Она миновала амбровую рощу. Старый дом в столбе лунного света был как на ладони, и Дачесс улыбнулась сама не зная чему. Может, огоньку в кухонном окошке.

Сделала еще шаг — и обмерла.

Вот они, следы огромных ботинок — почти запорошенные, но всё еще заметные.

И вот он, озноб, вот оно, прикосновение монтанского мороза; целый вечер Дачесс его не ощущала, а теперь захвачена им врасплох.

— Хэл, — позвала она едва слышно.

Чуть ускорила шаг, подгоняемая ударами сердца и дурным предчувствием.

Увидела Хэла на крыльце.

Успокоилась.

По обыкновению, Хэл сидел на скамейке, держал винтовку между колен.

Дачесс замахала ему, заулыбалась. Взлетела по ступеням. Сейчас расскажет, какой отстой этот их зимний бал.

И тут она увидела его лицо — бледное, искаженное болью, в бисеринах пота.

Хэл дышал с трудом, но улыбку все-таки вымучил.

Дачесс медленно приблизилась, осторожно потянула на себя плед.

Кровь: плед ее скрывал.

— Хэл, твою мать! — выдохнула Дачесс.

Он пытался зажать рану, но кровь текла сквозь пальцы быстрой, тугой струей.

— Я его подстрелил, — произнес Хэл — уже полупустая бренная оболочка. Протянул руку Дачесс, и кровь, подобно неизлечимой болезни, тотчас перекинулась на нее.

Дачесс выпустила руку, бросилась в дом, к телефону. Номер полицейского департамента в графстве Айвер был в режиме быстрого набора. Дачесс сообщила все, что могла.

На трубке остались кровавые отпечатки. Она взяла в шкафу бутылку виски, выбежала на крыльцо.

— Черт…

Бутылка у Хэлова рта. Кашель. Кровь на губах и на бутылочном горлышке.

— Я в него попал, Дачесс. Он сбежал, но я его точно ранил.

— Молчи. Сюда уже едут. Тебя спасут, потому что знают, как.

Хэл поднял взгляд.

— Ты же вне закона.

— Я — вне закона.

Голос ее дрогнул.

— Тогда действуй так, чтобы я тобой гордился.

Дачесс стиснула его ладонь, прижалась щекой к его щеке, зажмурилась, удерживая слезы. Провыла: «Вот черт!» Ударила Хэла в предплечье, в грудь, отвесила оплеуху.

— Дедушка, очнись!

Новое желтое платье измарано кровью, взгляд скользит с подола на заснеженную тропу, на следы, что уводят в поле и дальше, дальше.

Дачесс опустилась на колени.

— До исходной точки и обратно.

Она взяла винтовку.

Мороз ей стал нипочем, полнолуние — глубоко параллельно; как и звезды, и красные амбары на белом фоне, и ледяная гладь пруда.

Дачесс вывела из конюшни серую. Подтянулась, вспрыгнула в седло. Поправила на плече винтовку. Дернула поводья, пустила серую по пунктиру следов.

Дура. Как она могла опуститься до благодушия, поверить, что возможна новая жизнь? Куда подевала ярость — жгучую, выкручивающую нутро?

Кто ты, ну-ка, вспомни, ну-ка, ну-ка.

Дачесс Дэй Рэдли.

Та, что вне закона.

Часть III. Возвращение

28

С рассвета до заката за рулем, по обе стороны шоссе пустыня Мохаве — неумолимость солнечных лучей, промельки неказистых цветов, шаблонная изменчивость пейзажа.

Трасса номер 15, лас-вегасские огни в отдалении — словно обрушился на Землю и вспыхнул инопланетный объект.

Билборды выстроились в затылок, с них глядят ряженые бровастые фокусники и стареющие старлетки — при каждой перечень альбомов, на которых она играючи сколотила капитал.

Лица умалялись в зеркале заднего вида, блекли, сходили на нет. Уок краем объехал Долину Огня[45] и городишко Бивер-Дэм; не коснулся вечной тени Большого Каньона. От мотеля к мотелю, от заправки к заправке методично проглатывать мили хайвея — вот его задача.

Круглосуточная закусочная в историческом центре Сидар-Сити, города в «железном» графстве Айрон. Поздний час; из посетителей, кроме Уока, только двое мужчин; из кабинки слышно, как они обсуждают прощание с неким Кларком. Причем неясно, умер этот самый Кларк или женился.

Дорожные указатели «Покателло», «Блэкфут», «Айдахо-Фоллз». В глаза будто песку насыпали, протирать бесполезно.

Трасса номер 87; на подступах к Карибу-Тарги[46], после тысяч миль черноты, пейзаж наконец-то оживлен синими вкраплениями. Восход над озером Генри. Уок сбавил скорость, снова потер глаза — неглубокая вода так преломляла солнечные лучи, что впору было ослепнуть.

Первый снег он увидел в Три-Форксе — белые равнины перетекали в белое небо. Уок закрыл окна и включил обогрев, даром что не чувствовал ни холода, ни тепла.

Звонок из полицейского департамента графства Айвер застал его дома. Уок чуть живой валялся, скованный полупараличом; едва сумел дотянуться до телефона. Зато, когда айверский офицер все сказал, когда раздались короткие гудки, Уок швырнул трубку на место, вновь схватил и вновь швырнул, и так до тех пор, пока трубка не развалилась на куски. Далее он сгреб всё с рабочего стола на пол, стал пинать компьютер и разбил экран. Сознание отказывалось принимать то, что произошло в Монтане.

Иллюзия, поддерживаемая открытками и пятничными звонками Хэлу — что у девочки с мальчиком отныне нормальная детская жизнь, — эта иллюзия умерла без надежды на воскрешение. Уок, потрясенный, три дня ни с кем не разговаривал. На работе взял отпуск — ему положено было за десять лет; напугал всех до того, что Лу-Энн поехала к нему домой, стала барабанить в дверь. Он не открыл. Звонила Марта — он не брал трубку.

Первые сутки проторчал дома, глядя на стену за телевизором. К этой стене Уок еще раньше прикрепил им же составленное досье на Дарка — чтобы ни одна подробность не ускользнула из слабеющей памяти. Пытался напасть на след — и оказывался в тупике. Либо выходил на давних знакомых Дарка, которые лет двадцать уже о нем не слышали. Думал, поможет спиртное. На четверть опустошил бутылку «Джима Бима» — и остановился. Виски в сочетании с лекарствами тяжелило голову, нагоняло сон. Одна-единственная промашка Дарка стала бы мотивом, отсюда можно было бы домысливать — и уж они с Мартой домыслили бы. Так нет же. Словно сама судьба приняла сторону Дарка, подчистила за ним вероятные косяки. Дарк осуществил свой план и ускользнул — его не прищучить. Свидетелей нет. Кровь замело снегом. Там, в графстве Айвер, сделали всё как полагается: поставили патруль на единственной дороге, отправили поисковую команду обшаривать лес. Теперь их версия — убийца скончался от ран либо замерз насмерть, найдется не раньше весны, вероятно уже обглоданный лесным зверьем.

Уок вернулся на работу. Четыре дня и одну ночь занимался привычной рутиной — мелкие правонарушения, дежурство у начальной школы, патрулирование улиц.

Марта приехала к нему сама — без предупреждения. Слушала, прижимая ладонь ко рту, словно иначе не сумела бы сдержаться, завыла бы. Если до сих пор Уок был разбит, то теперь осколки разметало вихрем монтанских событий, а вместе с осколками — и надежду, что когда-нибудь их получится слепить в некое подобие себя прежнего.

Уок ездил в Фейрмонт, три часа задыхался в зале ожидания, надеясь, что Винсент передумает, выйдет к нему. Потом вместе с Кадди смотрел баскетбольный матч в тюремном дворе. Ни внезапное падение игрока, ни выбитый локтем зуб уже не трогали его, не заставляли вздрагивать.

Борода отросла, закрывала шею, спускалась на тощую грудь. Истонченная кожа туго обтягивала впалые щеки. За несколько месяцев Уок постарел на десять лет.

В округе Льюис-энд-Кларк снег лежал толстым слоем. На трассе номер 89 Уок заехал на заправку, прошел в душевую. Там воняло мочой, и он, раздеваясь, практиковал поверхностное дыхание. Замер, обнаженный, перед зеркалом, под тусклой помигивающей лампочкой. Ни пуза, ни жирных складок на торсе. Ребра светятся, подвздошные кости выпирают — вот он какой теперь. Уок стал одеваться: рубашка, брюки, галстук. Волосы пострижены ежиком — так проще, не нужно причесываться. Руки дрожат — плевать. Кому интересно — пускай смотрит, фиксирует его тремор. Хуже, что координация движений нарушена. Если в одной руке телефонная трубка, другой записи вести уже не будешь — не послушается. Вот это выматывает, просто бесит.

Баптистская церковь Кэньон-Вью. Кто-то расчистил снег, парковка по периметру окружена сугробами. Уок приехал до начала отпевания. Разложил сиденье, лег, закрыл глаза. Ночь за рулем брала свое — он подремал минут тридцать. А потом полезли мысли. Из головы не шла Дачесс — не нынешняя, а прежняя, маленькая совсем, — как она глядела на Уока, словно видела в нем избавителя.

Стали подъезжать автомобили. Уок не спешил выходить — наблюдал. Люди в основном пожилые, идут к церквушке нетвердо, прихрамывают. А лица привыкли к морозу, вон как разрумянились…

Он уселся в заднем ряду, в уголке. Орган исполнял нечто умиротворяющее.

Гроб стоял у алтаря.

Уок поднялся вслед за всеми.

Повернул голову и увидел Робина. Его вела за руку неизвестная женщина. Робин очень изменился, как-то сразу повзрослел, заново обобранный вторым нажатием на спусковой крючок.

За братом шла Дачесс. Простое темное платье, прямой, жесткий, вызывающий взгляд. Соседи Хэла выжимали сочувственные улыбки, Дачесс и не пыталась улыбнутся в ответ. Ее детство кончилось.

Она заметила Уока, и на миг ему показалось — Дачесс хочет остановиться рядом с ним. Но нет, прошла мимо.

Уселась впереди, к Уоку спиной. Мелькнул и скрылся меж светлых прядей знакомый бантик.

Рядом с Дачесс сидел тощенький парнишка в очках; когда священник начал церемонию, а Робин заплакал, парнишка обнял Дачесс. Она к нему и не обернулась — просто повела плечами, стряхивая руку.

После отпевания Уок поехал на ранчо Рэдли.

Для соседей были приготовлены сэндвичи и кексы. Женщина, хлопотавшая у поминального стола, назвала Уоку свое имя — Долли — и вручила чашку кофе.

Робин от этой Долли просто не отходил. Казалось, в истории еще не бывало ребенка несчастнее, чем он. Когда Долли протянула ему пончик, он произнес «спасибо, нет» и точно так же ответил на ее вопрос, не хочет ли он напоследок взглянуть на свою спальню.

Уок незаметно вышел во двор. Маленькие следы вели к амбару, и Уок направился туда же. Снег похрустывал под его ботинками.

Дачесс в стойле, спиной к двери — мягкий лошадиный нос в ковшике ладошки, другая ладошка гладит тугую шею, кобылка нагнула голову, чтобы Дачесс могла дотянуться, поцеловать ее между глаз.

— Долг отдал — уезжай, — не оборачиваясь, бросила Дачесс. — Незачем задерживаться. И так все на часы косятся. Сдались они Хэлу, эти соседи! Отдельных он и на порог не пустил бы.

Уок встал в дверном проеме.

— Прими мои соболезнования.

Дачесс вскинула руку: дескать, принимаю. А может — проваливай ко всем чертям. Уок не знал, как прочесть ее жест; чувствовал лишь, что как ни прочти — разница невелика.

— Тебя там один пацан обыскался, Дачесс.

— Томас Ноубл. Он просто не знает, какая я на самом деле.

— Очень важно иметь друга.

— Томас — обычный. Из нормальной полной семьи. Учится хорошо. В Мёртл-Бич у них вилла, каждое лето они там по шесть недель проводят. Мы с ним дышим разным воздухом.

— Как ты питаешься? Не голодаешь?

— Кто бы спрашивал… На себя посмотри, Уок. Куда делись жировые отложения?

Дачесс не накинула пальто, в одном платье стояла, но явно не зябла.

— Что это за женщина — которая была в церкви рядом с Робином?

— Миссис Прайс. Так она велела себя называть — а то еще забудем, что в ее семье нам не место… Притворяться у нее плохо получается.

Уок перехватил ее взгляд, но через мгновение Дачесс отвела глаза.

— Мне очень, очень жаль.

— Вот заладил… Считай, что со мной поквитались. Это надо принять. Судьба отомстила или человек — какая разница?

— В церкви такому не учат.

— Свободная воля — иллюзия. Чем скорее это примешь, тем тебе же легче.

— Что будет с домом и землей?

— Я слышала, Хэл был кругом должен. Имущество пойдет с молотка, выручка покроет долги. Земля Рэдли! — Дачесс усмехнулась. — Мы все тут вроде сторожей.

— Как Робин?

Печаль в ее глазах — столь глубоко, что никто, кроме Уока, и не разглядел бы.

— Робин… он почти перестал говорить. Только «да» и «нет» и еще несколько слов. Нам ищут приемную семью. Пока мы живем у мистера и миссис Прайс. Служим им источником дохода. Ну как же — они ведь нас кормят и спать отправляют в восемь вечера, чтоб глаза им не мозолили.

— А Рождество…

Произнес — и тотчас раскаялся. Слова неуместнее и вообразить было нельзя.

— Подарки мы получили от соцработника. Миссис Прайс даже на Робина не раскошелилась.

Уок сглотнул ком в горле.

Дачесс отвернулась, снова стала гладить серую кобылку.

— Она тоже будет продана, если тот, кто купит ранчо, не захочет оставить ее себе. Надеюсь, ее не заездят. С той ночи она прихрамывает.

— Она упала.

— Нет, это я упала! — произнесено было с горечью. — Серая не виновата. Она преданная. Не убежала от меня, рядом осталась.

Снова пошел снег. Уок выглянул. Худосочный очкарик плелся к машине, ведомый матерью; вытягивал цыплячью шею, чуть вовсе не свернул ее в надежде увидеть Дачесс. Уоку вспомнились юные Винсент и Стар.

— Вы, по крайней мере, в своей школе останетесь?

— Наша соцработник об этом хлопочет. Знаешь, Уок, кто мы теперь? Случай из практики. Дело номер такой-то. Список черт характера и психических отклонений.

— Никакой ты не номер. Ты — вне закона.

— Наверное, у моего отца не кровь, а водица. Разбавила густую кровь Рэдли. Я не похожа ни на Стар, ни на Хэла, ни на Робина, ни на Билли Блю. Ошибка единственной ночи. Дурацкое дело, говорят, нехитрое.

— Нельзя так о себе думать.

Дачесс отвернулась, сказала, будто обращаясь к кобылке:

— Никогда мне не узнать, кто я такая.

Уок глядел на заснеженную равнину. Вдали, у подножия горы, маячили лоси.

— Если я тебе понадоблюсь…

— Знаю, можешь не говорить.

— Говорю на всякий случай.

— Священника, старика, видел? Так вот он однажды, после проповеди, спросил: что такое жизнь? Нас было много, в том числе малыши. Он каждому этот вопрос задавал, по очереди. Ребята в основном говорили про семью и любовь.

— А ты что сказала?

— Ничего — при Робине нельзя было. — Дачесс кашлянула. — Хочешь знать, что ответил Робин?

Уок кивнул.

— Робин сказал: жизнь — это когда тебя кто-то так сильно любит, что готов броситься на защиту.

— Ты всегда защищала Робина.

— И вот к чему это привело.

— Сама знаешь — ты не винова…

Дачесс вскинула руку: дескать, заткнись.

— Полицейские считают, что человек, в которого стрелял Хэл, мертв.

— Да, я в курсе.

— Они прекратили поиски. Я уверена, что это был Дарк. Только кто меня слушает…

Вместе они пошли к автомобилю Уока.

— Я думаю о Винсенте Кинге, Уок.

Уок хотел, ох как хотел мысленно связать Стар и Дарка; ничего не получалось.

— Ты за это не в ответе. — Читать по ее лицу он пока не разучился.

— Нет, Уок, на сей раз я в ответе.

Он раскрыл было объятия, но Дачесс по-мужски протянула руку. Оставалось ее пожать.

— Вряд ли мы встретимся.

— Я на связи.

— Может, отстанешь уже? — Впервые ее голос дрогнул — едва уловимо, но Дачесс все равно отвернулась. — Вели мне быть хорошей девочкой — как раньше, помнишь? И возвращайся в Калифорнию. У тебя своя жизнь, у меня своя. Мы с вами, инспектор Уокер, пересеклись очень ненадолго и при весьма печальных обстоятельствах и вот расходимся. И не надо делать вид, что отношения продолжатся.

Тишина спускалась на древесные кроны, а с них — на землю Рэдли.

— Ладно, я поехал.

— Ну-ну, я слушаю.

— Будь хорошей девочкой, Дачесс.

29

Шелли, их соцработник, красила губы темно-фиолетовой помадой.

И волосы тоже красила, причем в три оттенка — и хоть бы один приближался к натуральному. А вообще она ничего, и к ним прониклась; ведет их дело, демонстрируя неподдельное желание помочь. Прослезилась на похоронах человека, которого лично не знала…

Они уселись на заднее сиденье ржавой «Вольво-740». Под ногами — смятые банки из-под кока-колы, пепельница полна окурков; правда, если Дачесс и Робин были в машине, Шелли не курила.

Когда миновали пруд, Дачесс приникла к окну. Ни этой тихой воды, ни старого дома она больше не увидит. Амбровые деревья; ветви воздеты к небесам. «Вольво» словно не в роще, а под сводами собора.

— Вам удобно, ребятки? — Шелли повернула голову, машина дернулась.

Дачесс на ощупь нашла маленькую ладошку брата. Робин не вырвался, но и пожатием не ответил. Безучастная, неживая, чуть липкая рука лежала в ее руке.

Зеркало отразило печальную фиолетовую улыбку.

— Очень трогательное было отпевание, — произнесла Шелли.

Миля за милей по заснеженным равнинам; зима длится так долго, что уже и не вспомнить, какой была осень. Хоть бы холод не отпускал, хоть бы выморозил все краски, вернул холсту изначальную белизну…

Городишко Сэдлер. От пробора главной улицы на обе стороны ложатся тщательно расчищенные подъездные дорожки.

Таунхаусу — лет десять. Прайсовское жилище выделяется штукатуркой пастельного оттенка — словно застройщик, сооружая домики-уродцы на столь прекрасной земле, внезапно устыдился и решил смягчить шок от их идентичности.

— Вот и приехали. Как вам у мистера и миссис Прайс? Ладите вы с ними?

— Да, — отозвался Робин.

— А с Генри и Мэри-Лу подружились?

Генри и Мэри-Лу — дети четы Прайс. По возрасту близки к Дачесс и Робину, по сути — существа из другого мира. В церкви, при папочке с мамочкой, паиньки, а между собой шепчутся — Дачесс ведь слышала. Насочиняли про Хэла и пугают друг друга ею, Дачесс, — мол, она с винтовкой в погоню пустилась, человека застрелила — ничего себе девочка! Не водиться с ней, даже близко не подходить!

Домашние детки понятия не имеют о тех, кто вне закона.

— Вроде того, — сказала Дачесс.

Они обнялись на прощание. Дачесс взяла Робина за ручку, повела к дому. Шелли дождалась, пока мистер Прайс откроет дверь, еще раз помахала и оставила их.

В прихожей Дачесс нагнулась — ботиночки у Робина новые, вдруг он не справится? Робин шагнул от нее, разулся сам.

Мистер Прайс не сказал «привет», не спросил, как прошло отпевание — сразу повернулся спиной, давая понять, что дети Рэдли ему глубоко безразличны. Формально Дачесс не могла предъявить претензий Прайсам. Когда для тебя выделяют особую посуду, когда напитки тебе наливают не в стеклянный стакан, а в пластиковую кружку, когда оставляют в игровой комнате в компании телевизора, а сами устраиваются в уютной гостиной — это ведь жестоким обращением не считается? Отстранением, выключением из жизни семьи — да. Пренебрежением обязанностями — точно нет.

Робин пошел на кухню, Дачесс — за ним. Кухня у Прайсов была вся белая — встроенная мебель, столешницы под мрамор. На холодильнике — школьные табели Генри, над обеденным столом, в рамочках — художества Мэри-Лу. Робин прилип мордашкой к стеклянной двери, что вела во двор. Там, во дворе, лепили снеговика. Мистер Прайс и Генри с трудом катили снежный шар, но, видно, тот все еще казался им недостаточно внушительным.

Миссис Прайс и Мэри-Лу притащили каждая по ветке, обломали до нужной длины — это будут руки. Генри что-то сказал, все дружно засмеялись.

— Хочешь во двор? — спросила Дачесс.

И в это самое мгновение миссис Прайс подняла взгляд, увидела их за стеклом, отвернулась, поспешила подойти к своим детям, обнять Мэри-Лу. Посыл был ясен: свои под крылышком, а чужих не принимаем.

Комната, отведенная Дачесс и Робину, представляла собой переоборудованный чердак. Туда они и направились — Робин первый, Дачесс за ним. К спаленке примыкала отдельная ванная комната — умывальник, ванна, стаканчик для зубных щеток. На полках имелись потрепанные книги — «Великолепная пятерка» Энид Блайтон и кое-что из Доктора Сьюза.

— Давай костюмчик снимем, а, Робин?

Он не ответил. Лег на кровать и отвернулся, чтобы Дачесс не видела его слёз. Она обошла кровать, присела рядом, стала гладить вздрагивающее плечико. Робин стряхнул ее ладонь.

— Зачем ты вообще поехала в церковь! Ты дедушку ненавидела. Дедушка был добрый, а ты ему гадости говорила — потому что ты злюка. Ух, какая ты злюка!

Робин лежал на спине. Вверху, над слуховым окном, роились снежинки, падали, соскальзывали по стеклу, напоминали: между вами и белым беспредельем — только шатер чужого чердака.

— Прости, — сказала Дачесс.

— Одно только это слово и знаешь.

Она его пощекотала. Робин не улыбнулся.

— Хочешь, книжку почитаем?

— Не хочу.

— Хочешь, Мэри-Лу снежками закидаем? Прямо в лицо метить будем, а снежки непростые — в каждом льдинка спрятана. Я умею такие делать.

Намек на улыбку.

— Или мистеру Прайсу выбьем зуб таким снежком. Хочешь, я проткну сосулькой миссис Прайс? А Генри мы желтым снегом накормим.

— Где мы возьмем желтый снег?

— Написаем на него — вот он и пожелтеет.

Робин рассмеялся. Дачесс обняла его.

— Все наладится?

— Конечно.

— Как?

— Ну мы…

— Ты ведь не взрослая. А мистер Прайс нас тут не оставит. Мы ему не нравимся.

— Прайсы в месяц по тыще двести баксов получают за то, что мы у них живем.

— Они будут держать нас ради денег?

— Нет. Забыл, как Шелли объясняла? Это патронатная семья, в таких дети подолгу не живут. Шелли найдет нам хорошую семью. Настоящую. Насовсем.

— И у них — ну, в той семье — будет ферма с лошадками и курочками?

— Может быть.

— А когда мы поедем забирать дедушкин прах?

— Шелли позвонят, она нам сообщит.

— Значит, нас пристроят. С нами все будет в порядке.

Дачесс поцеловала его в макушку. Лгать Робину ей всегда было тяжело.

В ванной она нашла маникюрные ножницы, обрезала ему ноготки.

— Надо было раньше это сделать.

Он вгляделся ей в лицо.

— Ты снова стала похожа на маму. Совсем ничего не ешь.

Дачесс закатила глаза. Робин улыбнулся.

В тот день на ужин было картофельное пюре с сосисками. Дачесс и Робин ели не в кухне, а у себя на чердаке, перед телевизором. Из траурного в домашнее они так и не переоделись.

— Эта миссис Прайс — она хоть умеет готовить, — проговорил Робин, уплетая сосиску. — Я бы еще одну запросто съел.

Дачесс хотела разрезать пополам свою сосиску, но Робин жестом остановил ее.

— Нет, это же твоя. Тогда тебе не хватит.

— Пойду посмотрю, может, добавки дадут.

С тарелкой в руках Дачесс выскользнула из комнаты, плотно закрыла дверь. Пусть Робин пока смотрит мультики. В коридоре стены были увешаны фотографиями. Прайсы в Диснейленде, Генри и Мэри-Лу нацепили мышиные уши. Прайсы в парке Кеннеди, Прайсы в Большом Каньоне, на мистере Прайсе и Генри одинаковые бейсболки. Стикер «Боже, благослови этот бардак», фото миссис Прайс возле озера — карикатурное какое-то, с улыбкой до ушей. При Дачесс миссис Прайс ни разу так не улыбнулась.

Дачесс помедлила перед дверью. Прислушалась. В кухне царила непринужденная атмосфера. Мистер и миссис Прайс расспрашивали Мэри-Лу, трудный ли был тест, интересовались у Генри, как прошла тренировка по софтболу. Дачесс дождалась, когда Генри начнет говорить, открыла дверь и скользнула в кухню.

— Дачесс.

Она обернулась. Все четверо молча уставились на нее.

— Я… Робину понравились сосиски, он просит добавки, вот я и…

— Сосисок больше нет, — процедил мистер Прайс.

— А.

Дачесс покосилась на тарелку Мэри-Лу. Там лежали три сосиски.

Дачесс ничего не сказала. Вышла, наколола на вилку свою сосиску. Так и несла ее — на отлете, а в комнате положила Робину в тарелку.

— А ты свою съела уже?

— Ага. И правда вкусно.

— Я ж говорил.

* * *

Когда в доме всё стихло, Дачесс прокралась на первый этаж, в кабинет мистера Прайса. Мебель из натуральной древесины, стеллажи уставлены книгами — спецлитература, финансы, валютные спекуляции. В поисковике Дачесс задала «Винсент Кинг» и прочла все, что выдал интернет. Оказывается, Винсент так и не признал вину; это ее смутило. Почему с ним цацкаются? Ясно же, что он — убийца. Газеты писали, что Винсент Кинг упорно молчит — даже когда обвинение предъявляли, ни слова не вымолвил, с адвокатом тоже не говорил.

Окружной прокурор — скользкая тетка. Заявила, что будет горой стоять за Стар Рэдли и ее детей, «несчастных сироток».

Сзади послышался шорох. Дачесс резко развернулась.

— Что это ты делаешь в папином кабинете?

Мэри-Лу. Досыта накормленная, любовно расчесанная на ночь матерью, прыщавая. Ей уже пятнадцать. Такие, как Мэри-Лу, торжественно надевают кольцо целомудрия[47], чтобы потерять его, впервые отведав спиртного.

— Мне был нужен компьютер.

— Я просто обязана рассказать все папе.

Дачесс заговорила с интонациями перепуганного ребенка:

— Ой, пожалуйста, не надо! Не говори ему, Мэри-Лу!

— Только попробуй еще провиниться.

— А что будет?

— Думаешь, до вас мы детей не брали?

Дачесс вытаращила глаза.

— Я все слышала — как ты брату сказки рассказываешь о постоянной семье. — Мэри-Лу рассмеялась.

— Почему это сказки?

— Потому, что Робина, может, еще и усыновят. Он не переросток, ну и тихоня. А про тебя папа говорит — не девчонка, а ходячая головная боль; кому такая нужна?

Дачесс сделала шаг к Мэри-Лу.

Мэри-Лу сделала шаг к Дачесс.

— Ударить меня хочешь, да? Валяй. Подтверди действием, что папа прав.

Дачесс сжала кулак.

— Ну чего ты ждешь?

Ехидная улыбочка: мол, видали мы таких.

Скачок адреналина, жаркая ненависть в груди; но Дачесс оглянулась на компьютерный экран, где как раз были открыты несколько фото: их дом в ночь убийства, толпа соседей и репортеров во дворе; здание кейп-хейвенского полицейского участка. И Уок — сфотографированный много раньше. Улыбающийся. Не дающий забыть про хорошее.

Дачесс обогнула Мэри-Лу, вышла из кабинета, сделала вдох, стала подниматься по лестнице.

30

Уок очнулся, повел глазами. Бумаги веером лежали на рабочем столе. По ним скользил солнечный луч.

Подняться удалось не сразу. При первой попытке боль была такой резкой, что Уок едва не вскрикнул. Нашарил в ящике таблетки, проглотил сразу две, не запивая водой.

Недавно он попросил Лию Тэллоу, чтобы заказала ему новую полицейскую форму — брюки, рубашку, куртку. Он потерял двадцать пять фунтов, если верить весам.

В дверь барабанили. Как давно, Уок не мог сообразить, но чувствовал отчаяние стучавшего.

Встал на ноги — его качнуло. Хотел выпрямиться — чуть не вырвало от боли. Он втянул носом воздух, подобрал живот, поплелся к двери, отворил и выдохнул, увидев, что это всего-навсего Эрни Каглин из магазина хозтоваров.

— Доброе утро.

Уок посторонился, но Эрни порог кабинета не переступил.

— Мясника на месте нет. Не вернулся, — пролаял Эрни и сунул руки под свой коричневый фартук.

Уок не сразу понял, тряхнул головой.

— Мясник, говорю, пропал. Утро, блин, семь с лишним на часах. Милтон из отпуска возвращается каждый год в один и тот же день — чего лавка заперта?

— Подумаешь, задержался… Охота — такое дело.

— Идиот. Помешался на своей охоте. Индейку к празднику я у кого теперь куплю, спрашивается? Двадцать два года, Уок; с тех пор, как Милтон-старший передал ему бизнес, я у него колбасу к завтраку покупаю. Отношу к Рози в закусочную, она мне ее поджаривает. Колбаса, оладьи с сиропом — три штуки и две чашки крепкого кофе — вот мой завтрак.

— А та колбаса, которая у Рози в наличии, тебя что, не устраивает?

Эрни скривился, будто от отвращения.

— Газеты читаешь вообще? Вон, окраины скоро будут все в новостройках. Эх, испоганят они наш город… Я так понимаю, ты против проголосуешь?

Уок кивнул, зевнул, заправил рубашку в брюки.

— Ладно, зайду к Милтону домой.

Эрни убрался не сразу. Постоял у двери, с сомнением в словах Уока качнул головой.

Уок сел за стол, начал звонить Милтону. Попал на автоответчик. Занялся просмотром видеозаписей с пункта охраны «Поднебесных кедров». Забрать их у Мозеса было нетрудно — охранник не потребовал даже официального постановления на изъятие (которого Уок все равно не имел).

Картинка была статичная, но скверного качества — Уок буквально ломал глаза. Дело осложнялось отсутствием четких временных рамок. Пришлось просматривать абсолютно все записи — поди знай, где выскочит зацепка, если, конечно, выскочит вообще. День тянулся бесконечно долго. Появился почтальон — его впустили. Приехал на «Форде» один из домовладельцев — перед ним подняли шлагбаум…

Минул целый час, прежде чем Уок обнаружил нечто стоящее. Замедлил скорость, трижды прокрутил эпизод. Ему ли не знать этот автомобиль, древний «Джип Команч»! Он прищурился, напряг зрение. Ну конечно, вот он, стикер на бампере — силуэт чернохвостого оленя. Милтон, стало быть, ездил в «Поднебесные кедры».

С того момента, как Мозес поднял шлагбаум, пропуская «Команч», Уок просматривал запись на минимальной скорости. Через три часа начал прорисовываться маршрут обходного пути, причем даже более четкий, чем надеялся Уок. Ибо он разглядел автомобиль и развеял последние сомнения в том, что тот принадлежит Милтону.

Еще через три часа он увидел седан, весьма схожий с тем, в котором двое рэкетиров приезжали в Кейп-Хейвен по душу Дарка.

Эти в «Поднебесных кедрах» надолго не задержались — их дело заняло десять минут.

Девятнадцать минут Уок дозванивался Бойду; у самого же Бойда ушло всего две минуты на то, чтобы отказать Уоку в разрешении на обыск в доме Дарка. Он не впечатлился сообщением о вымогателях, зато потребовал назвать номера автомобиля. Уок, чувствуя себя желторотым новобранцем, признался, что не разглядел их.

Повесив трубку, он ослабил галстук, наклонился и стукнул лбом по столешнице, надеясь, что боль ослабит досаду.