— Эта девочка задрала платье. — Рэйчел на заднем сиденье играла с пандой.
— Какая девочка?
— На том фото. Без трусиков.
— Ну, да. Художник — плохой человек, ему нравилось такое рисовать.
Рэйчел обдумала сказанное.
— Можно мне смузи?
— Конечно.
— Ура!
— Только давай договоримся — не будем рассказывать маме про «Оранжевые джунгли». И про… картинку, которую ты видела. — «И с кем я встречалась», — хотела добавить Бекки, но, может быть, это уже лишнее? Хотя малышка сейчас согласится на все, лишь бы ей дали смузи.
Вскоре Рэйчел что-то забормотала — нянчила новую игрушку. Сворачивая с автострады на небольшое шоссе, ведущее к Пирсону, Бекки посмотрела в зеркало заднего вида — как будто Хелен Джонсон и ее богатая сестра-домохозяйка могли ехать следом. И казалось, что вот она возвращается в родной город, а на машине горит огромное клеймо, и теперь все узнают, с кем она встретилась и о чем разговаривала.
В Пирсоне она всегда чувствовала себя в безопасности. Пирсон — убежище, плавучий замок, видимый только ей. Теперь Бекки понимала: нужно быть вдвое осторожнее.
Хелен Джонсон из нью-йоркской галереи передает тарелку с чипсами дочке Ингрид… наклоняет голову и произносит эту фразу про одержимость…
Бекки и в голову не приходило, что здесь можно встретить кого-то из Нью-Йорка. Что для них Пирсон, штат Иллинойс? Какое им дело до того, кто такая Риба Фаруэлл и где она проводит выходные, если банк принимает ее чеки?
Идиотка! Забыла про самое обыкновенное любопытство — люди любят совать нос в чужие дела. Чем шире становился бизнес — а в прошлом месяце Бекки заключила сделок на шестизначную сумму, — тем больше ею интересовались. И если агенты, владельцы галерей и художники вдруг заподозрят, что источник происхождения ее денег сомнителен, они не станут иметь с ней дело. Сколько бы ни лежало на счету в «Кэпитал девелопмент».
Глава 20
Пирсон
1995
В тот день, когда ей привезли полотно Эрика Фишля, ассистент галереи, сопровождавший доставку из Нью-Йорка, по просьбе Бекки оставил его нераспакованным на первом этаже арт-амбара. Картина так и пролежала в ящике — почти месяц, пока за ней не приехали грузчики нового владельца. Бекки продала ее без всякого сожаления.
Как выяснилось, чтобы наконец заполучить Фишля, нужно полностью потерять к нему интерес. «Единственная его ценность, — сказала себе Бекки, — имя художника и то, что когда-то его картины были «голубой фишкой». Теперь — нет». Но она приобрела нечто более ценное: зрелое восприятие. То, о чем твердил ей Мак. Этим и отличаются настоящие коллекционеры.
«Мне следует себя поздравить», — подумала Бекки, глядя, как забирают ящик с картиной Фишля.
Глава 21
Чикаго
1996
На голосовую почту пришла целая куча сообщений (мобильник Бекки использовала только для своего арт-бизнеса), и она решила начать с последнего. Обычно она сортировала записи, смотрела, что важно, что нет, — решить какой-то вопрос, оформить сделку или с кем-то связаться. Сегодня, десятого октября, сидя у себя в кабинете в мэрии, она слушала все подряд.
«Не могу поверить… хотя понимаю — когда-нибудь это случилось бы».
«Риба, ты всегда была ему дорога. Очень дорога. И если бы он только мог…»
«…Встретимся в кофейне. Черт, или выпить в такой день? Он присоединился бы, правда?»
Она нажала «Стоп». Вернулась к первому сообщению и стала слушать с начала. Ей было… больно.
«Риба? Мак умер. Вчера вечером. Говорят, не мучился, это ведь что-то значит? Прошу, позвони. Мне очень тяжело».
Бекки выключила голосовую почту. Миссис Флетчер что-то спросила у нее, Бекки не ответила.
Остаток дня она, как обычно, занималась делами в офисе. Звонила членам совета, зашла к Кену напомнить о документе, который им нужно доработать, даже провела запланированную встречу — следовало пересмотреть прогноз бюджета на первый квартал следующего года. И весь день внутри у нее крутилось: «Мак умер. Мака больше нет». Смесь сожаления, печали, гнева.
Самое странное — она все время представляла себе, как сам Мак отреагировал бы на такое известие.
«Ужасное горе, — произносит он безупречно печальным голосом, — просто невыносимо». А спустя мгновение в его глазах вновь зажигается озорной огонек: Мак вернулся в привычную обстановку. Сплетни, пикантные истории и все такое прочее. О, Мак.
Четыре дня спустя Бекки сидела в Линкольн-парке, в старом пабе «Четыре фартинга», который, насколько она помнила, друзья Мака никогда не посещали раньше. Бекки так и предполагала — она пойдет туда после церемонии прощания, может быть, выпьет чашечку кофе, а затем сбежит. Мероприятие было организовано «на скорую руку» и прошло довольно быстро; прежние места, где они собирались, — «Красный лев», «Катерина» и другие — закрылись или же работали, однако при новом руководстве не осталось и следа от уютной атмосферы. После мрачной церемонии в похоронном зале на западной стороне все поспешили на улицу, кутаясь в пальто и дрожа под холодным осенним ветром. Кто-то неуверенно окликнул Бекки через открытую дверцу такси. Так она и попала в эту компанию.
Ближнее окружение Мака, примерно человек двадцать, — он называл их «бандой» и любил проводить с ними время.
В пабе они пили джин и дешевое красное вино, вспоминали и пересказывали старые байки. Бекки села немного поодаль, потягивая виски и глядя в окно. Через дорогу виднелся небольшой сквер с полуразрушенным фонтаном, который все еще работал, хотя в этом году рано похолодало. Струя воды била вверх на небольшую высоту и падала в чашу.
Энди Морс из галереи «Пэйп Стюарт», высокий, сутулый, подсел к Бекки. Оперся рукой о стойку, изогнулся (так изгибают торшер, чтобы направить светильник) и говорил без умолку. Рынок пошел вверх, все снова продают и покупают, цены растут. На прошлой неделе стартовая цена на Джаспера Джонса практически равнялась резервной цене, это всем понравилось, зал даже поаплодировал.
Не он один в их компании радовался происходящему и нервно посмеивался — ведь совсем недавно многие из присутствующих были близки к катастрофе. А теперь, как и прежде, через их руки проходят произведения искусства и деньги. Жаль, Мак не узнает, что все наладилось, говорили они и поднимали за него бокалы.
«Он знал», — подумала Бекки. Несмотря на то, что слышала о Маке в последнее время: он не следил за рынком, месяцами лежал в больнице. Он знал, что рынок восстановится.
Энди продолжал говорить. Бекки слушала его вполуха и думала про похороны: как началась служба, как все наконец перестали шептаться и посмотрели на священника у алтаря. Бекки стояла в заднем ряду и разглядывала пришедших. Мэл, Кристоф, Аннет, Джон и Аллан, Уэйн, даже Кэрол П. В полном трауре, с печальными лицами. Очень много народу. Почему же ей показалось, что пришло мало людей? В проходах расставили дополнительные стулья, и все ряды были заполнены; по обе стороны от полированного гроба стояли цветочные композиции размером с небольшие деревья. Маку понравилось бы: молодые (или молодящиеся) мужчины с влажными от слез глазами и подрагивающими плечами мужественно сдерживают рыдания. Как плохие актеры в плохой пьесе.
Прочитали уже третью молитву на латыни; Бекки вдруг поняла, что сюда пришли все, и она больше никогда не испытает прежнего настороженного ожидания — кто следующий толкнет дверь в кафе «Йоши». Или как бывало позже — в ее теперь уже потерянное временное пристанище в Чикаго. Не нужно заучивать имена, запоминать лица. Не будет сплетен, забавных историй, страха, что она сделает что-нибудь не так. Не испытает больше того восхитительного чувства — надежды? — возникавшего всякий раз, когда звонил швейцар.
Священник произносил фразы на мертвом языке. Бекки откинулась на спинку скамьи и с сожалением отметила: все эти люди, к которым она когда-то отчаянно стремилась присоединиться (компания не менее увлекательная, чем само искусство — так ей казалось раньше), навевали скуку. Н-да. Она правильно сделала, что отказалась от квартиры, перестала бывать в Чикаго. Хотя в то время думала, что дело только в деньгах.
Чтобы отвлечься, Бекки начала читать лежащую у нее на коленях небольшую книжечку, которую выдали на входе. Памяти Фредерика Паллизера (Мака), любимого друга, брата, дяди. Оформлено со вкусом; расписание, кто и какие молитвы читает, цитаты друзей и коллег, восхваляющих Мака — веселый, жизнелюбивый, тонкий ценитель искусства, владелец коллекции мирового уровня, щедрый наставник бесчисленных последователей, все они понесли тяжелую утрату. На последних двух страницах — некоторые из работ художников, которых Мак «поддерживал», оставив в наследство открытые им таланты, без него эти таланты могли бы остаться незамеченными.
На последней странице — репродукция картины Петера Уэнда «Стена в голубых тонах», выставлялась в галерее Гагосяна и была продана мгновенно. Бекки глядела на картину и ждала — может быть, ей вновь станет больно.
Конечно, они виделись после встречи в его кабинете. На концертах, на вечеринках, иногда даже за одним столом. Бекки вела себя подчеркнуто дружелюбно, здоровалась с Маком, но игнорировала все его реплики — ей было с кем поговорить. Он все больше отступал на второй план и уже не входил в ее ближний круг. Ей нравилось бывать в других компаниях, общаться с гораздо более интересными людьми, и не только в Чикаго. Боль от первого предательства (скрываемая за ослепительной улыбкой) понемногу стихала, пока (наверное, Мак и догадывался) не прошла совсем.
В похоронном зале, глядя на «Стену в голубых тонах» Уэнда, Бекки уже почти не чувствовала этой боли. Может быть, лишь крохотную ее частичку.
— У тебя есть набросок Пикабиа, — небрежно произнес Энди Морс.
Да, Бекки включила его в самую последнюю подборку фотографий, которые регулярно отправляла по списку рассылки — предложения о продаже.
— Сорок на двадцать сантиметров? Мой клиент…
— Сорок четыре, — поправила Бекки. По тротуару мимо фонтана, взявшись за руки, быстро прошла парочка. На фонтан они не взглянули.
— …мой клиент очень заинтересовался серией «Прозрачность».
— Я тебя слушаю.
Интересно, эти прохожие заметили фонтан? Удивились — почему он все еще работает? Могли бы остановиться, понаблюдать — как струя воды раз за разом поднимается вверх, хоть и невысоко.
Энди Морс, довольный, начал с четырех тысяч. Бекки, ты же понимаешь, я предложил бы больше, но без предварительного одобрения клиента… Да, картина хороша, вот только образ «женщина на лошади» не так уж и… Кроме того, ты наверняка заметила — справа рисунок немного выцвел.
Бекки сказала: восемь. Морс галантно запротестовал. Она предоставила ему свободу действий — пусть предлагает. Энди, конечно же, не хотел сразу называть максимальную цену. Бекки заранее знала, сколько попросит за картину и на какой сумме они сойдутся. Он предложил четыре тысячи девятьсот девяносто девять, она повторила: восемь. Итог: семь тысяч четыреста, и было видно, что Морс не очень доволен сделкой, в отличие от Бекки (меньше года назад она заплатила за набросок пять тысяч долларов). Теперь все ее сделки проходили так: только победа. Ну, а для другой стороны — поражение.
Подождите, вы еще не то увидите. Буквально через год…
Они чокнулись.
— Отпразднуем! — произнес Энди и чуть виновато добавил: — То есть помянем Мака. — Подумал: «Сколько же она наварила?»
Две тысячи четыреста долларов плюс удовольствие. Небольшая картина; да, она несколько месяцев провисела на боковой стене в ее арт-амбаре, рядом с забавным портретом работы Ботеро, над 3D-изображением Фрайнке. Эта сделка открывала возможности для гораздо большего удовольствия, чем то, которое она испытала сейчас: покупки других произведений, существующих либо будущих работ, о которых пока никто не знает.
Бекки вздрогнула. Лед в бокале таял, пальцы замерзли. Почему-то ей не хотелось больше смотреть на фонтан.
Со стороны дивана донеслись восторженные вопли и взрыв смеха. Бекки встретилась глазами с Морсом, оба сочли это и неприличным, и неизбежным.
— Ужасно с моей стороны — в такой день заниматься бизнесом, — сказал Энди.
Она знала, он порядочный человек.
— Мак бы одобрил.
— Да. Я, наверное, пойду.
Они неловко пожали друг другу руки.
— А, чуть не забыл. — Энди сделал паузу. — У тебя на компьютере есть электронная почта? Новые веяния…
— Просто оставь сообщение. Я тебе перезвоню.
— Пришли мне счет на имейл. Мы стали проводить счета через компьютер. Ванесса клянется, что все так делают.
Бекки заставила себя разжать пальцы. Отодвинула в сторону холодный бокал.
— Так гораздо легче все отслеживать. — Энди поставил свой виски на стойку. — Поступления, расходы. По крайней мере, так мне сказали. Сам-то я, старый пень, ничего в этом не смыслю. Рад был повидать тебя.
Электронная почта. В те несколько минут, пока Бекки выбиралась из паба — бесконечные прощания, ах, когда мы в следующий раз тебя увидим, — эти два слова звенели у нее в голове. Электронная почта. Имейл. Имейл?
В темноте и холоде Бекки уже несколько раз обошла тот крошечный скверик на углу. Попыталась вспомнить, что именно говорил специалист по ремонту компьютеров несколько недель назад в офисе. Ковырялся под столом миссис Флетчер, подключал ее новый IBM и упомянул о том, что теперь они могут отправлять друг другу сообщения через компьютер. Как будто есть необходимость общаться с секретарем (миссис Флетчер уже шестьдесят) через компьютер! Сама миссис Флетчер с несчастным видом топталась рядом; ей казалось святотатством, что какой-то мужчина копается у нее под столом, в этой темной секретной бухте, где она хранила свои древние шлепанцы и мало ли что еще.
Отныне у них в мэрии будет электронная почта — придется привыкать, как к новой системе хранения документов или изменению штатного расписания. Специалист все подключил, оставил счет, и Бекки забыла о его словах.
Что, галерея Морса и договор купли-продажи отправит ей по электронной почте?
— Невозможно, — громко произнесла она вслух под журчание воды.
У нее нет электронной почты! Как это работает? Письмо сразу отображается на экране компьютера прямо поверх открытых документов, например ее заметок к совещанию по бюджету?
— Не понимаю, — призналась она фонтану.
Да что тут непонятного. С замиранием сердца Бекки вдруг осознала: это неизбежно. Компьютеры, гигантские калькуляторы, в памяти которых хранятся все цифры. Как обрадуется Кен, он всегда хвастался своим автомобильным телефоном… и как скоро все компьютеры, его, ее и даже миссис Флетчер, будут работать в одной сети?
Черт, черт их всех побери! Почему все снова усложняется? Она пережила падение арт-рынка, ее лучшие приобретения никто не хотел покупать, потеряла квартиру… Придурки, которые все еще сидят в «Четырех фартингах» и ностальгируют по твердым ценам, понятия не имеют, через что ей пришлось пройти! Если бы они стояли сейчас рядом с ней в холодных брызгах фонтана и если бы смогли осмыслить хоть малую часть того, что она достигла вопреки всему! Представили себе масштаб всех ее сделок, благодаря чему сейчас она владела тем, что «Art News» назвал «звездной частной коллекцией»! Способны ли они вообще понять, сколько героизма, везения, а еще работы по девятнадцать часов в день потребовалось, чтобы этого добиться? Финансы, логистика?
Бекки издала яростный вопль (голос сорвался на визг) и набросилась на фонтан. Пинала рыхлый цемент, колотила по воде шикарной сумочкой «Fendi». Любой, у кого есть хоть капля мозгов, признает — она добилась потрясающих успехов! А ведь была никем, когда впервые вошла в мир искусства — сама по себе, без капитала, без помощников, без всякой поддержки, страховки или совета надежных друзей, без мужчины. Просто чудо. Не могли ли бы все просто убраться с ее дороги, черт побери?!
— Имейл? — Бекки уже орала. Удары, пинки, брызги. Внутри «Четырех фартингов» у окон собиралась толпа. — Имейл?
Через несколько часов, уже из отеля, она позвонила Ингрид и описала ей эту сцену, за исключением, конечно, посиделок в баре после похорон Мака, разговора с Энди Морсом и как человек из квартиры рядом с фонтаном кричал, что вызовет полицию. Просто сказала, что банкет после конференции менеджеров был ужасно долгим. И что какой-то придурок увел такси прямо у нее из-под носа («Вот козел», — сонно прошептала Ингрид), так что она психанула и попинала фонтан в сквере. Порвала сумочку. Сумочку за тысячу долларов… Ну, об этом можно не упоминать.
По правде говоря, Бекки удрала оттуда, как только пришла в себя, и очень быстро, как по волшебству, нашла такси. Всю дорогу до отеля ее трясло от холода. С золотой картой гостя разрешалось селиться хоть после полуночи — в любое время и в любом виде (без багажа, с мокрыми растрепанными волосами), и никто не задавал вопросов. Страхи и разочарование улетучились под горячим душем. Бекки налила в кружку воды из крошечного поттера, заварила чай, а затем сделала то, что делала всегда, когда чувствовала себя не в своей тарелке: позвонила Ингрид.
Лежала на боку под одеялом в темном гостиничном номере и слушала, как Ингрид, зевая, рассказывает о своем дне: ужасный детский праздник, ужасная мамаша — заставила всех разуваться на входе; и детям досталось всего лишь по маленькому кусочку пиццы, а взрослым вообще только чай со льдом. Торт из муки грубого помола — кто так делает? Все только головами качали — бедная девчушка, с такой мамочкой точно заработает несварение желудка.
Бекки возмущалась вместе с ней: «Ничего себе! Да ты что!» Каждое слово подруги — бальзам для перевозбужденного мозга. Она представила себе выражение лица Ингрид, когда та пыталась проткнуть кусок этого торта пластиковой вилкой. Вскоре разговор начали прерывать длинные паузы, ровное медленное дыхание — похоже, Ингрид засыпала, хотя Бекки хотелось поболтать еще. Она прижимала трубку к щеке, чувствовала их невидимую связь и в то же время понимала, как далеко друг от друга находятся их миры — ее и Ингрид. Не сотня миль между Пирсоном и Чикаго, нет — гораздо дальше. Она столько всего хотела сделать для Ингрид! Нормальная машина на замену их развалюхе. Массаж в новом спа-салоне города. Или «солевой пилинг», новомодная процедура. Репетитор испанского и уроки рисования для Рэйчел — Ингрид не могла себе позволить ни то, ни другое. И помощь Ти Джею. С этим труднее всего: Ингрид ограничивала его лечение и образование, решительно отказываясь, когда Бекки пыталась предложить что-то из частной терапии или организовать прием у врачей в Чикаго. Хуже всего то, что такой ребенок не у одной Ингрид, и она объединилась с другими мамами. Они требовали, чтобы их детьми занималась школа, боролась за внедрение той самой особенной программы. Если бы Ингрид только позволила Бекки позаботиться обо всем по-своему!
Вскоре Бекки тихонько положила трубку на рычаг. Уже почти три часа ночи, а в ней вновь заиграла энергия, вернулась уверенность в своих силах. Она не слышала о Всемирной паутине, но знала одно: Энди Морс и его компьютерная почта, черт побери, не смогут ей помешать.
Набрала номер Кена в офисе, с нетерпением ожидая, пока закончит говорить автоответчик.
«Привет, это я. Есть несколько новых мыслей, обсудим в понедельник». Она часто оставляла подобные сообщения как на своем автоответчике, так и на других — напоминания, перечень дел.
«Давай запланируем звонок в Спрингфилд на конец недели. Я слышала, Григсона не будет в городе до среды, разговаривать с кем-то еще нет смысла. По поводу ситуации с этим-как-его — согласна, не получается. Пусть Барб встретится с ним еще раз, удостоверится, что документ…»
Со стороны могло показаться, что Бекки перечисляет дела в случайном порядке, по мере того как вспоминает о них. В конце она непринужденно добавила: «Да, и насчет технологий в офисе. Возможно, ты прав, нам следует кое-что предпринять». Спокойным, благожелательным голосом предложила сформировать специальную комиссию — она, конечно же, ее и возглавит — для изучения перспектив использования Интернета и рассмотрения тарифных планов.
Потом быстро перечислила еще несколько дел, залезла под одеяло и сняла с головы полотенце — волосы уже высохли. Лучше, если она будет в курсе. Чем больше всяких предложений, идей и планов, тем меньше внимания тем делам, в которые никто не должен совать нос.
В тот вечер в «Марриотте» Бекки еще не знала точно, как именно приспособит свое Предприятие к новшеству, однако, как обычно, видела контуры будущего решения проблемы. Она сохранит базовую структуру счетов и переадресаций, только то, что раньше было «бумажной работой», станет счетами, созданными на домашнем компьютере. Будет отправлять их по электронной почте через серию фиктивных адресов с отдельного сервера. Освоить это — и все будет по-прежнему. В «Кэпитал девелопмент» продолжат поступать деньги из других банков. Она позаботится о том, чтобы они прошли достаточно длинный путь по легальным каналам, и перевод не вызывал подозрений, когда окажется там, где нужно. Пока что можно гасить кредитную карту чеками, а при переходе в онлайн придется следить, чтобы в компьютере не оставалось информации. Он теперь вместо пишущей машинки.
«Ну ладно, увидимся в понедельник». Закончив сообщение Кену, Бекки повесила трубку. Теперь можно и поспать.
С ней не так-то просто справиться — подумаешь, новые компьютеры! Она же Бекки Фаруэлл! Мыслит нестандартно, реагирует молниеносно. И неизменно контролирует ситуацию.
Глава 22
Пирсон Милан, Париж Пирсон
1997–1998
Кен иногда хандрил, и это было заметно окружающим. Хотя никто в мэрии не сомневался в его энергии и целеустремленности, порой он выглядел каким-то поникшим: вероятно, нервничал из-за постоянных проблем с бюджетом.
— Золотые мальчики созданы совсем для другой жизни, — так считала Ингрид.
— Его доводят близнецы, — ответила ей Бекки. — Представь себе — приходишь домой, а там двойное количество нытья, шума, беспорядка…
— Господи, Бекки! Ну да, я понятия не имею, как устают от детей!
Бекки умолкла.
Частенько на совещаниях у нее возникало чувство, что Кен здесь только наполовину — слушает и не слышит, невпопад вставляет фразы вроде «да что вы говорите» в ответ на самые заурядные реплики. Или, как школьник, крутит ручку на столе; это особенно раздражало Бекки.
Но она не успевала привыкнуть к такому Кену, потому что в остальное время он был полным энергии супермэром: пересматривал планы и проекты, сделанные несколько месяцев назад, помнил все подробности и изводил сотрудников, имеющих отношение к этим проектам. Люди задерживались допоздна, проявляя небывалое рвение в работе. «Спасайся кто может», — вздыхал уборщик. Если уж Кен заводил двигатель на полную мощность, доставалось всем.
Единственное, во что он никогда не вмешивался, — в сортировку почты. Бекки уже много лет забирала почту первой, и все думали, что это своего рода причуда, часть ее безупречного утреннего распорядка: большая чашка кофе, затем почта — как только начинала работать мэрия, не позднее 9:30. Никто не видел, как она выбирала выписки всех отделений «Кэпитал девелопмент» и любых других банков, связанных с Предприятием, и складывала их в потрепанную папку без названия, которую хранила у себя в машине под пассажирским сиденьем. Бекки задолжала Пирсону уже около трех миллионов. Но обязательно вернет! У нее масса идей и планов, она знает, как использовать взлеты и падения рынка произведений искусства.
У нее появилась новая привычка — вставать по утрам пораньше и кататься. Ей это доставляло удовольствие. Сначала по набережной; затем объезжала весь город по широкому кругу, приближаясь к шоссе, иногда даже захватывала границу между штатами, чтобы попасть к фермам на юго-востоке возле аэропорта. В городе она переключала скорости практически машинально, потому что знала — вот здесь скоро уже покажется довольно крутой холм, а у Бринтон-авеню набережная сильно петляет. Переключала, сбрасывала скорость и останавливалась у знаков «Стоп»; затем трогалась с места и вновь разгонялась, подпевая Пэм Тиллис или Трише Йервуд, любимое кантри. Мысленно (а иногда и вслух) описывала местность; проезжая мимо домов, вспоминала, кто там живет, кто жил раньше и в какую церковь они ходили. Кто из детей любил подраться и в каком месте чей-то пикап наехал прямо на чужую клумбу ранним утром пятого июля, после Дня независимости.
Будто кто-то сидел с ней рядом и ловил каждое слово, слушая рассказы о давних печалях и горестях. Проезжая поля, Бекки смотрела на дорогу или запрокидывала голову. Иногда задавала сама себе вопросы и отвечала на них; иногда смеялась, рассказывая особо пикантный анекдот.
Возвращалась домой, на Каунти-роуд, останавливалась на обочине, выходила из машины, вставала рядом с открытой дверцей автомобиля. Клала руки на крышу, упиралась в них подбородком и ждала: сейчас из-за широкого пустого поля поднимется солнце. Согреет ей лицо и плечи, отразится в окнах сельского домика.
Она проезжала мимо десятков, может быть, даже сотен всяких разных амбаров: высоких, низких, бывших коровников или конюшен, двухэтажных, с сеновалами, — в таких хранили зерно. Облупившиеся, некрашеные, покосившиеся. Как правило, в них держат инвентарь или ставят туда машину. Гараж или просто крыша — чтобы не поливало дождем. Интересно, остались ли еще у кого-нибудь косилки и сеялки, которые продавал отец?
Припарковавшись перед их (теперь уже ее) участком, с удовольствием отмечала: арт-амбар скрыт от посторонних глаз. Повторяла: никто ничего не увидит, не узнает и даже не догадается. Просто амбар.
И как же приятно побыть на воздухе в такое раннее утро.
Снова заводила двигатель.
Одно дело можно вычеркнуть из списка; теперь — забрать почту и приступить к работе.
В конце февраля 1997 года Джесса пригласила Бекки съездить с ней в Европу, на показы мод. Две недели. В мэрии Бекки просто сказала, что едет в отпуск за границу, — Кен не выспрашивал подробности. Все уже привыкли к непостоянному графику Бекки — иногда ее не было несколько дней, зато потом она неделями работала без выходных. Ингрид она преподнесла версию, близкую к правде: путешествие в Европу с подругой, которая тоже любит живопись. Она и оплатила поездку.
Несколько дней они с Джессой провели в Милане на показах Гуччи, Маккуин, Марджела (и других, не таких известных брендов), затем отправились в Париж на показы Диор, Баленсиага, а также Комме де Гарсонс, где демонстрировали невероятную и загадочную одежду от Рей Кавакубо: странное нагромождение форм, нелепо длинные, неуместно пышные одеяния, которые, казалось, созданы для кого угодно, только не для человеческих существ. Джесса морщилась и вздыхала, зато Бекки была просто очарована. До слез.
— Ерунда, — решительно сказала Джесса за чаем. — Рекламный трюк, ничего более. Какая женщина наденет на себя подобное безобразие!
В новой подруге Бекки нравилось, что Джесса не пила спиртного (нет-нет, она не состояла в обществе анонимных алкоголиков, просто не переносила алкоголь, никогда даже не пробовала). Так что в Италии в каждом отеле и каждом кафе они пили эспрессо, а в Париже Джесса водила Бекки в изысканные чайные дома пить травяной чай из тонкого, как бумага, костяного фарфора.
— Любопытно, что они чувствуют, когда надевают такую одежду? — Бекки была в восхищении: ей приглянулась модель, закутанная в огненно-красную ткань (драпировка вокруг бедер напоминала подушку). И еще одна, в оранжевом одеянии с длинным шлейфом.
— Мне — нет. И я костьми лягу… нужно тебя вразумить, если попытаешься взять что-то подобное.
— О, возьму обязательно, — усмехнулась Бекки.
Джесса, признайся — ты просто не в состоянии это купить. (Можно подумать, ты в состоянии.)
Что касается покупок, она любовалась Джессой — та почти на каждом показе брала одежду «на сезон»: потрясающе сшитые наряды, дневные и вечерние, на все случаи жизни. Бекки сопровождала ее и на примерки нижнего белья; принимала доставку в отелях и вешала ее пакеты с одеждой уже у себя в шкафу — в шкаф Джессы все не влезало. Сама покупала немного, но, конечно же, дорогие вещи (приличные дешево не стоят): пару мягких сапог до колен от Маккуин, пальто-тренч болотного цвета от «Прада» и белый брючный костюм от Энн Демельмейстер — по словам Джессы, в нем Бекки похожа на музыкантов рок-группы «Ангел».
Еще Бекки нравилось то, что Джесса никогда не пыталась с ней откровенничать. Они вообще редко говорили о любви или сексе, к радости Бекки, — в беседах на эти темы она чувствовала себя неловко. А Джессе, похоже, было не по себе, когда она упоминала о своем муже, в таких случаях Бекки тут же старалась заговорить о другом.
Они вылетели из Парижа ночью; на полпути Бекки проснулась. Джесса в соседнем кресле хмурилась во сне; обхватила себя руками, съежилась. Бекки расстегнула ремень безопасности и подняла с пола ее сумку. Затем осторожно накинула на подругу теплый палантин; та глубоко вздохнула и повернула голову в другую сторону.
Беговая дорожка средней школы Пирсона находилась в ужасном состоянии: вся в рытвинах, она, конечно же, не соответствовала требованиям спортивной ассоциации. И вот в выходные, на День поминовения, Бекки собралась организовать двадцатичетырехчасовую эстафету, чтобы привлечь внимание к проблеме и собрать средства на ремонт дорожки — после того, как сама тайком сделала первый взнос в десять тысяч долларов.
Днем все шло хорошо, и даже первая часть вечера прошла гладко: под одобрительные крики зрителей подростки с удовольствием бегали в темноте; после нескольких кругов можно было сойти с дистанции и перекусить. Но чем позже становилось, тем больше людей уходило со школьного двора, побросав на траву фонарики. Паренек, взявшийся записывать количество кругов на белой доске, принесенной из мэрии, отошел «в туалет» и не вернулся. Сама Бекки после хорошей порции кофе из термоса ходила и расталкивала сонных подростков в спальных мешках, уговаривала родителей (а они стремились увести своих чад домой), и что хуже всего — подходила ее очередь брать эстафетную палочку и делать несколько кругов по этой чертовой дорожке. Пробежка в три часа ночи… Не таким она представляла себе мероприятие.
К рассвету осталась лишь небольшая группа, самые стойкие. К счастью, утром появилось подкрепление — пришли родители и младшие братья-сестры, с горячим шоколадом и пончиками. Малыши пробежали несколько мини-эстафет, и дело пошло веселее. А к большому финишу в полдень — как и планировала Бекки — прибыл местный фотограф в сопровождении школьного оркестра. Участников эстафеты ожидали разнообразные домашние сладости и напитки, а также благодарственная речь школьного тренера по легкой атлетике. За это время к пожертвованиям добавилась еще пара тысяч долларов. Ремонт дорожки обеспечен. И новый комплект стартовых колодок. Не хватит — добавим.
В целом получилось неплохо. Будет большая статья в газете, с фотографиями. И, возможно, Бекки даже сбросила пару фунтов после участия в эстафете.
Она сидела на траве, с мороженым в руках; немного болела пятка. Смотрела, как бегают наперегонки дети — стараются, как олимпийцы на финише, чтобы первыми порвать ленту.
В ноябре 1997 года Бекки вывела с городских счетов двадцать семь тысяч долларов. В декабре — тридцать восемь тысяч пятьсот пятьдесят. А в январе следующего года — еще пятьдесят две тысячи двести сорок три доллара.
Дефицит бюджета Пирсона в 1997 году составил пятьсот тридцать две тысячи долларов. Совет объявил дополнительные сокращения на два бюджетных периода: расходы управления полиции (шесть тысяч долларов), ремонт канализации и тротуаров (десять тысяч долларов), покупка радиооборудования для пожарного управления (тысяча долларов) и ремонт дорожек кладбища и парка (две тысячи долларов). Городской бассейн не работал уже третий год.
С этим Бекки ничего не могла сделать. Все же ей было больно видеть, как Пирсон приходит в упадок, и, как ни странно, обидно — что, никто не может разобраться в причинах? Никто не болеет за город? Так, чтобы задаться вопросом, что происходит, и покопаться в поисках ответа? Каждый раз, когда совет безропотно принимал сверстанный ею бюджет, без тщательной проверки каждой статьи расходов, она чувствовала разочарование. Даже злилась — на них на всех.
Бекки заводила себе правила; например, были «правила десяти процентов». С каждого «позаимствованного» доллара десять процентов она обязана каким-то образом вернуть — за счет заработанной прибыли, или личных средств, или тем, что тратила время и энергию, проявляла изобретательность. Если какая-либо из ее картин дорожала, десять процентов от прибыли тоже должны были поступить в казну Пирсона, даже если картина не продана. (Накладно, учитывая колебания рынка.) Всякий раз, когда Кен смотрел на нее взглядом смертельно уставшего человека, Бекки бралась за дополнительную работу, желая облегчить его ношу, или находила способ перепоручить дело кому-то другому. Если где-то закрывался магазин, она старалась покупать в других магазинах на той же улице; оплачивала часы в солярии, которым никогда не пользовалась, приобретала всевозможные (совершенно не нужные ей!) изделия. Каждую пятницу в конце дня Бекки проверяла остаток в «Кэпитал девелопмент», и сколько было центов в этой сумме — шестнадцать, девяносто четыре, тридцать, — именно столько добрых дел совершала в следующую рабочую неделю, помогала коллегам и соседям. Комплименты, советы, выполненные просьбы и поручения, оплата счетов в ресторанах и барах, даже пакеты с продуктами, оставленные на крыльце.
Конечно же, Бекки понимала, что все это — капля в море. Будь у нее побольше времени — перевести дух, спокойно подумать, — она быстрее закончила бы свой сложный план, подготовку крупной продажи. Сделки Сделок. Чтобы вернуть долг Пирсону.
Нью-Йорк. Ее великая Сделка состоится в Нью-Йорке. И все наконец закончится.
Глава 23
Нью-Йорк
1999
Бекки вошла в «Бальтазар» героем вечера. Она опоздала, отчасти намеренно, отчасти из-за проверки документов фирмы-грузоотправителя и переговоров с сотрудниками аукциона «Кристис». От Рокфеллер-центра взяла такси, и у нее было достаточно времени насладиться успехом, а также (при тонированных стеклах заднего сиденья) отработать скромный наклон головы — такой жест будет отлично смотреться, когда гости самого популярного ресторана Нью-Йорка будут ее поздравлять.
Ее появление было эффектным. Вошла, задержалась у стойки бара — и в момент этой паузы все головы начали поворачиваться к ней: Риба Фаруэлл в черном шелковом костюме (Ив Сен-Лоран) и туфельках на высоком каблуке, рыжеватые волосы, зачесанные на одну сторону, ниспадали на плечо. В компании ценителей искусства как раз обсуждали аукцион, и несколько человек принялись ей аплодировать. Довольная, Бекки помахала рукой им в ответ. Метрдотель быстро указал на стол в дальнем конце помещения; сидящие за ним яростно о чем-то спорили. Бекки медленно шла по залитому светом ресторану, мимо красных кожаных банкеток, мельком посматривая на нарядных людей и их отражения в настенных зеркалах. Все оборачивались и приветственно улыбались ей, перешептывались. Бекки наслаждалась каждой секундой; хоть бы эта прогулка длилась вечно.
Когда она подошла к столу, где сидели именитые коллекционеры и их агенты, Уэйверли Брэнт объявила:
— Черт возьми, наш герой-победитель!
Ее хриплый голос с британским акцентом заглушил спор.
— Вот кто оплатит нам вечеринку!
Все рассмеялись и отсалютовали ей бокалами с шампанским. Кто-то подал такой же бокал Бекки. Две молодые блондинки восхищались ее туфлями, просили приподнять шелковистую штанину, чтобы получше рассмотреть. Дэвид и Джоан, консультанты галереи Меррилл, тепло ее поздравили. Себастьян из люксембургской консалтинговой фирмы, Гейл с мужем (покупатели из Лос-Анджелеса) и один телепродюсер, имя которого Бекки никак не могла запомнить, наперебой выражали свое восхищение. К их столу подходили другие агенты и коллекционеры (многих Бекки знала в лицо), а также те, с кем она познакомилась сегодня вечером в аукционном зале «Кристис». Они реагировали не так бурно, как друзья Бекки, с любопытством наблюдали за ней и улыбались.
Бекки расцеловалась с друзьями и знакомыми, успела всех поблагодарить и выслушать ответные комплименты; оглядывала зал — кто с кем сидит, где расположились избранные — те, кто делает арт-рынок. Она углядела несколько таких компаний: небольшие, не привлекающие к себе внимания, в основном состоящие из мужчин. Довольно далеко от нее; трудно сказать, кто они.
— Больше пятисот? — спросила Уэйверли, усаживая Бекки рядом с собой. — Да или нет?
— О, ну… — Бекки колебалась. Черт, столько людей — притворяются, что не слушают… Лучше ответить уклончиво.
— Шестьсот? Ты, чертовка, заработала шестьсот процентов? Черт побери, мне интересно!
— Да черт побери, ничего тебе не интересно! — ответила Бекки.
За каждую из восьми работ, которые она выставила сегодня вечером на аукцион, сразу стали предлагать почти вдвое больше резервной цены, и все были проданы гораздо дороже, чем предполагала Бекки. Она купила их осенью 1990 года, в самом низу рынка. И получила девятьсот процентов прибыли, с учетом комиссии продавца и различных сборов — страховка, доставка, так что доход составил почти три миллиона долларов. Эта великолепная добыча — цена ее свободы. Пирсон получит все.
Вновь наполнялись и пустели бокалы с шампанским, к их группе кто-то присоединялся, а кто-то уходил; говорили в основном об отдельных крупных сделках, о полотне Джорджии О’Кифф (деревянная доска, масло), которое купили почти за миллион, о двух почти одинаковых лотах Робинсона Ли (один был продан намного дороже другого). И, конечно же, о звездной продаже: картина Эндрю Уайета (холст, темпера) после десяти минут торгов ушла за шесть миллионов триста тысяч. Зал просто взорвался аплодисментами.
Бекки (нет, спасибо, мне не нужно меню) слушала все это и осознавала, что ее сегодняшний успех — событие такого же порядка. Ей хотелось трубить о своей победе, чтобы все — от Лафайет-стрит до чертова Гудзона — восхищались ею, но как же быть с необходимостью оставаться в тени?
Те, кто собрался сегодня здесь, понимали, что значит перепродать с прибылью почти в тысячу процентов, и Бекки пришлось довольствоваться этим, даже если разговор уже перешел на другие темы — кто что упустил или неудачно продал.
К тому же не все были искренне рады за нее.
Когда участники аукциона начали занимать места в зале, одна из знакомых поздоровалась с Бекки и произнесла:
— Не знала, что вы интересуетесь минималистами.
Вроде бы приветливым тоном, однако ее слова прозвучали как осуждение. В каталоге аукциона «Кристис» значились лоты Бекки: четыре картины Сьюзан Прюитт и четыре рисунка Тони Смита. О них много говорили и писали как о «малоизвестных и ранее не выставлявшихся работах, открывающих новые грани творчества обоих художников». «Не выставлявшихся» — потому что Бекки хранила их девять лет, ожидая именно такого момента. Тогда она долго колебалась — купить, не купить, дважды отзывала уже выписанные чеки. Агенты, в то время готовые продать за любые деньги, соглашались ждать, и в конце концов сделка состоялась. Несколько лет Бекки внимательно следила за продажами и ценами на работы минималистов; читала статьи, посещала галереи и помнила, кто где выставлялся. Иногда возникало искушение продать картины по отдельности, особенно в те годы, когда шла реконструкция амбара и ей нечем было платить по собственным счетам. Однажды она даже согласилась продать один из рисунков Смита, однако на следующий день отозвала предложение; покупатель рассердился и с тех пор не вел с ней дела. Внутренний голос говорил: «Жди, держись, не продавай по отдельности. Будь стойкой и терпеливой».
Если бы сегодня здесь была Джесса!.. Большую часть зимы она провела в канадском Сент-Джонсе, хотя прислала Бекки в отель орхидею с запиской: «Закончишь, и мы отпразднуем». Она единственная знала о планах Бекки.
Уэйверли начала рассказывать, как натолкнулась на бывшую жену Джеффа Кунса (она же его деловой партнер, она же бывшая звезда порно) в ресторане в Риме. Большинство собравшихся уже слышали эту историю, и не раз. Бекки оглядела зал, сделала вид, что ей нужно проверить сообщения на телефоне. Народу еще больше, чем час назад (хотя казалось, что это невозможно); официанты проворно скользили между столами, высоко поднимая подносы. Разговоры, женский смех, огромные стейки. В одной из изящных миниатюрных красоток Бекки узнала звезду «Секса в большом городе» (этот сериал она никогда не смотрела). А через стол от Уэйверли сидел известный музыкант (молодой и лысый), чьи хиты можно услышать по радио даже в Пирсоне. Бекки казалось, что от обоих исходят невидимые лучи, заставляя сидящих рядом дрожать от благоговения, а официантов — чуть ли не порхать вокруг них.
Она направилась в дамскую комнату, выбрав не самый прямой маршрут — чтобы лучше видеть все самой и быть увиденной. Там ей пришлось чуть не локтями проталкиваться к зеркалу. Попыталась поправить волосы; жакет не давал поднять руки. Бекки сбросила его, и женщины одобрительно ахнули: «Класс!» Следуя совету стилиста, Бекки надела прозрачную блузку от Ива Сен-Лорана. Засмеялась, сделала пару танцевальных движений; затем, набросив жакет, заставила себя вернуться в зал. Похоже, веселье пошло на спад. Говорили, что приедут Джон Каррин и Рэйчел Файнштейн. Не приехали.
Бекки вернулась к своей шумной компании: пила шампанское, задумчиво слушала разговор. Вечер начал ее тяготить. Вдруг стали приходить мрачные мысли: девятьсот процентов прибыли — это прекрасно, но почему не тысяча? Тысяча процентов — звучало бы гораздо лучше. Насколько она могла судить, ее покупатели — вовсе не видные коллекционеры… и аукционист слишком поторопился ударить молотком, когда назвали последнюю сумму по лоту картин Прюитт. Можно было еще поднять цену.
Кроме того, у нее возникло подозрение, что сегодняшней удачи недостаточно, чтобы спасти Пирсон. Полной суммы не набирается. Деньги она получит по истечении тридцати пяти дней, как написано в договоре, и в первую очередь придется уплатить налог, а это довольно много, и вот уже прибыль уменьшилась. Затем погасить долг по кредитной карте — за реконструкцию амбара, из банка «Американ Экспресс» на прошлой неделе дважды звонили с напоминанием. Покупать картины, оплачивать их доставку… и множество других неотложных трат. Все это приоритетные расходы, Пирсон подождет.
И что останется? В конце прошлого квартала общий дефицит Пирсона составлял почти миллион долларов. Бекки рассчитывала, что с прибыли от сегодняшней сделки она покроет его — осторожно, благоразумно, следуя определенной стратегии.
Какая-то женщина пыталась перекричать шум ресторана. Бекки не сразу поняла, что речь о ней. Или эта женщина обращается к ней? Кричит, почти заходясь в истерике:
— И сидит здесь — вся из себя, как ни в чем не бывало. Как ни в чем не бывало!
Бекки в удивлении смотрела на нее.
— Простите, я…
Женщина лет под пятьдесят, хорошо одета и явно пьяна. Красное лицо, мокрые губы. Отталкивает друзей, которые отчаянно пытаются ее увести.
— Зачем ты купила эти картины? Лишь бы перепродать, безо всякого…
Ее спутник взял даму за руку и строго сказал ей что-то на ухо. Она вырвала руку.
— Мне все равно. Все равно!
— О боже, — пробормотала Уэйверли.
Кто-то шепнул Бекки:
— Ее друг владел галереей «Мэйдэбаут», где вы купили Прюитт. Через год они разорились. Я очень…
— Все было законно. — Бекки повернулась к женщине. — Эти картины…
— Не связывайся, — воскликнула Уэйверли. — Черт с ней!
— Надеюсь, ты довольна собой! — С этими словами незнакомка плюнула Бекки в лицо.
Кто-то засмеялся.
Подбежал метрдотель; друзьям женщины все же удалось ее увести. У Бекки бешено колотилось сердце.
— Пока-пока, — пропела Уэйверли.
Метрдотель рассыпался в извинениях. Кто-то наклонился к Бекки — все в порядке?
В порядке. Да, все хорошо!
Как же так — вечер ее триумфа, и в конце такое? Все снова смотрели на нее, но теперь совсем по другой причине.
После нескольких шуток — эта дама весит фунтов на сорок больше, чем наша Риба, одним раундом бы не закончилось! — люди успокоились. Вечеринка продолжалась, о досадной неприятности совершенно забыли, словно ее и не было.
Только Бекки чувствовала перемену. О чем бы ни заходил разговор, никто не обращался к ней, не спрашивал ее мнения по тому или иному поводу. Гости разделялись на пары и тройки, усаживались на диваны или беседовали стоя. Обсуждали ее? Неужели они тоже так думают — что она просто перепродала картины? Как обычный спекулянт? И не способна ценить искусство, а значит, посторонняя здесь?
— Дерьмо. — К ней подсел седовласый Джимми Рот. — Не принимай близко к сердцу.
— Нет, конечно. Но…
— Люди склонны завидовать, а тут такой повод! Они начинали раньше и не преуспели. Не огорчайся — это не в последний раз. Они тебя в покое не оставят.
— Все нормально, — с трудом произнесла Бекки. Они. Кого он имеет в виду?
— Мне пора отчаливать. Позвоню тебе на следующей неделе. Есть пара идей, хотелось бы поговорить. В следующем месяце в «Кристис» будет много европейского серебра, тебя не интересует? Говорят, устроят предварительный просмотр. Почему бы нам не прогуляться туда, не обсудить несколько предложений?
— Европейское серебро… Антиквариат?
— Именно. Мебель и декоративно-прикладное искусство — вот где настоящие деньги. Ты понимаешь, о чем я. Так что позвоню!
Джимми Рот похлопал ее по плечу и направился к выходу. Некоторое время она сидела неподвижно. Джимми всерьез считает, что она займется покупкой и продажей старинных чайных сервизов? И чего еще? Табакерок. Ложек для грейпфрута.
Когда она пришла в себя, Уэйверли уже не было, за столом сидели незнакомые ей люди. Кружилась голова: бессонница, шампанское, и ведь она весь день ничего не ела. Сюда не подавали блюда, что ее не удивило; она знала этот прием — не есть в присутствии людей, с которыми ведешь дела. И сама всегда поступала так же — приходила на обед, но пила только воду с лимоном.
— Простите! — Бекки подозвала официанта. — Будьте добры, меню. И накройте, пожалуйста… вон там.
Она указала на маленький круглый стол у окна.
Официант начал накрывать указанный ею столик — вода в графине, столовый прибор, свежая салфетка; Бекки положила ее на колени. Сначала осведомилась, есть ли у них устрицы. «Блю-Пойнт», «Вест-Пойнт»? Полдюжины, пожалуйста, с ледяным мартини. Сыр и немного хлеба.
Бекки смотрела в окно: по Спринг-стрит прогуливались парочки — туда-сюда. Какой-то мужчина прислонился к стене магазинчика и курил сигарету за сигаретой. Кто-то спешил к метро, кто-то, наоборот, выходил оттуда.
Бекки добавила к заказу вино, салат, тушеные ребрышки. Отреза́ла себе по небольшому кусочку и медленно жевала. Последний глоток вина заела сыром, попросила принести ей бокал муската. И тарталетку — рикотта с банановой карамелью.
Заплатила по счету, добавив тридцать процентов чаевых. А потом встала, сняла жакет и прошла по ресторану — прозрачная блузка, твердые соски под тонкой шелковистой тканью.
Выходя на улицу, неохотно надела жакет — все же прохладно. В малом фойе ресторана стояла корзина с печеньем, Бекки выбрала себе самую красивую упаковку.
Съем в такси.
Глава 24
Пирсон
2000
— Это лоферы, — сказала Бекки старшекласснице, отодвинув контейнер в сторону, прежде чем девушка успела бросить туда несколько пар лоферов (пряжки, низкий каблук); от такой обуви стоило избавиться лет десять назад. — Знаешь, что такое лоферы?
— Как туфли для вечеринок?
— Не «как», а именно туфли для вечеринок. Только у них толстый каблук. — Бекки взяла из рук у девушки ужасные старые лоферы. — Сейчас такие на вечеринки не надевают. Положи их в женскую повседневную обувь. — Она указала на стол в другом конце комнаты.
Ингрид подняла глаза от груды кроссовок с грязными запутанными шнурками.
— Неужели нужно сортировать так тщательно? Виды, подвиды…
— Раз взялись, нужно делать как следует.
Был пасмурный день, суббота; второй год в октябре они проводили благотворительную акцию по раздаче обуви. Бекки с Ингрид только сейчас вспомнили, почему в прошлом году они поклялись больше не проводить это мероприятие. Старая обувь пахла, и запах усиливался от влажности — по окнам церковного подвала барабанил дождь. Ингрид принесла кексы, однако есть никто не стал, даже дети. Пенсионеры и мамочки из родительского комитета вынимали ношеную обувь из коробок и складывали на середину комнаты; куча быстро росла.
Ти Джей держал в руках кроссовку со светящейся подошвой и бегал от одного контейнера к другому. Подошел к Бекки; она порылась в спортивной обуви, нашла пару и протянула Ти Джею. Он ухмыльнулся, довольный, и Бекки улыбнулась ему в ответ.
У нее было легко на сердце. Деньги, вырученные на прошлогоднем аукционе «Кристис», давно испарились, улетели с поразительной быстротой. Тем не менее после всех необходимых выплат у нее осталось семьдесят пять тысяч, и она собиралась внести их в пенсионный фонд, чтобы чувствовать себя… ну, не совсем уж свободной от обязательств, но хотя бы немного лучше. Теперь она вернулась к тому, с чего начинала, только в меньшем масштабе: взять какую-то сумму, купить и продать, а потом вложить обратно, со всеми предосторожностями. И не отступала от этого правила.
Она вспомнила, что вчера весь день собиралась съездить в Чикаго за чеком, который закроет довольно заметную дыру на одном из счетов. Недосмотрела. Обычно она такого не допускала. Отвлеклась на акцию с обувью, а на неделе в офисе постоянно возникали дела, и вырваться не получалось. Нужно поехать в понедельник и взять чек до совещания по финансам — оно запланировано на утро вторника.
— Приходи в пять, хорошо? — весело сказала ей Ингрид. Она планировала устроить детский праздник для Рэйчел, ей исполнялось десять. — Обещаешь? Дэйв будет возиться с грилем, и кто его знает, этого фокусника, вдруг он напьется до поросячьего визга. Ой…
Она покосилась на ближайшего пенсионера.
— Мне без тебя не обойтись. Куча дел — разложить еду, упаковать подарки, организовать игры.
— Фокусник? Рэйчел уже большая.
Ингрид выдернула из кучи теннисную туфлю без пары.
— Да, вряд ли она будет в восторге, просто это лучшее, что я могла сделать. Хочется, чтобы она чувствовала себя особенной.
— Ясно. — Бекки закрыла крышкой контейнер с разобранной обувью. Она надеялась, что подруга еще не в курсе последних решений по вопросу финансирования школы. Неугомонная Ингрид вновь руководила каким-то комитетом, а большинство семей, к которым она присоединилась, даже не из Пирсона! Ингрид умела находить проблемы.
К счастью, тут к ним подошла еще одна мама, с чашкой кофе в руке, оперлась на стол Ингрид и завела с ней разговор. Пока они обсуждали какое-то школьное мероприятие или праздник, на который не пригласили никого из мэрии (не очень-то и хотелось!), Бекки внимательно наблюдала за Ингрид, делая вид, что разбирает свою груду ботинок.
Ингрид недавно занялась вязанием. «Это, черт побери, успокаивает», — говорила она и всюду ходила в вязаных шарфах (то шерстяных, то акриловых), несмотря на жару. Сегодня на ней был длинный шарф крупной вязки, светло-коричневого цвета, очень похожий на рыболовную сеть.
Бекки вспомнила, как рано утром они открыли заднюю дверь церкви и затащили внутрь коробки и сумки с обувью, пока Ти Джей занимался портативной видеоигрой. Ингрид стала разбирать туфли, принесенные Бекки, вытаскивала их из сумки и хвалила каждую пару.
— Вообще неношеные, — сказала Ингрид, рассматривая пару модельных туфель «Маноло» с открытой пяткой. — Долларов двести, наверное?
— Что ты, это подделка. — На самом деле Бекки заплатила за туфли четыреста девяносто. — Они ужасно жмут.
— Надо было их сдать!
— Столы сейчас расставим, или… — Бекки обернулась к Ингрид, а та закатала до колен летние брюки, влезла в ее туфли и начала вальсировать. Кружилась вокруг Бекки, раскинув руки и помахивая концами шарфа. Даже запела.
— «Грета Гарбо и Монро, Дитрих и Ди Маджио»… — Она пыталась подражать хрипловатому голосу Мадонны.
— Пойдем, — сказала Бекки, но Ингрид накинула на нее шарф, как лассо, и они затанцевали вместе, смеясь, сбиваясь с ритма и натыкаясь друг на друга. Бекки посмотрела на ноги Ингрид, тщательно выбритые под закатанными брюками цвета хаки, увидела зеленоватые сеточки на полных икрах. Варикоз — наверняка из-за работы в две смены в этом долбаном польском кафе, где подолгу торчат вредные старушенции — то им лед принеси, то масло, то лимон — и дают крошечные чаевые, меньше десяти процентов. Бекки готова была убить каждую. Однако Ингрид улыбалась им, кому-то помогала дойти до машины, за кем-то бежала с варениками в контейнере — посетительница забыла свой заказ.
Ах ты, глупая…
Глаза Бекки наполнились слезами, она крепко обняла Ингрид. Та обняла ее в ответ, затем сняла туфли и опустила штанины, и они начали вместе вытаскивать столы на ржавых металлических ножках.
— На длинные выходные мы собирались поехать к родителям Кевина в Уокиган, а у Сары поднялась температура, поэтому…
Бекки подняла коробку с обувью.
— Какие длинные выходные?
Другая мама (контур для губ на два тона темнее помады) неприязненно взглянула на нее.
— День Колумба. Только дети в школе войдут в режим, тут тебе и праздники.
Ингрид сочувственно кивнула.
— День Колумба? — Бекки не понимала.
— Понедельник, — ответила женщина. — Мэрия ведь тоже в понедельник не работает?
— Нет… Да! — Как же она не обратила на это внимание? Все встало на свои места: то-то кое-какие разговоры в офисе ей показались странными: Кен собрался на рыбалку со своим другом детства, миссис Флетчер попрощалась с Бекки вечером: «Увидимся через несколько дней» — вместо обычного «До понедельника», а Шина спрашивала, какие у мисс Фаруэлл планы на длинные выходные. «Буду возиться со старой обувью», — пробормотала она в ответ (и какое дело подчиненным до ее планов?). Когда Бекки начинала работать в мэрии, она никогда бы и виду не подала, что знает — у начальства тоже бывают выходные, не говоря уже о том, чтобы интересоваться, чем они в эти выходные занимаются.
Но если в понедельник День Колумба, то и банки не работают. И деньги, которые нужно срочно внести, не попадут на городской счет до того, как Кен внимательно проверит его… а во вторник в десять утра совещание по финансам. То есть она должна получить чек сегодня! А рассчитывала на понедельник. Понедельник, черт подери!
Так, время? 8:51.
Бекки начала перебирать обувь вдвое быстрее. Не слышала разговора Ингрид с ее знакомой, даже себя не слышала, когда объясняла пришедшим позже волонтерам, как нужно сортировать. Рассматривала обувь, складывала в коробки, чинила сломанный диспенсер упаковочной ленты, который вручил ей кто-то из детей, а в уме — считала. Сколько времени займет одно, другое. Что она скажет, сделает. В тот момент, когда поняла — да, все может получиться, хотя шансов немного, — начала действовать.
— Мне нужно кое-куда съездить! — крикнула она ошеломленной Ингрид. Схватила у нее со стола свои «Маноло» и понеслась к машине.
— Что?
— Я тебе позвоню!
8.59 — такое написание передает темп!
Бекки выехала со стоянки.
10.42
Заглянула в стеклянную дверь галереи «Стимен» в Ривер-Норт, Чикаго. Вывеска гласила: «Начало работы — 11.00», но наверняка там кто-то есть? У нее мочевой пузырь сейчас лопнет, честное слово!
10.43
Увидела возле своей машины полицейского — он выписывал штраф за неправильную парковку. Побежала туда, начала спорить — она категорически не согласна, что четыре дюйма бампера, попавшие в запретную зону… черт, и фары забыла выключить! В итоге получила штраф сто сорок долларов и распоряжение переместить машину.
10.56
Трижды объехала квартал в поисках места для парковки. Бегом обратно в «Стимен» (на каблуках по брусчатке), и слава богу, девушка с большой кружкой кофе в руке открыла ей дверь.
11.14
Начала спорить с этой девушкой (после того, как та любезно разрешила воспользоваться туалетом для сотрудников) — чек ей нужен сегодня, чем быстрее, тем лучше! Давайте позвоним владельцу галереи — да, прямо сейчас, уже не раннее утро.