как и хорошие.

Если Макс решит продолжить учебу (Фред говорит, что я сумасшедшая, если думаю иначе), то Эйлса сможет снова поселиться у меня. Заполнить опустевшее гнездо. Это может устроить нас обеих. Посмотрим. Когда придет время, я спрошу у Макса, чего он хочет. Хотя это опасно. Он поверил в то, что Эйлса виновна, глубоко похоронив в подсознании собственную вину. Я проявляю большую осторожность, когда говорю про Эйлсу. Я подчеркиваю, что не пытаюсь занять место его матери. Она твоя мать и навсегда останется ею. Хотя получается забавно: каждый раз, когда я произношу эту фразу, слова еще чуть-чуть утрачивают свое значение.

Всегда стоит думать на несколько шагов вперед.

Над прудом нависли плотные серые тучи, но чуть дальше видно кусочек голубого неба – ну, не совсем голубого, а скорее белого, но это маленькое пятно ясного неба в окружении темных туч. По ощущениям, это пятно света и есть то, что творится у меня в голове – словно с меня сняли тяжелую ношу. Я уже несколько лет храню в себе груз вины, но, думаю, теперь он исчез. И ноющая дыра тоже заполнилась. Мои нервные окончания начало покалывать. Возможно, из-за холода. Или, может, я впервые за долгое время осознала, что у каждого дня есть своя цель. У меня есть человек, ради которого стоит жить.

Так. Пора позвать Моди. Мы прогуляемся вокруг пруда, перейдем дорогу и спустимся к станции. Как обычно, я буду ждать Макса на мосту. Я стараюсь не спускаться на платформу, если этого можно избежать. Это единственное место, где на меня могут нахлынуть воспоминания. Ведь споткнуться так легко. Достаточно, чтобы тебя всего-то толкнули.

Сегодня утром Макс сказал, что хочет завести щенка. Он считает, что Моди тогда воспрянет духом, и это придаст ей жизненных сил. Я сопротивлялась, но теперь изменила свое мнение. Скажу ему об этом на пути домой. Мы начнем искать собаку из приюта.