– По крайней мере, у тебя есть Квентин. – Милый, верный, талантливый Квентин рисовал идеально симметричное лицо Никки на бумажных салфетках, картонных коробках, элегантных холстах. Интересно, рассказал он ей о нашем разговоре в машине? И о том, как мы помирились?

– Квентин всегда со мной.

— Нет. Мы можем смутить…

– И подштанники. Они все тебя боготворят.

Никки качает головой.

— И развеселить! За здоровье этой упрямой гусеницы!

– Не по правильным причинам.

– Я знаю.

— Я говорю серьезно, — настаивал Дюрок, — мне больше нравится мысль провести дело не так шумно.

Она берет меня за руки и крепко сжимает мои пальцы.

– Теперь все будет по-другому, – шепчет она. – Это необходимо.

— … как я ем! — Эстамп поднял упавший нож.

Я выдыхаю и стискиваю ее руки.

— Судя по всему, что я знаю, — вставил Поп, — Эстамп очень вам пригодится.

– Мы снова друзья?

— Конечно! — вскричал молодой человек, подмигивая мне. — Вот и Санди вам скажет, что я прав. Зачем мне вламываться в ваш деликатный разговор? Мы с Санди присядем где-нибудь в кусточках, мух будем ловить… ведь так, Санди?

Никки обнимает меня за шею. Ее кожа, горячая и липкая, успокаивает, как кожа младенца. От нее пахнет дорогой ароматной свечой. Ее слезы падают мокрыми пятнами на мою белую рубашку, и, когда мы выпутываемся из объятий, кажется, что я пролила воду на грудь.

— Если вы говорите серьезно, — ответил я, — я скажу вот что: раз дело опасное, всякий человек может быть только полезен.

Мы идем обратно по коридору, под ручку, сдерживая улыбки и перешептываясь, утыкаясь друг другу в волосы. Я стараюсь не обращать внимания на косые взгляды в нашу сторону. Вопросительные взгляды. Здесь слухи распространяются быстрее ветра.

— Что? Дюрок, слышите голос капитана? Как он это изрек!

– Она что, отсосала тебе, что ли? – Роберт прислоняется к холодному металлическому шкафчику и выжидающе смотрит на Никки. Им бы надо держаться вместе на этой неделе, но он все такой же непроходимый болван.

— А почему вы думаете об опасности? — серьезно спросил Поп.

– Заткнись, придурок, – огрызается Никки и сжимает мой локоть. – У нас все в порядке.

– Даже так? – Роберт вскидывает бровь.

Теперь я ответил бы, что опасность была необходима для душевного моего спокойствия. «Пылающий мозг и холодная рука» — как поется в песне о Пелегрине. Я сказал бы еще, что от всех этих слов и недомолвок, приготовлений, переодеваний и золотых цепей веет опасностью точно так же, как от молока — скукой, от книги — молчанием, от птицы — полетом, но тогда все неясное было мне ясно без доказательств.

– Ага, – говорит она с улыбкой в голосе. – Даже так. – Она подталкивает меня плечом, и я обнимаю ее за талию.

– Как скажешь. Меня уже ничем не удивишь, – продолжает Роберт. – Тут такое творится. Смотри. – Он вытаскивает телефон и открывает сайт «Голд Кост газетт». На экране появляется школьная фотография мистера Бомонта с броским заголовком.

— Потому что такой разговор, — сказал я, — и клянусь гандшпугом, нечего спрашивать того, кто меньше всех знает. Я спрашивать не буду. Я сделаю свое дело, сделаю все, что вы хотите.

БОМОНТ ОЧИЩЕН ОТ ВСЕХ ПОДОЗРЕНИЙ В ДЕЛЕ АРНОЛЬД.

– Что? – Я не верю своим глазам. – Я думала…

— В таком случае вы переоденетесь, — сказал Дюрок Эстампу. — Идите ко мне в спальню, там есть кое-что. — И он увел его, а сам вернулся и стал говорить с Попом на языке, которого я не знал.

Роберт отрицательно качает головой.

– Это не он. Чувак провел весь уик-энд в Хэмптонсе со своей подружкой и родителями. Где-то в Амагансетте. Есть даже кадры, где он отплясывает в баре под какую-то дерьмовую кавер-группу.

Не знаю, что будут они делать на Сигнальном Пустыре, я тем временем побывал там мысленно, как бывал много раз в детстве. Да, я там дрался с подростками и ненавидел их манеру тыкать в глаза растопыренной пятерней. Я презирал эти жестокие и бесчеловечные уловки, предпочитая верный, сильный удар в подбородок всем тонкостям хулиганского измышления. О Сигнальном Пустыре ходила поговорка: «На пустыре и днем — ночь». Там жили худые, жилистые бледные люди с бесцветными глазами и перекошенным ртом. У них были свои нравы, мировоззрения, свой странный патриотизм. Самые ловкие и опасные воры водились на Сигнальном Пустыре, там же процветали пьянство, контрабанда и шайки — целые товарищества взрослых парней, имевших каждое своего предводителя. Я знал одного матроса с Сигнального Пустыря — это был одутловатый человек с глазами в виде двух острых треугольников; он никогда не улыбался и не расставался с ножом. Установилось мнение, которое никто не пытался опровергнуть, что с этими людьми лучше не связываться. Матрос, о котором я говорю, относился презрительно и с ненавистью ко всему, что не было на Пустыре, и, если с ним спорили, неприятно бледнел, улыбаясь так жутко, что пропадала охота спорить. Он ходил всегда один, медленно, едва покачиваясь, руки в карманы, пристально оглядывая и провожая взглядом каждого, кто сам задерживал на его припухшем лице свой взгляд, как будто хотел остановить, чтобы слово за слово начать свару. Вечным припевом его было: «У нас там…», «Мы не так», «Что нам до этого», — и все такое, отчего казалось, что он родился за тысячи миль от Лисса, в упрямой стране дураков, где, выпячивая грудь, ходят хвастуны с ножами за пазухой.

– Но… – лепечет Никки. – Но это не значит, что он не путался с Шайлой, верно? Она изменяла Грэму. Сама сказала мне.

Немного погодя явился Эстамп, разряженный в синий китель и синие штаны кочегара, в потрепанной фуражке; он прямо подошел к зеркалу, оглядев себя с ног до головы.

Брови Роберта взлетают вверх.

– Серьезно? Вот уж не думал, что она относится к такому типу девчонок.

Эти переодевания очень интересовали меня, однако смелости не хватило спросить, что будем мы делать трое на Пустыре. Казалось, предстоят отчаянные дела. Как мог, я держался сурово, нахмуренно поглядывая вокруг с значительным видом. Наконец Поп объявил, что уже девять часов, а Дюрок — что надо идти, и мы вышли в светлую тишину пустынных, великолепных стен, прошли сквозь набегающие сияния перспектив, в которых терялся взгляд; потом вышли к винтовой лестнице. Иногда в большом зеркале я видел себя, то есть невысокого молодого человека, с гладко зачесанными назад темными волосами. По-видимому, мой наряд не требовал перемены, он был прост: куртка, простые новые башмаки и серое кепи.

– И что же это за тип? – взвиваюсь я, чувствуя, как во мне поднимается ярость.

Я заметил, когда пожил довольно, что наша память лучше всего усваивает прямое направление, например, улицу; однако представление о скромной квартире (если она не ваша), когда вы побыли в ней всего один раз, а затем пытаетесь припомнить расположение предметов и комнат, — есть наполовину собственные ваши упражнения в архитектуре и обстановке, так что, посетив снова то место, вы видите его иначе. Что же сказать о гигантском здании Ганувера, где я, разрываемый непривычкой и изумлением, метался как стрекоза среди огней ламп, — в сложных и роскошных пространствах? Естественно, что я смутно запомнил те части здания, где была нужда самостоятельно вникать в них, там же, где я шел за другими, я запомнил лишь, что была путаница лестниц и стен.

– Расслабься, Ньюман. – Он закатывает глаза. Прежде чем я успеваю их выцарапать, он продолжает: – Даже если она путалась с Бомонтом – что, черт возьми, мерзко, – он ее не убивал. Просто не мог. Дело закрыто.

– По крайней мере, мы теперь точно знаем, что это был Грэм, – говорит Никки, пиная дверцу шкафчика носком кожаного ботинка. – Чертов монстр.

Когда мы спустились по последним ступеням, Дюрок взял от Попа длинный ключ и вставил его в замок узорной железной двери; она открылась на полутемный канал с каменным сводом, У площадки, среди других лодок, стоял парусный бот, и мы влезли в него. Дюрок торопился; я, правильно заключив, что предстоит спешное дело, сразу взял весла и развязал парус. Поп передал мне револьвер; спрятав его, я раздулся от гордости, как гриб после дождя. Затем мои начальники махнули друг другу руками. Поп ушел, и мы вышли на веслах в тесноте сырых стен на чистую воду, пройдя под конец каменную арку, заросшую кустами. Я поднял парус. Когда бот отошел от берега, я догадался, отчего выплыли мы из этой крысиной гавани, а не от пристани против дворца: здесь нас никто не мог видеть.

Но я не могу избавиться от ощущения, что все равно что-то не так.

– Не знаю. А если нет?

VIII

Роберт постукивает ногой по полу.

В это жаркое утро воздух был прозрачен, поэтому против нас ясно виднелась линия строений Сигнального Пустыря. Бот взял с небольшим ветром приличный ход. Эстамп правил на точку, которую ему указал Дюрок; затем все мы закурили, и Дюрок сказал мне, чтобы я крепко молчал не только обо всем том, что может произойти в Пустыре, но чтобы молчал даже и о самой поездке.

– Джилл. Пусть. Будет. Как. Есть. – Он прерывает каждое слово, хлопая в ладоши прямо перед моим носом. На нас оборачиваются. И никто даже не скрывает своего интереса.

— Выворачивайся как знаешь, если кто-нибудь пристанет с расспросами, но лучше всего скажи, что был отдельно, гулял, а про нас ничего не знаешь.

– Я просто не могу оставить все как есть. – Мой голос вырывается шипением.

Никки отступает на шаг, и ее глаза взлетают к потолку.

— Солгу, будьте спокойны, — ответил я, — и вообще положитесь на меня окончательно. Я вас не подведу.

– У меня от всего этого мигрень начинается. – Она сжимает переносицу и откидывает голову назад, как будто у нее носовое кровотечение. – Не знаю, смогу ли я еще говорить об этом.

– Ты не обязана, но я буду. Я просто… хочу знать правду. – Я резко поворачиваюсь и бегу к двери. За спиной слышен стон Роберта, но мне все равно.

К моему удивлению, Эстамп меня более не дразнил. Он с самым спокойным видом взял спички, которые я ему вернул, даже не подмигнул, как делал при всяком удобном случае; вообще он был так серьезен, как только возможно для его характера. Однако ему скоро надоело молчать, и он стал скороговоркой читать стихи, но, заметив, что никто не смеется, вздохнул, о чем-то задумался. В то время Дюрок расспрашивал меня о Сигнальном Пустыре.

– Пусть идет, – доносится добрый, но такой далекий голос Никки. – Ей нужно просто выпустить пар.

Я вырываюсь на улицу и выхожу на стоянку. Воздух вокруг меня удушливый, слишком спертый. Лица Бомонта, Грэма и Шайлы мелькают у меня перед глазами. Я хочу прогнать их, забыть обо всем и быть обычной девчонкой. Игроком. Конец уже так близок. Но из головы не идут мысли о Грэме и Шайле, о том, что их отношения были ложью. А мы – всего лишь сопутствующим ущербом.

Как я скоро понял, его интересовало знать, чем занимаются жители Пустыря и верно ли, что об этом месте отзываются неодобрительно.

Мой телефон жужжит, когда я сажусь в машину. Сообщение от Адама.

— Отъявленные головорезы, — с жаром сказал я, — мошенники, не приведи бог! Опасное население, что и говорить. — Если я сократил эту характеристику в сторону устрашительности, то она была все же на три четверти правдой, так как в тюрьмах Лисса восемьдесят процентов арестантов родились на Пустыре. Большинство гулящих девок являлось в кабаки и кофейные оттуда же. Вообще, как я уже говорил, Сигнальный Пустырь был территорией жестоких традиций и странной ревности, в силу которой всякий нежитель Пустыря являлся подразумеваемым и естественным врагом. Как это произошло и откуда повело начало, трудно сказать, но ненависть к городу, горожанам в сердцах жителей Пустыря пустила столь глубокие корни, что редко кто, переехав из города в Сигнальный Пустырь, мог там ужиться. Я там три раза дрался с местной молодежью без всяких причин только потому, что я был из города и парни «задирали» меня.

«Ты в порядке? Я только что видел новости. Бомонт невиновен?»

«Уф, знаю. Все здесь сходят с ума. Понятия не имею, что происходит».

Все это с небольшим умением и без особой грации я изложил Дюроку, недоумевая, какое значение могут иметь для него сведения о совершенно другом мире, чем тот, в котором он жил.

Слова слетают с кончиков моих пальцев. Мне так хочется довериться Адаму, спросить, что ему известно, но я сдерживаюсь, чтобы он не догадался о моем предательстве. О том, что мы с Рейчел все это время ведем свою игру.

«Держу пари, за всем этим стоит Рейчел, – пишет он. – Просто еще одно подтверждение, что Грэм виновен».

Наконец он остановил меня, начав говорить с Эстампом. Было бесполезно прислушиваться, так как я понимал слова, но не мог осветить их никаким достоверным смыслом. «Запутанное положение», — сказал Эстамп. — «Которое мы распутаем», — возразил Дюрок. — «На что вы надеетесь?» — «На то же, на что надеялся он». — «Но там могут быть причины серьезнее, чем вы думаете». — «Все узнаем!» — «Однако, Дигэ…» — Я не расслышал конца фразы. — «Эх, молоды же вы!» — «Нет, правда, — настаивал на чем-то Эстамп, — правда то, что нельзя подумать». — «Я судил не по ней, — сказал Дюрок, — я, может быть, ошибся бы сам, но психический аромат Томсона и Галуэя довольно ясен».

Я сглатываю слезы. Что, если они с Никки правы? Что, если я зря трачу время, пытаясь поверить в невиновность убийцы моей лучшей подруги? Что, если все это – чушь несусветная?

В таком роде размышлений вслух о чем-то хорошо им известном разговор этот продолжался до берега Сигнального Пустыря. Однако я не разыскал в разговоре никаких объяснений происходящего. Пока что об этом некогда было думать теперь, так как мы приехали и вышли, оставив Эстампа стеречь лодку. Я не заметил у него большой охоты к бездействию. Они условились так: Дюрок должен прислать меня, как только выяснится дальнейшее положение неизвестного дела, с запиской, прочтя которую Эстамп будет знать, оставаться ли ему сидеть в лодке или присоединиться к нам.

Мой телефон снова жужжит, и я вздрагиваю.

«Я действительно думала, что он у нас в руках». Это Рейчел.

— Однако почему вы берете не меня, а этого мальчика? — сухо спросил Эстамп. — Я говорю серьезно. Может произойти сдвиг в сторону рукопашной, и вы должны признать, что на весах действия я кое-что значу.

«Я тоже», – отвечаю я. Искренне.

— По многим соображениям, — ответил Дюрок. — В силу этих соображений, пока что я должен иметь послушного живого подручного, но не равноправного, как вы.

«Хотя должны быть и другие зацепки. Кто-то еще??? Есть какие-нибудь идеи???»

— Может быть, — сказал Эстамп. — Санди, будь послушен. Будь жив. Смотри у меня!

Я вздыхаю, совершенно измученная перспективой тянуть лямку Нэнси Дрю[66]. Для меня это уже… чересчур.

Я понял, что он в досаде, но пренебрег, так как сам чувствовал бы себя тускло на его месте.

«Не могу говорить. У меня жесткая зубрежка к экзамену на стипендию».

«Не бросай меня сейчас, Ньюман!»

— Ну, идем, — сказал мне Дюрок, и мы пошли, но должны были на минуту остановиться.

Я швыряю телефон на пассажирское сиденье, и он падает на пол, не прекращая жужжать новыми сообщениями от Рейчел. Но я оставляю его там и включаю радио на волне ретро. Я врубаю музыку на полную громкость, и крещендо синтезаторов заглушает ее мольбы о помощи.

Берег в этом месте представлял каменистый спуск, с домами и зеленью наверху. У воды стояли опрокинутые лодки, сушились сети. Здесь же бродило несколько человек, босиком, в соломенных шляпах. Стоило взглянуть на их бледные заросшие лица, чтобы немедленно замкнуться в себе. Оставив свои занятия, они стали на некотором от нас расстоянии, наблюдая, что мы такое и что делаем, и тихо говоря между собой. Их пустые, прищуренные глаза выражали явную неприязнь.

Эстамп, отплыв немного, стал на якорь и смотрел на нас, свесив руки между колен. От группы людей на берегу отделился долговязый человек с узким лицом; он, помахав рукой, крикнул: — Откуда, приятель?

20

Невероятно, как много места освободилось в моем мозгу, когда я перестала тратить силы на то, чтобы превратить жизнь подштанников в ад. Когда перестала постоянно думать об Игроках, о следующей вечеринке или последних пикантных сплетнях. Или о том, кто, черт возьми, убил мою лучшую подругу. Оказывается, кучу драгоценного времени можно посвятить учебе! Позволить фактам и цифрам проникать в мое сознание, становиться частью меня. Я настолько сживаюсь с ними, что в утро экзамена на стипендию даже не нервничаю.

Дюрок миролюбиво улыбнулся, продолжая молча идти, рядом с ним шагал я. Вдруг другой парень, с придурковатым, наглым лицом, стремительно побежал на нас, но, не добежав шагов пяти, замер как вкопанный, хладнокровно сплюнул и поскакал обратно на одной ноге, держа другую за пятку. Тогда мы остановились. Дюрок повернул к группе оборванцев и, положив руки в карманы, стал молча смотреть. Казалось, его взгляд разогнал сборище. Похохотав между собой, люди эти вернулись к своим сетям и лодкам, делая вид, что более нас не замечают. Мы поднялись и вошли в пустую узкую улицу. Она тянулась меж садов и одноэтажных домов из желтого и белого камня, нагретого солнцем. Бродили петухи, куры с дворов, из-за низких песчаниковых оград слышались голоса — смех, брань, надоедливый, протяжный зов. Лаяли собаки, петухи пели. Наконец стали попадаться прохожие: крючковатая старуха, подростки, пьяный человек, шедший, опустив голову, женщины с корзинами, мужчины на подводах. Встречные взглядывали на нас слегка расширенными глазами, проходя мимо, как всякие другие прохожие, но, миновав некоторое расстояние, останавливались; обернувшись, я видел их неподвижные фигуры, смотрящие вслед нам сосредоточенно и угрюмо. Свернув в несколько переулков, где иногда переходили по мостикам над оврагами, мы остановились у тяжелой калитки. Дом был внутри двора; спереди же, на каменной ограде, через которую я мог заглянуть внутрь, висели тряпки и циновки, сушившиеся под солнцем.

Я просыпаюсь в 5.30 утра без будильника. Для апреля уже довольно тепло, и небо – палитра розово-пурпурных красок. Наконец-то на душе спокойно. Я чувствую, что готова. Маленькие цифры и символы танцуют в гармоничном ритме в моей голове, и я знаю, просто знаю, что занималась так усердно, как только могла.

— Вот здесь, — сказал Дюрок, смотря на черепичную крышу, — это тот дом. Я узнал его по большому дереву во дворе, как мне рассказывали.

Я прихожу в кабинет физики в 6.45 утра, и преподаватель, доктор Джарвис, уже на месте, хотя выглядит так, будто только что проснулся.

— Очень хорошо, — сказал я, не видя причины говорить что-нибудь другое.

– Ранняя пташка, Джилл. – Он встречает меня зубастой улыбкой. – Полагаю, хочешь поскорее покончить с этим, а?

— Ну, идем, — сказал Дюрок, — и я ступил следом за ним во двор.

– Думаю, да.

В качестве войска я держался на некотором расстоянии от Дюрока, а он прошел к середине двора и остановился, оглядываясь. На камне у одного порога сидел человек, чиня бочонок; женщина развешивала белье. У помойной ямы тужился, кряхтя, мальчик лет шести, — увидев нас, он встал и мрачно натянул штаны.

Он жестом приглашает меня войти, и я устраиваюсь за первой партой. Доктор Джарвис зачитывает вслух инструкции из пакета, хотя я – единственная ученица в классе. Он смотрит на меня, потом на секундомер, лежащий на его столе.

Но лишь мы явились, любопытство обнаружилось моментально. В окнах показались забавные головы; женщины, раскрыв рот, выскочили на порог и стали смотреть так настойчиво, как смотрят на почтальона.

– Что ж… приступай.

Дюрок, осмотревшись, направился к одноэтажному флигелю в глубине двора. Мы вошли под тень навеса, к трем окнам с белыми занавесками. Огромная рука приподняла занавеску, и я увидел толстый, как у быка, глаз, расширивший сонные веки свои при виде двух чужих.

Следующие полтора часа я работаю на автопилоте: решаю уравнения, провожу вычисления, записываю анализ и пытаюсь объяснить в своем эссе, почему заслуживаю этой стипендии больше, чем любой из тех, кто параллельно со мной сдает такой же экзамен. Я заполняю одну за другой голубые экзаменационные тетради, выплескивая на их страницы все, что накоплено у меня в мозгу. К тому времени как доктор Джарвис откашливается, напоминая, что пора закругляться, я уже выжата как лимон.

— Сюда, приятель? — сказал глаз. — Ко мне, что ли?

Доктор Джарвис собирает и быстро просматривает мои работы. Затем поднимает на меня взгляд. Глаза у него теплые, а пушистая борода делает его похожим на Санту.

— Вы — Варрен? — спросил Дюрок.

– Что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты знала одно, – говорит он. – Мне было очень приятно видеть тебя своей ученицей. Им повезет с такой студенткой.

— Я — Варрен; что хотите?

Я сглатываю комок в горле.

— Ничего особенного, — сказал Дюрок самым спокойным голосом. — Если здесь живет девушка, которую зовут Молли Варрен, и если она дома, я хочу ее видеть.

Доктор Джарвис неловко и нежно похлопывает меня по плечу.

– Такие студенты, как ты, попадаются не так уж часто. Надеюсь, ты это знаешь.

Так и есть! Так я и знал, что дело идет о женщине, — пусть она девушка, все едино! Ну, скажите, отчего это у меня было совершенно непоколебимое предчувствие, что, как только уедем, явится женщина? Недаром слова Эстампа «упрямая гусеница» заставили меня что-то подозревать в этом роде. Только теперь я понял, что угадал то, чего ждал.

Я киваю и чувствую, как тепло разливается в груди. Я сдавала экзамен самостоятельно. И заслужила это чувство.

Глаз сверкнул, изумился и потеснился дать место второму глазу, оба глаза не предвещали, судя по выражению их, радостной встречи. Рука отпустила занавеску, кивнув пальцем.

– Спасибо. – У меня перехватывает дыхание.

— Зайдите-ка, — сказал этот человек сдавленным ненатуральным голосом, тем более неприятным, что он был адски спокоен. — Зайдите, приятель!

Он кивает и открывает передо мной дверь.

Мы прошли в небольшой коридор и стукнули в дверь налево.

– Ступай.

— Войдите, — повторил нежно тот же спокойный голос, и мы очутились в комнате. Между окном и столом стоял человек в нижней рубашке и полосатых брюках, — человек так себе, среднего роста, не слабый, по-видимому, с темными гладкими волосами, толстой шеей и перебитым носом, конец которого торчал как сучок. Ему было лет тридцать. Он заводил карманные часы, а теперь приложил их к уху.



— Молли? — сказал он. Дюрок повторил, что хочет видеть Молли. Варрен вышел из-за стола и стал смотреть в упор на Дюрока.

Остаток утра растворяется, как кусочек сахара. Я переплываю из класса в класс на волнах адреналина, пронесших меня и через весь экзамен. Но эйфория обрывается, когда заканчивается урок французского.

— Бросьте вашу мысль, — сказал он. — Оставьте вашу затею. Она вам не пройдет даром.

– О, Джилл. Un instant, s’il vous plaît[67]. – Голову мадам Матиас подпирает высокий ворот водолазки, хотя на дворе весна, а у нее в классе и вовсе тропики. – Директор Вайнгартен хотел бы видеть тебя в своем кабинете. – Морщинки в уголках ее рта становятся глубже, когда она говорит. – Au revoi!r[68]

— Затей у меня нет никаких, но есть только поручение для вашей сестры.

Это не сулит ничего хорошего. Мой рюкзак внезапно тяжелеет на тонну, а сердце уходит в пятки. Я тащусь к кабинету Вайнгартена, и перед глазами всплывают дверной проем из темного вишневого дерева и книжные стеллажи от пола до потолка. В приемной пахнет лаком и мятой, как будто здесь в конце каждого рабочего дня натирают полы. Я опускаюсь на массивный деревянный стул напротив секретаря, миссис Орман.

Дюрок говорил очень вежливо и был совершенно спокоен. Я рассматривал Варрена. Его сестра представилась мне похожей на него, и я стал угрюм.

Она поднимает взгляд. Круглые серые глаза в сочетании с таким же круглым «бобом» придают ей сходство с бабулей. Ее губы дрожат, когда она узнает меня.

— Что это за поручение? — сказал Варрен, снова беря часы и бесцельно прикладывая их к уху. — Я должен посмотреть, в чем дело.

– Мисс Ньюман, конечно. Он ждет вас.

— Не проще ли, — возразил Дюрок, — пригласить девушку?

Я бывала в офисе директора Вайнгартена всего один раз, на следующий день после смерти Шайлы. Это был последний день учебного года, такой влажный и липкий, что юбка прилипала к бедрам даже при ходьбе. Я чувствовала себя как собака, потеющая на жаре. Директор вызвал меня, Никки и Марлу в свой кабинет и сел с нами в круг, выдвинув свой стул из-за стола.

— А в таком случае не проще ли вам выйти вон и прихлопнуть дверь за собой! — проговорил Варрен, начиная тяжело дышать. В то же время он подступил ближе к Дюроку, бегая взглядом по его фигуре. — Что это за маскарад? Вы думаете, я не различу кочегара или матроса от спесивого идиота, как вы? Зачем вы пришли? Что вам надо от Молли?

– Девочки, – начал он. – Ваша жизнь в «Голд Кост» уже никогда не будет прежней. – Он был грубоват, но добр, что приятно. Все остальные относились к нам так, словно мы стеклянные вазы. Учителя отводили взгляды, лишь слегка пожимали плечами, понимающе кивали, потупляя грустные, сонные глаза. Бедные девочки.

Видя, как страшно побледнел Дюрок, я подумал, что тут и конец всей истории и наступит время палить из револьвера, а потому приготовился. Но Дюрок только вздохнул. На один момент его лицо осунулось от усилия, которое сделал он над собой, и я услышал тот же ровный, глубокий голос: — Я мог бы ответить вам на все или почти на все ваши вопросы, но теперь не скажу ничего. Я вас спрашиваю только: дома Молли Варрен?

Никки заплакала, вытирая сопли рукавом и оставляя неоново-зеленый след на запястье. Марла сцепила руки, ее плечи тяжело поднимались и опускались. Я на секунду задумалась, знает ли он, что случилось с нами, а не с Шайлой. И, если он заговорит об этом, как нам реагировать?

Но Вайнгартен увел разговор в другую сторону.

Он сказал последние слова так громко, что они были бы слышны через полураскрытую в следующую комнату дверь, — если бы там был кто-нибудь. На лбу Варрена появился рисунок жил.

– У меня умер друг, когда я был примерно в вашем возрасте. Несчастный случай на лодке в Коннектикуте. Его звали Коннор Краусс.

— Можете не говорить! — закричал он. — Вы подосланы, и я знаю кем — этим выскочкой, миллионером из ямы! Однако проваливайте! Молли нет. Она уехала. Попробуйте только производить розыски, и, клянусь черепом дьявола, мы вам переломаем все кости.

Я вгляделась в кристально-голубую радужку его глаз. Они излучали тепло и великодушие.

Потрясая рукой, он вытянул ее свирепым движением. Дюрок быстро взял руку Варрена выше кисти, нагнул вниз, и… и я неожиданно увидел, что хозяин квартиры с яростью и мучением в лице брякнулся на одно колено, хватаясь другой рукой за руку Дюрока. Дюрок взял эту другую руку Варрена и тряхнул его — вниз, а потом — назад. Варрен упал на локоть, сморщившись, закрыв глаза и прикрывая лицо.

– Это было самое значительное событие в моей юной жизни, – продолжил Вайнгартен. – Оно сформировало меня во всех отношениях. Его смерть заставила меня понять, что жизнь коротка и каждый миг особенный, поэтому им нужно дорожить. – Для пущей убедительности он поднял кулак. – Я научился любить неистово и разумно использовать свое время. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы он остался жив, но без той потери я не стал бы тем, кем я стал. – Вайнгартен пристально посмотрел на всех нас, переключая внимание с Марлы на Никки и на меня. – Эта трагедия не пройдет бесследно и для вас. Отсутствие Шайлы изменит вас. Но оно не должно вас сломать. Не допустите этого.

Дюрок потер ладонь о ладонь, затем взглянул на продолжавшего лежать Варрена.

Вся встреча заняла минут десять, как раз достаточно, чтобы показать, что он проявляет заботу, но недостаточно для того, чтобы задать слишком много вопросов или выявить реальные проблемы. Он не спросил, почему мы собрались все вместе в ту ночь и что предшествовало смерти Шайлы. Он просто не хотел этого знать.

— Это было необходимо, — сказал он, — в другой раз вы будете осторожнее. Санди, идем!

После этого он отпустил нас в класс, где мы собрали вещи и покинули школу «Голд Кост» на три летних месяца.

Я выбежал за ним с обожанием, с восторгом зрителя, получившего высокое наслаждение. Много я слышал о силачах, но первый раз видел сильного человека, казавшегося не сильным, — не таким сильным. Я весь горел, ликовал, ног под собой не слышал от возбуждения. Если таково начало нашего похода, то что же предстоит впереди?

Я совсем забыла о той встрече до сегодняшнего дня. Мы с Никки и Марлой никогда не вспоминали о ней. Даже не знаю, приглашал ли Вайнгартен на беседу Квентина, Генри и Роберта, и, если приглашал, почему решил разделить нас по гендерному признаку.

— Боюсь, не сломал ли я ему руку, — сказал Дюрок, когда мы вышли на улицу.

И теперь мне интересно, в каком образе предстанет Вайнгартен на этот раз. Будет он доверительным и близким, как тогда, или официальным, как на утренних школьных линейках по понедельникам. А может, совсем другим, суровым деспотом, о ком, я слышала, шептались в коридорах трудные дети. Те, кто хулиганил или плохо учился, рискуя не окончить школу вовремя. Те, кого отстраняли от занятий и чьи родители жертвовали сотни тысяч долларов только для того, чтобы их детишек держали здесь семестр за семестром. Грэма вызывали к директору после фиаско на Весеннем балу. Но он ни словом не обмолвился о том, что происходило в кабинете.

— Она срастется! — вскричал я, не желая портить впечатления никакими соображениями. — Мы ищем Молли?

– Мисс Ньюман, пожалуйста, проходите. – Вайнгартен встает из-за стола и жестом приглашает меня занять стул напротив. – Закройте за собой дверь.

Момент был таков, что сблизил нас общим возбуждением, и я чувствовал, что имею теперь право кое-что знать. То же, должно быть, признавал и Дюрок, потому что просто сказал мне как равному: — Происходит запутанное дело: Молли и Ганувер давно знают друг друга, он очень ее любит, но с ней что-то произошло. По крайней мере на завтрашнем празднике она должна была быть, однако от нее нет ни слуха ни духа уже два месяца, а перед тем она написала, что отказывается быть женой Ганувера и уезжает. Она ничего не объяснила при этом.

Я присаживаюсь на краешек сиденья и жду.

Он так законченно выразился, что я понял его нежелание приводить подробности. Но его слова вдруг согрели меня внутри и переполнили благодарностью.

– Так-так-так. – Он улыбается, обнажая все зубы. – Должен признаться, я никогда не думал, что вызову вас сюда. Но, похоже, нам есть что обсудить, юная леди.

— Я вам очень благодарен, — сказал я как можно тише.

Ноги наливаются свинцом, и я изо всех сил стараюсь скрестить их в лодыжках, но они не слушаются. Я полностью парализована.

– Я должен спросить вас, мисс Ньюман. Вы копаетесь в прошлом. Зачем?

Он повернулся и рассмеялся: — За что? О, какой ты дурачок, Санди! Сколько тебе лет?

Вайнгартен откидывается на спинку стула, взметывая брови, как будто в ожидании чего-то удивительного.

Мое сердце останавливается.

— Шестнадцать, — сказал я, — но скоро будет уже семнадцать.

– Что вы имеете в виду?

— Сразу видно, что ты настоящий мужчина, — заметил он, и, как ни груба была лесть, я крякнул, осчастливленный свыше меры. Теперь Дюрок мог, не опасаясь непослушания, приказать мне обойти на четвереньках вокруг залива.

– В «Голд Кост» вы подавали большие надежды. Три года подряд средний балл почти 96. Гораздо выше требований вашей стипендии. Капитан команды Математической олимпиады. Чемпион Научного кубка. Досрочное зачисление в Браун. Программа «Женщины в науке и технике». О, прямо дух захватывает! – Он втягивает носом воздух и выпускает его со свистом. – Тогда почему, милая моя, вы стремитесь разрушить целостность этой школы?

Едва мы подошли к углу, как Дюрок посмотрел назад и остановился. Я стал тоже смотреть. Скоро из ворот вышел Варрен. Мы спрятались за утлом, так что он нас не видел, а сам был виден нам через ограду, сквозь ветви. Варрен посмотрел в обе стороны и быстро направился через мостик поперек оврага к поднимающемуся на той стороне переулку.

– Что? Нет, я ничего… – лепечу я.

Едва он скрылся, как из этих же ворот выбежала босоногая девушка с завязанной платком щекой и спешно направилась в нашу сторону. Ее хитрое лицо отражало разочарование, но, добежав до угла и увидев нас, она застыла на месте, раскрыв рот, потом метнула искоса взглядом, прошла лениво вперед и тотчас вернулась.

Вайнгартен шевелит поднятым вверх указательным пальцем.

— Вы ищете Молли? — сказала она таинственно.

– Ну конечно да. Дискредитируете мистера Бомонта. Выкапываете из могилы вашу дорогую подругу, мисс Арнольд. – Он подается вперед, и я чувствую его дыхание. Затхлое, как старое полотенце или подкладка ботинка. – Школа оказалась под ударом, когда убили мисс Арнольд. Вам это известно? Мы потеряли почти всех наших спонсоров, наши инвестиции. Это могло обернуться катастрофой. – Сердце обрывается. Откуда он знает, что я имею какое-то отношение к Бомонту?

— Вы угадали, — ответил Дюрок, и я тотчас сообразил, что нам подвернулся шанс.

– К счастью, все очень быстро уладили, спасибо Арнольдам, и мы были спасены, – продолжает он. – Но теперь вы, мисс Ньюман, угрожаете разрушить все, что мы построили.

Голова кружится, пока я пытаюсь распутать его слова и разгадать их истинный смысл.

— Я не угадала, я слышала, — сказала эта скуластая барышня (уже я был готов взреветь от тоски, что она скажет: «Это — я, к вашим услугам»), двигая перед собой руками, как будто ловила паутину, — так вот, что я вам скажу: ее здесь действительно нет, а она теперь в бордингаузе, у своей сестры. Идите, — девица махнула рукой, — туда по берегу. Всего вам одну милю пройти. Вы увидите синюю крышу и флаг на мачте. Варрен только что убежал и уж наверно готовит пакость, поэтому торопитесь.

— Благодарю, добрая душа, — сказал Дюрок. — Еще, значит, не все против нас.

– Я знаю, у вас возникли некоторые проблемы с вашими друзьями. Может быть, вы чувствуете себя потерянной и нежеланной здесь, в «Голд Кост». Возможно, убедили себя в том, что нечто темное и грязное скрывается под поверхностью того, что, как вам казалось, вы знали о мисс Арнольд. И бросили тень на вашего учителя. – Вайнгартен потирает виски указательным и большим пальцами. – Но позвольте мне выразиться предельно ясно, мисс Ньюман. Вы не посмеете испортить репутацию этой школы. После всего, что мы для вас сделали.

— Я не против, — возразила особа, — а даже наоборот. Они девушкой вертят, как хотят; очень жаль девочку, потому что, если не вступиться, ее слопают.

– Но… – бормочу я, пытаясь вставить хоть слово в свое оправдание.

— Слопают? — спросил Дюрок.

– Подожди. – Он грубо останавливает меня жестом. – Я пригласил тебя сюда, чтобы мы могли побеседовать о твоих последних неделях в школе «Голд Кост». О твоем будущем. – Вайнгартен берет в руки увесистую папку, набитую голубыми тетрадями, которые я заполняла всего несколько часов назад. – Твоя экзаменационная работа. – Он с глухим стуком бросает ее обратно на стол.

— А вы не знаете Лемарена? — вопрос прозвучал громовым упреком.

Я с трудом удерживаюсь от желания вскочить и выхватить папку из его морщинистых рук.

— Нет, не знаем.

– Вы уже оценили ее? – тихим голосом спрашиваю я.

— Ну, тогда долго рассказывать. Она сама расскажет. Я уйду, если меня увидят с вами…

Вайнгартен разражается утробным смехом.

– Конечно нет. Это дело университета. – Он жестом указывает на экзаменационные тетради. – Но мне бы очень не хотелось, чтобы все это оказалось обманом.

Девица всколыхнулась и исчезла за угол, а мы, немедленно следуя ее указанию, и так скоро, как только позволяло дыхание, кинулись на ближайший спуск к берегу, где, как увидели, нам предстоит обогнуть небольшой мыс — в правой стороне от Сигнального Пустыря.

Его брови взлетают высоко на лоб, а взгляд голубых глаз становится ледяным. В нем нет и следа былого великодушия. Он знает. Он всегда знал.

– В Лиге плюща не очень-то благосклонно относятся к жульничеству.

Могли бы мы, конечно, расспросив о дороге, направиться ближайшим путем, по твердой земле, а не по скользкому гравию, но, как правильно указал Дюрок, в данном положении было невыгодно, чтобы нас видели на дорогах.

– Никакого жульничества, – задыхаясь, говорю я. – Я занималась. Мне никто не помогал. Я готовилась самостоятельно.

Справа по обрыву стоял лес, слева блестело утреннее красивое море, а ветер дул на счастье в затылок. Я был рад, что иду берегом. На гравии бежали, шумя, полосы зеленой воды, отливаясь затем назад шепчущей о тишине пеной. Обогнув мыс, мы увидели вдали, на изгибе лиловых холмов берега, синюю крышу с узким дымком флага, и только тут я вспомнил, что Эстамп ждет известий. То же самое, должно быть, думал Дюрок, так как сказал: — Эстамп потерпит: то, что впереди нас, — важнее его. — Однако, как вы увидите впоследствии, с Эстампом вышло иначе.

Вайнгартен поднимает руку.

– Может быть, на этот раз. Но не все предыдущие. – Он сцепляет руки на затылке и выпячивает живот. – Думаешь, мы не знаем, что происходит? Не знаем, кто списывает, кто обманывает?

IX

Мне становится не по себе, во рту пересыхает.

– Не составит никакого труда убедить университет Брауна в том, что на этом экзамене ты получила некоторую помощь, а раньше жульничала на каждом экзамене. Твоя жизнь будет разрушена. Время и деньги, потраченные твоими родителями, уйдут в песок.

За мысом ветер стих, и я услышал слабо долетающую игру на рояле, — беглый мотив. Он был ясен и незатейлив, как полевой ветер. Дюрок внезапно остановился, затем пошел тише, с закрытыми глазами, опустив голову. Я подумал, что у него сделались в глазах темные круги от слепого блеска белой гальки; он медленно улыбнулся, не открывая глаз, потом остановился вторично с немного приподнятой рукой. Я не знал, что он думает. Его глаза внезапно открылись, он увидел меня, но продолжал смотреть очень рассеянно, как бы издалека; наконец, заметив, что я удивлен, Дюрок повернулся и, ничего не сказав, направился далее.

Я с трудом сглатываю, пытаясь сдержать слезы.

Обливаясь потом, достигли мы тени здания. Со стороны моря фасад был обведен двухэтажной террасой с парусиновыми навесами; узкая густая стена с слуховым окном была обращена к нам, а входы были, надо полагать, со стороны леса. Теперь нам предстояло узнать, что это за бордингауз и кто там живет.

– Тебе так повезло, Джилл Ньюман. – Вайнгартен встает и подходит к окну. Со своего насеста я вижу, как его взгляд падает на младших школьников, может и детсадовцев в клетчатой форме «Голд Кост», штурмующих горки на идеальной игровой площадке. Они еще настолько бесстрашные.

Музыкант кончил играть свой кроткий мотив и качал переливать звуки от заостренной трели к глухому бормотанию басом, потом обратно, все очень быстро. Наконец он несколько раз кряду крепко ударил в прелестную тишину морского утра однотонным аккордом и как бы исчез.

– Но теперь уже нет. Ты оказалась неблагодарной. Втянула мистера Бомонта во всю эту историю. Ай-яй-яй.

— Замечательное дело! — послышался с верхней террасы хриплый, обеспокоенный голос. — Я оставил водки в бутылке выше ярлыка на палец, а теперь она ниже ярлыка. Это вы выпили, Билль?

– Как вы… – Я снова пытаюсь что-то сказать.

— Стану я пить чужую водку, — мрачно и благородно ответил Билль. — Я только подумал, не уксус ли это, так как страдаю мигренью, и смочил немного платок.

Вайнгартен смеется.

— Лучше бы вы не страдали мигренью, — а научились…

– Ты думаешь, я не знаю каждого офицера полиции в этом городе? Что у меня нет людей по всему Золотому берегу, просто умирающих от желания поделиться со мной информацией и секретами, ради того чтобы их дети учились в моей школе? А этот адвокат, нанятый мисс Кэллоуэй, – мистер Соренсон? Разумеется, выпускник «Голд Кост» 1991 года. Блестящий ученик. В тот же день он предупредил меня насчет Логана.

Мои щеки горят, и я соединяю колени вместе, чтобы унять дрожь в ногах.

Затем, так как мы уже поднялись по тропинке к задней стороне дома, спор слышался неясным единоборством голосов, а перед нами открылся вход с лестницей. Ближе к углу была вторая дверь.

– Мисс Ньюман, я хочу быть предельно ясным. – Он снова переходит на официальный тон. – Вы губите нашу репутацию. Я больше не потерплю негативного внимания к этой школе. Прошлое осталось в прошлом, а вы своими глупыми поисками компромата рискуете разрушить все наше будущее.

Лицо у Вайнгартена раскрасневшееся, в уголках рта собирается слюна. Он возвращается на свое место и тянется за другой папкой, лежащей на углу стола. Она тоньше. С виду совсем новенькая.

Среди редких, очень высоких и тенистых деревьев, росших здесь вокруг дома, переходя далее в густой лес, мы не были сразу замечены единственным человеком, которого тут увидели. Это была девушка или девочка? — я не смог бы сказать сразу, но склонялся к тому, что девочка. Она ходила босиком по траве, склонив голову и заложив руки назад, взад и вперед с таким видом, как ходят из угла в угол по комнате. Под деревом был на вкопанном столбе круглый стол, покрытый скатертью, на нем лежали разграфленная бумага, карандаш, утюг, молоток и горка орехов. На девушке не было ничего, кроме коричневой юбки и легкого белого платка с синей каймой, накинутого поверх плеч. В ее очень густых кое-как замотанных волосах торчали длинные шпильки.

– Давайте посмотрим. Джаред Ньюман. Похоже, он поднял свой балл по биологии с едва проходного до девяноста двух на промежуточном экзамене. Молодец, мистер Ньюман! – Он задерживает на мне взгляд, игривый и угрожающий. – Интересно, откуда такой прогресс?

Походив, она нехотя уселась к столу, записала что-то в разграфленную бумагу, затем сунула утюг между колен и стала разбивать на нем молотком орехи.

Его месседж понятен. Если я буду продолжать в том же духе, позорить «Голд Кост», провоцируя скандалы и вызывая нежелательный интерес к нашему кампусу, он разрушит мои шансы на поступление в Браун. Он разоблачит меня. Разоблачит Джареда. А всем остальным позволит выйти сухими из воды, просто в назидание мне. Если раньше у меня оставались сомнения по поводу дальнейшей помощи Рейчел и Грэму, теперь я полностью уверена в своем решении. Я не могу пойти на такой риск.

— Здравствуйте, — сказал Дюрок, подходя к ней. — Мне указали, что здесь живет Молли Варрен!

– Мистер Бомонт не имеет никакого отношения к смерти Шайлы. Убийца – Грэм Кэллоуэй. Таковы факты. Мне нужно, чтобы вы прекратили свое маленькое расследование. Мы не можем допустить, чтобы на репутацию школы легло еще одно черное пятно. Вы понимаете, о чем я говорю, мисс Ньюман?

Она повернулась так живо, что все ореховое производство свалилось в траву; выпрямилась, встала и, несколько побледнев, оторопело приподняла руку. По ее очень выразительному, тонкому, слегка сумрачному лицу прошло несколько беглых, странных движений. Тотчас она подошла к нам, не быстро, но словно подлетела с дуновением ветра.

– Да. – Мой голос звучит четко и ясно, и я изо всех сил стараюсь смотреть ему прямо в глаза.

— Молли Варрен! — сказала девушка, будто что-то обдумывая, и вдруг убийственно покраснела. — Пожалуйте, пройдите за мной, я ей скажу.

– Вот и умница. – Он улыбается и швыряет папку Джареда на стол, разметывая мои голубые тетрадки. – Что ж, я рад, что мы поболтали. Я отправлю вашу экзаменационную работу в Браун сегодня после обеда. – Он взмахивает рукой и крутится на вращающемся кресле, поворачиваясь ко мне обтянутой твидом спиной.

Она понеслась, щелкая пальцами, а мы, следуя за ней, прошли в небольшую комнату, где было тесно от сундуков и плохой, но чистой мебели. Девочка исчезла, не обратив больше на нас никакого внимания, в другую дверь и с треском захлопнула ее. Мы стояли, сложив руки, с естественным напряжением. За скрывшей эту особу дверью послышалось падение стула или похожего на стул, звон, какой слышен при битье посуды, яростное «черт побери эти крючки», и, после некоторого резкого громыхания, внезапно вошла очень стройная девушка, с встревоженным улыбающимся лицом, обильной прической и блистающими заботой, нетерпеливыми, ясными черными глазами, одетая в тонкое шелковое платье прекрасного сиреневого оттенка, туфли и бледно-зеленые чулки. Это была все та же босая девочка с утюгом, но я должен был теперь признать, что она девушка.

Я поднимаюсь со стула и на дрожащих ногах шагаю к двери.

– О, и Джилл? – Вайнгартен смотрит на меня через плечо. – Передай от меня привет мисс Кэллоуэй. Всегда была настолько многообещающей девушкой. И такой позор. Такой позор.

— Молли — это я, — сказала она недоверчиво, но неудержимо улыбаясь, — скажите все сразу, потому что я очень волнуюсь, хотя по моему лицу этого никогда не заметят.

Мама распахивает дверь, прежде чем я успеваю припарковать машину на подъездной дорожке. Папа высовывает голову из-за косяка двери.

Я смутился, так как в таком виде она мне очень понравилась.

– Это она? – спрашивает он.

— Так вы догадались, — сказал Дюрок, садясь, как сели мы все. — Я — Джон Дюрок, могу считать себя действительным другом человека, которого назовем сразу: Ганувер. Со мной мальчик… то есть просто один хороший Санди, которому я доверяю.

Мое сердце сжимается, я не могу смотреть им в глаза. Все, чего я хочу, – это спрятаться ото всех.

Она молчала, смотря прямо в глаза Дюрока и неспокойно двигаясь. Ее лицо дергалось. Подождав, Дюрок продолжал: — Ваш роман, Молли, должен иметь хороший конец. Но происходят тяжелые и непонятные вещи. Я знаю о золотой цепи…

– Привет, – выдавливаю я из себя, протискиваясь мимо них в дверь.

— Лучше бы ее не было, — вскричала Молли. — Вот уж, именно, тяжесть; я уверена, что от нее — все!

– Ну? – спрашивает мама. На ней льняная туника и массивное ожерелье. Лицо теплое и полное надежды. Она хочет поговорить об экзамене.

— Санди, — сказал Дюрок, — сходи взглянуть, не плывет ли лодка Эстампа.

– Результат будет известен через какое-то время, – бормочу я. – Ты же знаешь.

Я встал, задев ногой стул, с тяжелым сердцем, так как слова Дюрока намекали очень ясно, что я мешаю. Выходя, я столкнулся с молодой женщиной встревоженного вида, которая, едва взглянув на меня, уставилась на Дюрока. Уходя, я слышал, как Молли сказала «Моя сестра Арколь».

Папа сцепляет руки за спиной.

– Они сказали, когда?

Итак, я вышел на середине недопетой песни, начинавшей действовать обаятельно, как все, связанное с тоской и любовью, да еще в лице такой прелестной стрелы, как та девушка, Молли. Мне стало жалко себя, лишенного участия в этой истории, где я был у всех под рукой, как перочинный ножик — его сложили и спрятали. И я, имея оправдание, что не преследовал никаких дурных целей, степенно обошел дом, увидел со стороны моря раскрытое окно, признал узор занавески и сел под ним спиной к стене, слыша почти все, что говорилось в комнате.

– Нет. – Я с глухим стуком бросаю сумку в коридоре и поднимаюсь в свою комнату, надеясь, что они поймут намек. Я просто пока не готова отвечать на их вопросы.

Я захлопываю дверь и валюсь на кровать. Разглядывая звезды на потолке, я впервые замечаю, что они поблекли и перестали светиться в темноте неоновым сиянием. Раздается тихий стук в дверь.

Разумеется, я пропустил много, пока шел, но был вознагражден тем, что услышал дальше. Говорила, очень нервно и горячо, Молли: — Да, как он приехал? Но что за свидания?! Всего-то и виделись мы семь раз, фф-у-у! Надо было привезти меня немедленно к себе. Что за отсрочки?! Из-за этого меня проследили и окончательно все стало известно. Знаете, эти мысли, то есть критика, приходит, когда задумаешься обо всем. Теперь еще у него живет красавица, — ну и пусть живет и не сметь меня звать!

– Милая? Мы можем зайти на минутку?

Дюрок засмеялся, но невесело.

Я не отвечаю, но дверь чуть приоткрывается.

— Он сильно пьет, Молли, — сказал Дюрок, — и пьет потому, что получил ваше окончательное письмо. Должно быть, оно не оставляло ему надежды. Красавица, о которой вы говорите, — гостья. Она, как мы думаем, просто скучающая молодая женщина. Она приехала из Индии с братом и приятелем брата; один — журналист, другой, кажется, археолог. Вы знаете, что представляет дворец Ганувера. О нем пошел далеко слух, и эти люди явились взглянуть на чудо архитектуры. Но он оставил их жить, так как не может быть один — совсем один. Молли, сегодня… в двенадцать часов… вы дали слово три месяца назад.

– Мы просто хотим поговорить, – мягко произносит папа.

— Да, и я его забрала обратно.

– Хорошо, – уступаю я. Они оба садятся в изножье кровати.

– Мы знаем, у тебя сейчас очень нелегкое время, много всего происходит… – начинает мама. И тут меня прорывает. Внутри извергается вулкан, и огонь поднимается к горлу.

— Слушайте, — сказала Арколь, — я сама часто не знаю, чему верить. Наши братцы работают ради этого подлеца Лемарена. Вообще мы в семье распались. Я жила долго в Риоле, где у меня было другое общество, да, получше компании Лемарена. Что же, служила и все такое, была еще помощницей садовника. Я ушла, навсегда ушла душой от Пустыря. Этого не вернешь. А Молли — Молли, бог тебя знает, Молли, как ты выросла на дороге и не затоптали тебя! Ну, я поберегла, как могла, девочку… Братцы работают, — два брата; который хуже, трудно сказать. Уж, наверно, не одно письмо было скрадено. И они вбили девушке в голову, что Ганувер с ней не так чтобы очень хорошо. Что у него есть любовницы, что его видели там и там в распутных местах. Надо знать мрачность, в которую она впадает, когда слышит такие вещи!

Я приподнимаюсь и сажусь.

— Лемарен? — сказал Дюрок. — Молли, кто такой Лемарен?

– Вы понятия не имеете о том, что происходит, – кричу я. – Вы себе даже не представляете, как тяжело мне все дается, под каким давлением я нахожусь. – Мои руки дрожат, словно по нервам пропустили ток. – Я знаю, вы многим пожертвовали, чтобы мы могли учиться в «Голд Кост», и лишь пытаюсь сделать так, чтобы вам не пришлось жертвовать еще большим. Я стараюсь изо всех сил, и, возможно, моих усилий недостаточно. Вам просто придется с этим смириться, ладно? – Папа отшатывается назад, как будто я выпустила в него стрелу.

— Негодяй! Я ненавижу его!

– Милая, – вступает мама. – Я понимаю…

– Нет, – перебиваю я. – Не понимаешь. Ты даже не догадываешься, каково это – каждый день приходить туда, зная, что я могу потерять все за долю секунды. Вы всегда хотели только одного – чтобы жизнь моя стала лучше. Чтобы я преуспела. – Я размазываю сопли по лицу и ненавижу себя за то, что вываливаю все это на родителей. Они не сделали ничего плохого, но я так взбешена. Так потрясена. Мне просто нужно выговориться. – Это чертовски трудно! – кричу я. – И я стараюсь. Это все, что я могу сделать. Просто… пытаться.

— Верьте мне, хоть стыдно в этом признаться, — продолжала Арколь, — что у Лемарена общие дела с нашими братцами. Лемарен — хулиган, гроза Пустыря. Ему приглянулась моя сестра, и он с ума сходит, больше от самолюбия и жадности. Будьте уверены, Лемарен явится сегодня сюда, раз вы были у брата. Все сложилось скверно, как нельзя хуже. Вот наша семья. отец в тюрьме за хорошие дела, один брат тоже в тюрьме, а другой ждет, когда его посадят. Ганувер четыре года назад оставил деньги, — я знала только, кроме нее, у кого они; это ведь ее доля, которую она согласилась взять, — но, чтобы хоть как-нибудь пользоваться ими, приходилось все время выдумывать предлоги — поездки в Риоль, — то к тетке, то к моим подругам и так далее. На глазах нельзя было нам обнаружить ничего: заколотят и отберут. Теперь. Ганувер приехал и его видели с Молли, стали за ней следить, перехватили письмо. Она вспыльчива. На одно слово, что ей было сказано тогда, она ответила, как это она умеет. «Люблю, да, и подите к черту!» Вот тут перед ними и мелькнула нажива. Брат сдуру открыл мне свои намерения, надеясь меня привлечь отдать девушку Лемарену, чтобы он запугал ее, подчинил себе, а потом — Гануверу, и тянуть деньги, много денег, как от рабыни. Жена должна была обирать мужа ради любовника. Я все рассказала Молли. Ее согнуть нелегко, но добыча была заманчива. Лемарен прямо объявил, что убьет Ганувера в случае брака. Тут началась грязь — сплетни, и угрозы, и издевательства, и упреки, и я должна была с боем взять Молли к себе, когда получила место в этом бордингаузе, место смотрительницы. Будьте уверены, Лемарен явится сегодня сюда, раз вы были у брата. Одним словом — кумир дур. Приятели его подражают ему в манерах и одежде. Общие дела с братцами. Плохие эти дела! Мы даже не знаем точно, какие дела… только если Лемарен сядет в тюрьму, то и семейство наше уменьшится на оставшегося братца. Молли, не плачь! Мне так стыдно, так тяжело говорить вам все это! Дай мне платок. Пустяки, не обращайте внимания. Это сейчас пройдет.

– О, Джилл. – Мама протягивает ко мне руку и гладит меня по волосам. Папа садится рядом со мной, и они обнимают меня так крепко, что я едва могу дышать. Поначалу я пытаюсь освободиться, вырваться из их объятий. Но они крепче держат меня.

– Мне очень жаль, – шепчет папа. – Мы не хотели, чтобы все так получилось. – Он отстраняется. В его глазах стоят слезы.

— Но это очень грустно, — все, что вы говорите, — сказал Дюрок. — Однако я без вас не вернусь, Молли, потому, что за этим я и приехал. Медленно, очень медленно, но верно Ганувер умирает. Он окружил свой конец пьяным туманом, ночной жизнью. Заметьте, что не уверенными, уже дрожащими шагами дошел он к сегодняшнему дню, как и назначил — дню торжества. И он все сделал для вас, как было то в ваших мечтах, на берегу. Все это я знаю и очень всем расстроен, потому что люблю этого человека.

– Мы выросли в совершенно другой среде. – Мама показывает в окно. – Семья твоего отца жила от зарплаты до зарплаты, а моим родителям было все равно, пойдем ли мы в школу. Мы хотели, чтобы у тебя все было намного лучше, чем у нас.

– Но, может быть, мы переусердствовали, – говорит папа. – Мы слишком сильно давим на тебя, хотим, чтобы ты была…