— Ты сам подумай: в городе полно людей, которые рады на тебя поглядеть, но все бывать в гостинице не могут. Вот я и прикинул: пускай старина Стейнбек за тебя возьмется, обучит азам, чтобы ты мог на люди выходить. А мы тебя темной лошадкой подержим, скажем, поединков двенадцать. Ты их все выиграешь, понял? Это я тебе гарантирую контрактом. Публика, понятно, в ажиотаже. Захочет узнать, кто ты такой. Тут-то и будет самый смак. Мы тебя выпустим против борца с именем, ясно? Подключим газетчиков, устроим рекламу. И нате вам — раскроем тайну. Оказывается, новая звезда — это Кип Кейли. Сенсация!

Выйдя из-под душа, Кип лишь недоуменно глядел на Дженкинса. С его могучего покрасневшего тела струилась вода.

— Я чуть не поверил, что вы всерьез, — сказал Кип. — Это что, розыгрыш?

— Черта с два!

— Как?

— Но вы же понимаете, кем я тогда стану?

— Твой друг — когда он должен быть в Париже?

— Через пару недель.

— Что?

— Подождем. Мы опубликуем статью — будет много шума — и вынудим их преследовать нас. А когда они начнут преследовать, это-то все и докажет.

— Докажет что, что мы мертвы?

— Это же все обман, значит, я стану жуликом.

— Нет, с нами все будет в порядке. Я это устрою. Вся эта история с бомбой могла бы предстать в ином свете, когда люди увидели бы наконец, какому они подвергаются риску, что ЦРУ — кучка кретинов-убийц, насколько лживы Штаты, насколько отвратительна политика…

— Тоже мне пай-мальчик выискался.

— Они эндемичны. — Он открыл дверь. — Не хочешь пройтись?

— И что, по-вашему, люди скажут?

— Посмотри, что у меня есть. — Она держала книжку в мягкой синей обложке. — Ты знал «…aucun art ne saurait être vraiment notre s’il ne rendait à l’événement sa brutale fraîcheur, son ambiguité, son imprévisibilité, au temps son cours, au monde son opacité, menaçante et somptueuse…»

— Не знаю, что скажут, но идея чертовски стоящая, и мы на этом здорово подработаем. Ну, как?

— Как ты можешь читать эту чушь?

Слишком внезапно это на него обрушилось, застало врасплох. Он понимал лишь одно: все, во что он верит, хотят уничтожить. И он принялся яростно тереть голову полотенцем.

— Это мысли одного человека, описанные предельно откровенно.

— Ну что, играешь в мою игру? — спросил Дженкинс.

— Ты уверена? — нахмурившись, он посмотрел на синюю книжку. — Ты просто всегда что-то напускала на себя, так же как в самолете из Тегерана.

— Понятно, нет, — просто ответил Кип.

Она засмеялась.

— Ты давай поубавь спеси, — недовольно насупился Дженкинс.

— Это ты о чем?

— Но поймите, не могу я на такое пойти. Вы с ума сошли.

— Да хотя бы о том, что я знаю французский. Ты ни разу не спрашивала, и я не обронил ни одного французского слова.

— Может, и так, но если ты со мной не споешься — проваливай из гостиницы. Вот и все. Даю два часа на размышление. — И Дженкинс, страшно обозленный, вперевалку зашагал прочь.

— Ну а почему бы тебе его не знать? Возможно, я только догадывалась. Но, дорогой мой, я же наполовину француженка — так почему же я должна предполагать, что ты говоришь только по-английски?

Кип растерся полотенцем, путаясь в одежде, торопливо натянул ее, все еще не в силах поверить в то, что произошло. Он даже не расчесал мокрые волосы и забыл свою шляпу.

— Кое-кто из моих учителей мог бы сказать, что я не говорю. — Все еще хмурый, он побрел по козьей тропке к морю, уже высохший песок в углублениях и ямках был теплым. Он закурил и сразу почувствовал, как какое-то, ни с чем не сравнимое ощущение медленно, по каплям, распространяется по телу, напружинивает мышцы, вселяет веру в способность понять самое непостижимое. Под лучами солнца на вибрировавшем от накатывавшихся волн песке царило умиротворение.

Из мюзик-холла хлынула толпа зрителей. В конце улицы горел огненный шар солнца, словно кто-то его туда закатил. Кип стоял и сам себе удивлялся: как это он не дал Дженкинсу по морде? Он все стоял на тротуаре, без шляпы, со слипшимися на лбу мокрыми волосами. Прохожие толкали его, а он мысленно оправдывался перед ними: «Поймите, если б я его стукнул, то сразу бы потерял работу». Словно его работа важна для них так же, как для него самого. Ведь эти люди в него верят. Глубоко верят. А бывшие заключенные, те, кого освободили досрочно и кто всерьез хочет жить честно? Представить только — придут они в гостиницу, а его там нет. «Ну, а если мне остаться, но сделаться жуликом?» Вот промелькнул человечек в соломенной шляпе и серых летних брюках. Кипу хотелось остановить его, сказать: «Посмотрите на меня, я Кип Кейли. Если бы до вас дошел слух, что я мошенник, неважно в каком деле, но мошенник…» Наверно, тот человечек отпрянул бы, прислонился бы к фонарному столбу и, оскорбленный в своих лучших чувствах, снял бы шляпу и отер платком лоб. «Господи, — вздохнул бы он. — И это человек, за честность которого я был готов поручиться? Так кому же, черт побери, можно в этом городе верить?» Кип шел медленно, крупно шагая, думая все об одном: «Дженкинс выбора не дает. Что же мне делать?»

«Я просто раздражен, и мне дерьмово. Скоро надо ехать». Он очнулся от трели колокольчиков; по песку зашуршали шаги пастуха. Коэн прикрыл ладонью трубку. Пастух, присев на корточки, сморщил нос.

— Giorno.

Он бродил по улицам, и гулкий стук собственных шагов наводил на него еще большую тоску. Захотелось посидеть где-нибудь, чтобы обдумать положение и найти какой-то выход. Он осознал, куда пришел, только когда увидел, что всходит на крыльцо старой бильярдной, куда в былые годы так часто заходил. Его прихода никто не заметил. Он сел на скамью у стенки. Снопы света падали на зеленое сукно, на руки игроков, на цветные шары. Скрестив ноги, подперев подбородок ладонями, он сидел неподвижно, погруженный в свои тревожные мысли.

— Fumare? — Коэн отнял руку с трубкой.

У второго стола кто-то громко сказал:

— Si.

— Погляди, кого принесло.

Не говоря ни слова, они оба смотрели на море. От старика пахло козами, потом, солнцем и смесью мяты, полыни и вереска. В шуме моря чувствовалось что-то гипнотическое.

Кип удивленно поднял голову: Джо Фоули без пиджака, в жилетке, играл на бильярде с Керманом, на котором был дорогой элегантный костюм. Ухмыляясь, с киями в руках оба подошли к Кипу.

— Due tedesci — amici, — старик толкнул Коэна под локоть. — Perche con boomboom? — сказал он и, приставив воображаемое ружье к плечу, направил его в сторону моря.

Он уставился на них, разинув рот. И как это он забрался в самое неподходящее место — уж тут-то никто не даст ему доброго совета.

— Dove?

— В Ви.

— Эй, братва, к нам друг народа пожаловал! — объявил Фоули.

— Chi, amici?

— Chi? Vostri. — Он притронулся к руке Коэна. — Vostri.

И мигом из темных углов появились гогочущие парни с киями в руках и обступили его.

— Non sono miei amici, tedesci.

— Смотрите, — ржал Керман, — отчего это он не при белом галстуке, не во фраке?

— Amici con la signora…

— Почему бы иной раз не выйти на променад по трущобам? — подхватил Фоули.

Коэн откинулся на теплый песок. Упоминание о двух вооруженных немцах с женами было чем-то новым и неожиданным.

— Чего же он своих важных дружков не прихватил?

— Turisti, — сказал он.

— Внимание! — Фоули скорчил мину, кивнув на Кипа. — Да вы поглядите! — воскликнул он с ехидной радостью. — Отчего мы невеселы? Уж не обидели ли они своего пай-мальчика, а, Кип?

Пожав плечом, пастух потянулся к трубке. Коэн зажег ее, наблюдая, как кроншнеп сквозь гребешок волны взлетел в небо. Старик выпустил дым.

Они подчеркивали, что он здесь чужак, осыпали его насмешками. Но лицо его просветлело. Они знают, что у него есть могущественные друзья. И он сразу подумал о сенаторе Маклейне.

— Non sono turisti. — Он вновь поднял воображаемое ружье.

— Я просто заглянул мимоходом, — сказал он с веселой улыбкой. — Мне надо идти.

Коэн выпрямился.

Вот и свершилось чудо, и произошло оно именно здесь. Тугой узел, сжимавший ему сердце, вдруг ослаб. Да, Дженкинс не станет его слушать, зато он послушает сенатора Маклейна, который держит две закладных на гостиницу «Корона».

— Due tedesci, con due signore, allora.

20

Пастух покачал головой и ткнул пальцем в песок.

Над спортивной площадкой университета слышался перезвон курантов. В сумерках на траве резвились стайки девушек с выпускного бала, когда Кип проходил мимо, направляясь к Маклейну, и это живописное зрелище лишь подкрепило его надежду на помощь сенатора. Когда горничная впустила его, в передней появилась Эллен, одетая для выхода.

— Ви, — сказал он.

— Здравствуйте, Эллен! — весело улыбнулся навстречу ей Кип.

— Si.

Старик отставил палец на несколько дюймов к западу.

— А… здравствуйте. — Лицо ее было холодным, угрюмым, как тогда, при первой их встрече.

— Qui voi ed io. — Ткнув еще раз пальцем, он сделал вторую дырку в песке и показал на себя и Коэна. Рядом со второй дыркой он сделал третью. — Vostra signora. — Он показал на хижину.

— Si.

— Мне нужно с вашим отцом повидаться. Ну а вы как поживаете?

— Allora, due tedesci. — Он провел пальцем к западу и ткнул им в песок. — Con boomboom. — Показал на горы. — Amici con vostra signora.

Он ожидал увидеть ее радостную улыбку, блеск в глазах, но она, едва повернув голову, бросила на ходу:

Коэн кивнул и почувствовал, как легкий холодок пробежал по спине. Ему очень хотелось повернуться и взглянуть назад. Пастух показал ему жестом, что трубка погасла. Коэн зажег ее; старик затянулся и вернул ее.

— Благодарю вас, отлично. — И добавила: — Вряд ли отец вас примет, он нездоров. Вы узнаете, Хильда? — обратилась она к горничной и, натянув перчатки, с обычной своей надменной улыбкой сказала: — Извините, — и вышла, так, словно между ними никогда ничего не было.

— Perché boomboom?

Холодность Эллен неприятно удивила его. Он подумал, что, скорее всего, она держится с ним так от смущения после той встречи. Не успел он подумать об этом, как горничная повела его к спальне сенатора, откуда донесся голос Маклейна, говоривший кому-то:

— Cacciare, — ответил Коэн, тщетно пытаясь вспомнить, как по-итальянски «заяц», он наконец не нашел ничего другого, как показать руками заячьи уши.

— Я приму его, приму.

— Lapide.

Сенатор Маклейн в голубой шелковой пижаме плашмя лежал на кровати, а массажистка, молодая девушка, массировала ему ноги. Его седые волосы были всклокочены, лицо посерело, отекло, только затылок розовел, как всегда. Маклейн приходил в себя после двухдневного запоя. Кипу было неприятно застать его в таком виде.

— Ну что ты на меня уставился? — проворчал сенатор. — Почему не садишься?

Глаза пастуха на мгновение расширились.

— Я к вам с маленькой просьбой…

— Non si preoccupi, — улыбнулся Коэн. — Domani.

— Domani, — словно эхо отозвался старик. Коэн долго смотрел, как старик забирался вслед за козами на гору; сначала вершина скрыла его ноги, затем тело, пока, наконец, не осталась одна его седовласая голова, белевшая в лучах солнца.

— Вот и тебе от меня что-то надо. Вечно от меня все чего-то хотят.

— Это совсем пустяк, больше двух минут у вас не займет, — сказал Кип и подошел ближе. Он надеялся развеять дурное настроение сенатора, заставить его почувствовать, как они нужны друг другу.

Он сел, прислонившись спиной к стволу пальмы, листья которой, как зонт, защищали от солнца, и глядел на кружившееся на ветерке пушистое перышко, стараясь сохранять спокойствие. «Значит, Клэр не ездила в Ситию — она встречалась в горах с двумя немцами, у них было оружие. А что было еще, чего не видел пастух? Какой же я невероятный болван. Как сказал „Неприкасаемый“, я слеп на оба глаза». Пробежав под пальмами, он поднялся вверх. «Сука, сука, сука. Смертоносная женщина. Женщина-смерть. Кали. Ты сейчас умрешь».

— Мы редко видимся в последнее время, — сказал Кип, — и вы, наверно, ничего не знаете о моих делах. Я теряю работу. Сегодня у меня вышла стычка с Дженкинсом.

* * *

Она загорала с книгой Сартра в руках, прислонившись к белой, выходившей на юг стене хижины, и глядела на раскинувшиеся перед ней горы.

— Подумаешь, новость, — глухо буркнул Маклейн, уткнув голову в подушку. — У кого с Дженкинсом не бывает стычек? Если это единственная твоя неприятность, тебе повезло. — Он застонал: — Ох, как ноги сводит, совсем отнимаются. — Девушка на минуту прервала массаж, изящно держа руки наготове.

— Ты, должно быть, опять проголодался, — улыбнулась она. Капельки пота блестели у нее на лбу чуть ниже волос.

— На прошлой неделе я страшно прогорел, — сказал сенатор. — Убыток не менее миллиона долларов. А все треклятый прииск «Золотой медведь». Я сам это дело поднял. Мы продали миллион акций, взялись бурить и ничего не нашли, и тогда я предложил прекратить работы. Тут акционеры схватили меня за горло, подали в суд. Акции упали до пяти центов… — Взглянув на Кипа, сенатор заметил, какой у него удрученный вид, и сказал девушке: — Ада, принесите ему выпить. Он меня не слушает.

Ее ноги были янтарными от солнца, а выше начиналась скрываемая юбкой прохладная белизна ее бедер. «Надо затащить ее внутрь, чтобы не было видно. Я заставлю ее говорить. Вот сука!»

— Иди сюда, в дом, — проговорил он.

— Я не хочу пить, — возразил Кип. — И я вас слушаю.

Она быстро встала.

Но девушка вышла, а Маклейн, широко раскинув руки, сел на кровати.

— Мне и здесь хорошо.

— Так вот, — продолжал он, — знаешь, что выкинул Крайтон? Пробирается он туда с инженером, начинает бурить — и находит! А сам скупает почти все акции по пять центов. Они тут же подскочили до четырех долларов. И я прогорел.

Порывшись, он нашел свой бумажник, пересчитал деньги и тут же забыл, сколько их было.

— Что ты там делаешь? — крикнула она.

— Понимаю ваше состояние. Это ужасно. Но я вас сейчас рассмешу. Я теряю работу из-за того, что Дженкинсу взбрело в голову сделать меня борцом.

Он взял из шкафчика нож.

— Хочу пообедать. А где хлеб?

— Так-так. Дженкинс знает, чего хочет. Он может родную бабушку в чемпионы вывести.

— В так называемом буфете.

— Это точно, — слегка оживившись, подтвердил Кип. — Он хочет из меня жулика сделать. Обеспечить контрактом победу на нескольких поединках. Словом, очередного жулика поставить. Ему и дела нет, какой это будет плевок в лицо каждому, кто приходит в гостиницу меня повидать, порадоваться, какое важное дело сделали тем, что мне помогли. — Лицо Кипа светилось верой во всех и каждого, кто приходил в гостиницу посмотреть на него.

— Что-то не могу найти. Иди сюда!

— Если есть из чего выжать хотя бы цент, Дженкинс случая не упустит.

— Ты что, слепой?

— Это верно.

Он бросился к двери и увидел, что она направилась к «пежо».

— Чего же ты хочешь от меня?

— Иди сюда! — заорал он.

— Он сделает, как вы скажете.

— Я проедусь.

Сенатор Маклейн тяжело перекинул ноги за край кровати, поскреб пятерней седую голову, устало вздохнул. Он поднял на Кипа налитые кровью глаза с таким видом, будто ему на шею вешают тяжелый камень.

— Я с тобой. — Сунув нож в задний карман, он вышел из дома и взглянул на горы.

— Послушай, Кип, — сказал он, — если тебе осточертел Дженкинс, почему ты не подашься на прииски? Рудники, прииски — вот на чем стоит будущее нашей страны, вот где открываются грандиозные перспективы.

— Ты много ворчишь — я поеду одна.

— Уехать? — в недоумении переспросил Кип.

— Конечно.

— Ты даже не поцелуешь меня?

Она открыла дверцу, сверкнувшую на ярком дневном свете.

— И все бросить?

— Не забудь про ленч.

— Мне тоже приходится ездить, куда не хочется. Бывает, ночью не спишь, мечтаешь о лете, о лососях, об охоте. Но разве я могу себе позволить отправиться на рыбалку? — Сенатор походил теперь на обиженного ребенка. — Разве я могу?

— Куда ты?

— Этой работой я очень дорожу.

— Подальше от этих вонючих коз, — она была за открытой дверцей «пежо». — Чао, Тезей.

— В самом деле?

Дав задний ход, она съехала по тропинке со следами телеги в заросли и, развернувшись, быстро поехала по направлению к Ви. «Теперь надо действовать быстро, или мне конец. Надо было убить ее. Но тогда они убили бы меня, и я бы не встретился с Полом». Он бросил быстрый взгляд на поросшие кустарником темные зловещие горы. «Где же вы? В кустах? На тропинке? На скалах?»

— Да.

— В таком случае поладь с Дженкинсом. Если он считает, что это дело прибыльное, значит, так оно и есть. Но сперва постарайся вырвать у него чек. Понял? Вот мой совет.

Ветер в лицо. На скалах — никого. За спиной — страх. Ожидание пули. И еще эта страшная боль. Безысходность. «Господи, скорее в лес. Там безопаснее. Надо пройти берегом. Они пристрелят меня. Но здесь оставаться нельзя. Они убьют меня».

— Но ведь это жульничество.

— Послушай, Кип, — мягко сказал сенатор, взглянув на смуглое возбужденное лицо Кипа, — любой газетчик скажет тебе, что все это в порядке вещей. И ничего тут не поделаешь, иной раз приходится подработать, чтобы наверстать упущенное.

— Нет, вы ничего не поняли… — пробормотал Кип.

Он вышел из-под пальм на солнце. Блестели волны. Ослепительно белел песок. «Никого. Или я просто не вижу. Нельзя показывать страх». Он старался идти по берегу легко и неторопливо. Никакого страха. Просто небольшая прогулка. Превозмогая боль, он опустился на колени и поднял плоский камень. Грохочущий шум заставил его вздрогнуть, он выронил голыш. Сделав усилие над собой, он вновь поднял его и запустил в море. Шлепнувшись о первую же волну, голыш исчез в воде.

Это было невероятно. Неужели перед ним тот, кто приезжал в тюрьму, чтобы рассказать, как люди хотят добиться освобождения Кипа Кейли, как искренне в него верят. Этот седой человек с бледным, растерянным нездоровым лицом подарил ему жизнь. Распахнул двери в мир людей значительных, достойных. А теперь оказывается, он никогда не знал сенатора по-настоящему. Да и не мог знать, если не понимал, что именно сенатор ценит превыше всего.

— Чего же я не понял? — удивленно спросил сенатор.

«Что все это грязь!» — чуть было не крикнул Кип.

— Придется мне вам объяснить, — сказал он вслух. Так странно прозвучали для него эти слова. — Как-то чудно получается. Я же привык слушать вас. — От изумления он говорил полушепотом. — Вы мне так красиво обо всем говорили, когда приезжали в тюрьму. И мне странно, что такие простые вещи приходится объяснять вам. Странный вы человек!

— Я?! — возмутился сенатор. — Я тебя вытащил из тюрьмы, устроил на работу, а сейчас, когда у тебя неприятности, дал совет поискать счастья на приисках. Что это с тобой происходит?

«Какой горячий песок. Они следят за мной, ведут меня. Палец уже на курке — вот сейчас! Выстрел! Господи, это же волна. От страха перехватило дыхание. Песок словно суп, невозможно идти. Бежать — нет, Боже, только не бежать!»

— Вы сделали мне великое добро, — тихо, с чувством сказал Кип. — Вы говорили со мной от имени тысяч и тысяч людей. Они этого хотели. Но выходит, вы не понимаете того, что сделали, ни даже того, что говорили от их имени.

— Что ты хочешь этим сказать? — Сенатор медленно спустил босые ноги на пол и встал, сокрушенно качая седой головой, словно только что услышал, что все, чем он живет, не имеет никакой цены.

Под ногами темные, мокрые, пахнущие водорослями и обросшие ракушками прохладные камни. Он побежал по ним по извилистой козьей тропке вверх на скалу.

— Я хочу сказать, — все так же тихо отвечал Кип, — что вы даже не поняли значения того, что было для меня сделано. Господи, да вы и я — мы внушили людям веру в добро. А вы об этом забыли. Забыли! — И Кип чуть слышно, будто разговаривая сам с собой, продолжал: — А ведь здесь это было, в его доме, когда собралось такое важное общество… А Новый год! Как зал был взволнован, как люди пели… — Лицо его сияло, казалось, он слышит восторженные возгласы, видит столпившихся вокруг него людей, их глаза, полные радостного удивления. — Что ж, я ухожу.

— Постой, ты не имеешь права так говорить со мной. Я тебе помог. — Маклейн с вытянутой вперед рукой ступил несколько нетвердых шагов следом за Кипом. Вид у него был жалкий, униженный. — Будь я помоложе, я бы сам уехал на прииски. Там может вдруг повезти. Можно вмиг разбогатеть. — Маклейн остановился, ноги его свело судорогой, колени подогнулись, и он присел, опершись рукой об пол.

Глава 10

Кип оглянулся. Ему стало жаль сенатора. И еще он подумал, что, пожалуй, как человек он всегда стоил больше, чем Маклейн.

«Страшная боль в колене. Сколько я смогу пройти? Они догоняют меня. Сейчас они уже близко. Вот миновали домик, идут по берегу. Бегут. Через камни, поднимаются на скалу. Настигнут через считанные минуты».

— Прощайте, — сказал Кип. — Должно быть, вы просто отстали где-то в пути.

Высоко наверху виднелась освещенная солнцем глыба. Придерживая рукой колено, он, спотыкаясь, поднимался по козьей тропе. Она вдруг нырнула куда-то вниз, и он от неожиданности покатился, хватаясь за траву и вырывая ее с корнями. Зацепившись за корень, он вывихнул руку и растянул мышцы, в рот набилась грязь. Кое-как подтянувшись на вывихнутой руке, он взобрался на скалу. «Боже, вот они уже здесь». Извиваясь, он вполз на выступ, поднял руку, кое-как вправил ее, кусая губы от боли, и стал пробираться по узкому уступу вверх по ущелью. «Вот они, приближаются».

21

Выбравшись наконец из ущелья, он миновал гребень горы и, хромая, выбежал на луг, утыканный дубами. Он поднялся вверх по высохшему водопаду и обогнул плоский холм. Несколько раз он падал в ямы, обдирая колени и ладони, расцарапывая ноги о чертополох. «Все, больше не могу идти. Конец».

Летний вечер окутал его своим теплом. Он остановился у фонарного столба. Парило. В воздухе ни ветерка. Его кинуло в жар. Отирая платком влажный лоб, он сокрушенно подумал: «Сенатор просто-напросто потерял представление о том, что сам сделал. Пустой звук его красивые пышные слова». Но рокот и гул родного города словно бы доносили до него доброту и доверие людей. И вновь пробудилась в нем уверенность в своих силах. Он еще покажет Дженкинсу, как ценят его посетители гостиницы. «Если Дженкинс попытается скрутить меня, я уйду, но не раньше, чем это получит огласку».

Кипу захотелось поскорее очутиться среди людей, вновь ощутить чудесную силу своего воздействия на них. Выразить им свою преданность. Он поспешил в гостиницу и направился прямо в кабинет Дженкинса, но не застал его там. В вестибюле Кип всем улыбался, а когда поднялся в бар, тепло пожал руку Эдди. Задумчивая, мечтательная полуулыбка тронула его губы: он раскланивался с каждым, кто входил в бар. Потом спустился к Билли-Мясничку и попросил:

Солнце скрылось за черными тучами. Море и небо потускнели, подул сырой ветер. На юге — горы, похожие на груды камней, словно разрушенный дом великана, черные отвесные скалы, мрачный кустарник со зловещими, шелестящими на ветру листьями. «Где вы? Там, где на север уходит в море узкая каменистая коса? Или там, на западе, где над тревожными горами взметнулись серые тени? Какая-то птичка спрыгнула с ветки дуба, и ее тут же снесло порывом ветра к западу — или вы уже здесь? Всех вас мне не убить. Да и чем?»

— Вернется Дженкинс — скажи, я жду его в ресторане.

Стиснув зубы от боли, он побежал на запад, раздирая о колючки ноги и тело. «Надо во что бы то ни стало добраться до хребта. Ни за что не останавливаться. Надо их опередить. Мне всегда это удавалось. Как бы ни было больно».

За столиком у большой пальмы сидел лысый Джоунз, тот, что продавал в кредит готовую одежду. На бейсбольном поле красовалась его вывеска-реклама, обещавшая бесплатный костюм тому, кто угодит в нее мячом и при этом, добежав до «дома», сумеет забить очко. Джоунз сидел в обществе Трейси, секретаря клуба бейсболистов, и девушки в черном платье и красных туфлях.

Спотыкаясь и падая, он каждый раз заставлял себя подняться и бежать еще быстрее. «Они тоже бегут. Надо следить, чтобы они вдруг не появились впереди, где-нибудь там, на дороге». Он бежал уже около часа, но хребет так и не приближался. И вдруг ему показалось, что из-под земли выросла костлявая согнутая спина, преграждавшая дорогу ветру. Что за наваждение? Он рухнул на землю. «Досчитаю до ста и пойду дальше. Раз, два…»

— Ваш парень, Молсен, сегодня дважды запулил в мою рекламу, — жаловался Джоунз. — Опять убыток — два костюма. А публики на главной трибуне — от силы и двухсот человек не набралось. Так какой мне от них прок?

В воздухе сильно пахло полынью, песчаный берег был похож на подернутую рябью водную гладь. «Двадцать один, двадцать два…» Дождь шел косой дымчатой завесой, сквозь которую светило солнце. «Сорок семь, сорок восемь, сорок девять…» Он подпрыгнул от какого-то звука, но это оказался крик охотившегося сокола… «Семьдесят три, семьдесят четыре… Ты умрешь, я тебе обещаю. Танцуй на трупах, танцуй, Кали, — ты тоже умрешь, их плоть еще на твоих зубах… Семьдесят один, семьдесят… Это я уже считал — я затащу тебя в твой же ад и не выпущу оттуда, пока ты от него же не умрешь… Девяносто семь, девяносто восемь…» Он с трудом поднялся на ноги и побрел дальше под холодным колючим дождем.

— А сколько костюмов вы так потеряли за год? — спросил секретарь клуба.

Ближе к закату дождь стал стихать. На вершине горы он увидел каменную стену и припал к ней, плача от боли. «Почему я плачу — по ней или от боли? Из-за того, что все рушится? Из-за собственной глупости и детских ошибок? По мертвым? По смерти?»

— Восемнадцать! Вы что, разорить меня хотите? Не можете крепких подающих подыскать, чтобы с вашими ловкачами управились?

Какие простые житейские мелочи занимают этих людей. Кипу хотелось отвлечь их, чем-то вдохновить. Поклонившись девушке, он подсел к столику.

За стеной вдруг послышался крик петуха. Подтянувшись, он пытался разглядеть, что было за ней. Последние лучи солнечного света, скользя по морю, сходились к западу и исчезали там за облаками. Дувший с востока ветер доносил запах чабреца, олеандра и сырого лишайника. За стеной склон горного кряжа переходил в зеленую долину, в центре которой стояла пожелтевшая церковь с пристроенными к ней с дальней стороны двухъярусными кельями. Словно бородавки выбивались из-под ее терракотовой черепичной крыши пучки травы. В пустынном дворе у входа копались в земле куры, к ближайшей стене примыкал дряхлый крытый соломой хлев, в грязной овчарне жалось несколько мокрых овец. Из двора размытая дорога, извиваясь, уходила на юг, куда-то в горы.

— Бывает, западет тебе в память какой-то вечер, — начал он, — и все, что ты тогда чувствовал… Вот вхожу я сейчас в гостиницу и…

«Вот моя защита, моя неприступная крепость, мое убежище. Доберутся они до меня здесь? Или я в безопасности?»

— А, привет, Кип, — бросил ему Джоунз и продолжал: — Так вот, если бы ты заменил Лейка на седьмой перебежке, когда по нему стали бить…

Никого не было видно в галерее с колоннами, никто не загонял тихих овец на ночь в хлев. Ни огонька в маленьких окошках с толстыми стеклами; не звонил вечерний колокол на разрушенной колокольне. Вновь закричал петух, и его безумное пение эхом отозвалось в долине. Из каменной трубы на дальнем конце хлева появилось едва заметное облачко дыма и тут же рассеялось в тускневшем свете.

Кип пришел в замешательство. Нет, быть не может, его просто не расслышали. И с задумчивой улыбкой начал опять:

Скользя по каменистому скату, он скатился вниз и пересек скотный двор; тощие рыжие цыплята, как свита, семенили перед ним. Дверь в торце хлева была приоткрыта; из щели выбивался дымок, внутри что-то тускло мерцало. Он постучал. Послышался скрежет ножек стула о камень, затем — шарканье ног. В открытой двери показалась сморщенная старуха с мутными глазами и с пучками седых волос на подбородке. Перекрестясь, она отпрянула назад. На ней была черная рубаха, ее белые волосы, перевязанные закопченным платком, спускались на плечи. В костлявой руке она держала наполовину ощипанную курицу, голова курицы с остекленевшим, словно мраморным, выпученным глазом болталась из стороны в сторону. Коэн жестом попросил еды и ночлега. Тряся курицей, старуха попыталась закрыть дверь, но Коэн всунул ногу в щель и не давал двери закрыться. Снова перекрестившись, старуха отошла. Коэн посмотрел на себя: брюки в крови, руки и грудь измазаны грязью и изодраны колючками, в ботинках хлюпала кровь с дождевой водой. В это время послышались чьи-то неторопливые шаги, перед ним появился испачканный сажей сгорбленный человек. Коэн повторил свою просьбу.

— Словом, такой вечер, когда вот-вот дождь начнется, и воздух тяжелый, паркий…

— На стадионе сегодня вовсе не было жарко, — возразила девушка, — ветерком обдувало.

«Сития», — прошептал горбун, показывая на запад в сторону долины. Коэн кивнул головой, показал рукой на тучи и, порывшись в карманах, вытащил оттуда горсть монет. Горбун отошел.

— Если парень на мели, в такой вечер легче всего с пути истинного сбиться, — сказал он, слегка повысив голос.

— Падре? — спросил Коэн, посмотрев на церковь.

Секретарь бейсбольного клуба пожал плечами:

Горбун провел его через двери в просторный неуютный баптистерий. Стоявший перед нефом дубовый стол украшала единственная свеча. Ее дрожащее пламя освещало тарелку, вилку, нож и белую салфетку. Ветерок из двери донес спертый запах ладана и вонь сырого камня и гнилого дерева.

— При чем тут «на мели»? Разве кто-нибудь это сказал?

Дощатая лестница за баптистерием, поднимаясь, вела из галереи к ряду пустых келий. В первой на деревянной койке лежали какие-то скрученные в мотки сухие колючки и покрытая каплями дождя икона. Он стал подниматься на второй ярус. Здесь ему встретился молодой священник с бородой в поношенной рясе, с висящим на груди серебряным крестом. В третий раз Коэн повторил свою просьбу. Священник нахмурился и покачал головой. Он что-то быстро заговорил, из чего Коэн понял только слово «Сития».

С каменными лицами все уставились на Кипа, потом, удивленно подняв брови, переглянулись.

— Vroxi, — ответил Коэн, вспомнив, что именно так сказал пастух, показывая на небо. Вновь донесся крик петуха, приглушенный стенами церкви. Закатав штанину, Коэн показал священнику свою рану и достал из кармана монеты. Священник перекрестился.

— Вот я и говорю… — продолжал Джоунз, — на кой черт такого слабака, как Лейк, подающим ставить, ведь команда-то вела четыре — ноль, а он все профукал.

«В трудное время, — шептал Коэн, — он укроет меня от беды в своем храме». Однако священник, непонимающе покачав головой, стал подниматься по лестнице. До Коэна долетели брошенные им через плечо слова «Сития» и «трианта хилиометра».

Но Кип придвинулся к ним ближе, охваченный тем же внезапным страхом, какой испытал, выйдя от сенатора. Страх нарастал, но он подавил его отчаянным усилием воли. Откинувшись на стуле, он обвел всех взглядом и заговорил снова:

Волоча свою больную ногу, Коэн побрел по грязной дороге в темневшие горы. «Тридцать километров по дороге — это двадцать миль, а сколько через заросли? Господь — мой свет и мое спасение, кого мне бояться? Господь — утешение жизни, он укроет меня в своем храме, даже если против меня будет вестись война, я не оставлю веры. Сохрани мне жизнь и спаси меня — о Боже, избавь Израиль от страдания».

* * *

— Ну так вот, как раз в такой вечер мы и провернули знаменитое нападение на машину с почтой. Помните? Двенадцать лет назад. — Теперь уж он не давал себя прервать, но слушатели, похоже, вовсе не помнили об этом ограблении. Кип растерялся: — Так это же была величайшая сенсация в те времена! — Но им явно не терпелось продолжить свой разговор, и он с отчаянием торопливо сыпал словами: — Ну помните, еще тогда говорили: чтобы такой план до мелочей точно разработать, нужна голова военного стратега. А еще кто-то сказал: все это, говорит, по хитроумию и ловкости сравнить можно только с прозорливостью Ганнибала, когда тот задумал переход через Альпы. Ну да, вы же не помните об этом ограблении. Деньги находились в бронированном автомобиле, а улица пустая, только бродячий торговец с тележкой, грузовик с углем да итальянец-шарманщик со своей музыкой. — Лицо его раскраснелось, в голосе все явственнее слышалось какое-то странное возбуждение. Девушка со скучающим видом, словно уже слышала эту историю, вынула из сумки зеркальце и принялась что-то стирать с подбородка. — Дайте-ка нам карандашик, — попросил Кип.

Прямо на скатерти он набрасывал план и быстро объяснял:

Луч света заскользил по склону, выхватывая из темноты отдельные кусты, словно часовых, уснувших на посту. Он кинулся прочь с дороги, свет скользнул над ним сзади, упал на дорогу, поднялся по дальнему склону и вернулся, освещая своей желтизной остроконечные листья. Послышался стук камней о металл.

— К шоссе только один выход, так? Видите, вот тут. В таком деле нечего лезть на рожон. Теперь смотрите: охрана заводит между собой разговор. Анджело, тот, что с тележкой, вытаскивает пулемет, а второй Анджело, с шарманкой, дает очередь с другой стороны, поверху метит. Я на грузовике с углем. Вижу, все идет как по маслу.

Вспыхнув вновь, свет направился в его сторону. Донесся гул мотора и хруст щебня — машина, поднявшись на вершину гребня, покатилась вниз по дороге к церкви. Она была светлая и длинная, мотор удерживал ее при спуске. Вскоре она скрылась за бугром в долине, где стояла церковь. Воцарилась ночная тьма; он ждал, когда его глаза привыкнут к темноте, вздрогнув от робкого щебетания птицы.

— Сколько вы прихватили? — равнодушно осведомился Джоунз. — В этом все дело.

Он сполз с дороги в кусты. Свет фар вновь пронзил темноту над горным хребтом, машина поехала медленнее, перед ней мелькали какие-то темные тени. Он прищурился, пытаясь разглядеть, что это. Это были мужские фигуры, бежавшие перед машиной. Нагнув головы, они внимательно разглядывали дорогу. Шатаясь, он поднялся, но тут же потерял сознание от резкой боли. Он очнулся и почувствовал, что лежит на колючках. «Земля, такая близкая, родная. И эти кусты — я не чувствую никакой боли. Так же будет и перед концом?»

— Сто пятьдесят тысяч, — небрежно сказал Кип.

На дороге послышались голоса, луч света снова запрыгал по кустам. «Они видят меня? Английский — они говорят по-английски! Помогите, спасите меня! Нет! Не шевелись!»

— Святые спасители! — ахнул Джоунз. — Слыхали?

«Здесь!» Значит, кто-то идет. «Сэм!» — они зовут — «Сэм!» Они идут на помощь. Он вырвался из колючек и, шатаясь, встал на ноги.

Вот оно, выражение детского восторга на их лицах.

— Сэм Коэн, ты здесь? — это был глухой мужской голос, казавшийся в ночи замогильным, как голос мертвеца. — Сэм, тебе нужна помощь! Мы здесь, чтобы спасти тебя!

Как оно им идет. Долго он его добивался и вот наконец добился. И Кип улыбнулся счастливой улыбкой с чувством глубокого облегчения. А слушатели повторяли:

«Господь, мое спасение, мой свет, моя крепость…» Поскользнувшись, он схватился за колючки. Свет на мгновение ослепил его; он упал, заслонив глаза руками, а из темноты вдруг раздался страшный грохот. Воздух словно раскалился от свиста и жужжания, летели комья земли, в ушах — звон пуль, ударяющихся о камни, треск разлетающихся в щепки ветвей, частые звонкие хлопки выстрелов, уносившиеся в горы.

— Это же чертова пропасть денег! Просто жуть. Мама родная, сто пятьдесят кусков одним махом!

— Если вас только деньги интересуют, — поддразнил он их беззаботно, — как думаете, сколько я огреб в банках в общей сумме?

— Это он! — раздался чей-то крик. — Вот он! Готов!

— Ну, сколько?

— Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь, — отозвался другой голос.

— Тысяч шестьсот, может, и больше.

Они были ошеломлены.

Какая тишина. Слышен шорох одежды о ветви. Луч света прощупывал темноту, словно медицинский зонд. «Спаси меня, ягненка, приготовленного в жертву». Каких невероятных усилий стоит проползти сквозь колючий кустарник. Каждый скрученный листик, каждый стебелек над головой ярко освещен.

— Ой, Кип, что же вы с ними сделали?

Топот бегущих ног, хруст сучьев, голоса повсюду. Вот русло ручейка — высохшего, ползти, как загнанный зверь, по этой каменистой, шершавой земле. Голос ярдах в пятидесяти:

— Шестьсот тысяч долларов! Слыхал, Стив?

— Крови нет. Не видно крови.

— Отчего бы и вам не подработать и не выйти в люди, как Кип? — сказала девушка и шепнула Кипу: — А у вас еще что-нибудь осталось?

— И здесь нет, — ответил другой голос. — Здесь тоже нет.

Опять послышался замогильный низкий бас, несколько дальше, но громче, словно шел со всех сторон:

В этот момент Кип заметил Билли-Мясничка, который пробирался к нему между столиками.

— Разделитесь и прочешите как следует все вокруг. Он едва держался на ногах, как сказал священник. Мне нужно, чтобы вы его сейчас взяли.

— Кип, — сказал он, — я передал Дженкинсу. Он ждет.

«Спокойно, нужно двигаться, все просто. Руку — вперед, нащупать какой-нибудь камень или корень, чтобы уцепиться. Подтянуться, подтащить тяжелое тело, больную ногу. Теперь поменять руки. О Господи, вывихнутое плечо — тогда вытянуть другую руку и опять подтянуться». Голоса приближались. «Надо найти камень или хоть что-нибудь. Убить их. В кусты, на козью тропу. Они не заметят ее. Господи, шаги сзади».

Изумление на лицах слушателей окрылило его. Он знал, что они его провожают восторженными взглядами. Кип вошел в кабинет к Дженкинсу как нельзя более уверенный в себе.

— Ну и что там, Тони?

Дженкинс сидел за столом, сложив в виде арки толстые пальцы. Лампа снизу освещала всю пирамиду его лица — от ее основания из трех могучих подбородков до лба. С диковатым блеском в глазах, быстрым шагом Кип подошел к столу.

— Ничего, кроме старого оврага.

— Я уже приходил сюда, я вас искал, — сказал он.

— Зиг умотал за собаками. Будет часам к двум.

— На всех парах несся? — проворчал Дженкинс.

— Откуда?

— Из Анкары самолетом. К утру все будет кончено.

— А как же…

— Не нашел следов крови?

— Вот это другой разговор, и к взаимной выгоде. Так, может, давай сразу — быка за рога?

— Черт. Нет. Наверное, промахнулся.

— Минутку, — сказал Кип, опершись о стол руками. — Вам известно, что работа моя мне нравится, что она мне помогает разные мои замыслы осуществлять и что я бы хотел на ней остаться. И открыто это говорю. Но имейте в виду, мистер Дженкинс, если вы воображаете, что для меня эта работа важнее меня самого и моих замыслов, — тут Кип выпрямился, широко развел руками, — то вы просто спятили.

— Наверняка он упал после первого выстрела.

— Значит, чересчур важная птица, а? — Дженкинс задыхался от негодования. — Ну, цирк!

— Далеко было…

— Нет, сэр, не цирк. Не стану я себе жизнь портить ни ради вас, ни ради вашей работы.

— Да. — Тихий смех. — Нужен прибор ночного видения. — Удаляясь, голоса затихали в овраге.

— И ты говоришь это мне?

«Собаки? Собаки в два часа ночи? Все будет кончено к утру. Моя последняя ночь. Не останавливайся, трус несчастный. Жалкий, с трясущимися поджилками, наложивший в штаны сосунок. Как ты смеешь просить Бога о помощи?! Ты, lache-froussardpoltron-trouillard, не смеешь просить никого! Надейся только на себя». Он вдруг вспомнил хамоватую улыбку Алекса: «Либо твое тело — друг и помогает тебе, либо — наоборот». «Будь моим другом! Вынеси, спаси меня».

— Да, вам.

Козья тропа уводила его все дальше и дальше в заросли кустов. Маленький подъем, он ощутил на плечах легкое прикосновение капелек дождя. «Теперь собакам будет проще — влажный запах. Сзади в полумиле слышны голоса. Они ждут собак». Зажав зубами палку, чтобы не закричать от боли, он заставил себя бежать вниз по длинному, поросшему кустарником склону на север, к морю.

— Так это я порчу праведную жизнь?

Небо расчистилось, на море появился дрожащий свет луны. Справа на воде мелькал буй. Ветер, переменившись, подул с запада и потеплел. «Сейчас два? Где же собаки?»

— Вы меня под корень режете, работу отнимаете, если я не стану жуликом ради вашей выгоды.

Потянуло запахом холодных пенистых волн, послышался шум их ударов о камни, ощущалась дрожь земли. «В море они потеряют мой след, подумают, что я утонул». Он повернул на восток, чтобы увести собак назад к церкви, и сделал большой неровный круг.

— И я сижу и слушаю эту ахинею? — Дженкинс в бешенстве хлопнул жирными ладонями по столу. — А он тут передо мной красуется — ни дать ни взять секретарь Христианской ассоциации молодых людей! Больно мне от твоих слов. Больно. Значит, я тебя жуликом хочу сделать! Вот она, благодарность. Целая куча ханжеского дерьма! Не слишком ли возомнил о себе, арестант?

Но Кип улыбнулся.

Снизу доносился шум моря. Он пытался разглядеть его со скалы. «Далеко?» От каждого глухого наката волн с обрыва сыпались камни. Он протянул руку вперед и опустил ее вниз: пустота.

— Довести стараетесь? — сказал он. — Чтобы я вам врезал, а вы меня засадили?

Вдалеке послышался лай — «или это ветер?» Он стал осторожно сползать со скалы, нога застряла в кустах. Теперь — вниз по этому обрыву, к морю. «Это собаки, я уже отчетливо слышу их лай. Скорее, надо спуститься чуть пониже». Спуск становился круче. «Вон там, где блестит что-то белое, и есть море. Неужели еще так далеко? Господи, какая крутизна. Собаки идут четко по следу. Здесь отвесная скала. Мне не спуститься».

И тогда Дженкинс выказал искреннее недоумение.

Вдруг раздалось рычание. С грохотом покатились вниз камни. Из кустов над ним выскочила собака, подалась вперед и, наклонив морду, часто дыша и капая слюной, заскрежетала зубами. «Успокойся, малыш, не надо рычать — они услышат тебя. Сжалься надо мной!» Собака, рыча, бросилась на него, стараясь вцепиться в горло, и сшибла его с ног. Он отполз к самому краю и увидел собачью морду уже прямо над собой. Свесив ноги, он оттолкнулся от обрыва и, выгибаясь и вращаясь, стремительно полетел сквозь холодную черноту вниз и с шумом упал в море. Захлебываясь и от испуга отчаянно работая руками, он быстро поплыл прочь, на запад. Волны, разбивавшиеся о скалы, пенились белой полосой слева от него.