– Здорово, мне очень понравилось. Действительно интересный доклад.
– Правда? Одна моя подруга применяет все ее советы и вообще не болеет. Хотите вина?
Она направилась к столу, по пути то и дело здороваясь со знакомыми и постоянно трогая их то за руку, то за плечо. Поцелуйчики, обнимашки. Налила вино в два стаканчика и указала мне на свободный пятачок среди шумной толпы. Наконец нам удалось устроиться в относительно спокойном месте.
– Ну слава богу. Здесь столько народу. Зря я так утеплилась. – Она оттянула ворот бордового шерстяного джемпера и сделала крошечный глоток вина. – Ой, простите, я не представилась. Меня зовут Джемма.
– А я Энн.
– Сколько вашим малышам?
Я подготовилась к подобному разговору и заранее придумала легенду. Одинокая мать с двумя девочками, старшей пять, младшей два. Рыженькая и блондинка. Футбол и балет. Я затвердила наизусть их имена.
– Сыну четыре года. Его зовут Сэм.
Слова эхом отдались внутри меня. Я необычайно ясно ощутила его присутствие; голова закружилась, будто после понюшки кокаина. Я представила, как он ждет меня дома с тобой и Вайолет, гадает, куда запропастилась мама. Сейчас бы он уже вовсю болтал, рассказывал бы мне всякие глупости. Я люблю тебя до луны и обратно, мамочка.
– У меня тоже сын. Ему завтра четыре месяца.
Она вновь пригубила вино, совсем чуть-чуть, чтобы ощутить вкус. Только сейчас я заметила – ее груди торчат, как торпеды, начиненные молоком.
– Простите, вы сказали, четыре месяца?
Вино выплеснулось на ее замшевые сапоги. Я застывшим взглядом смотрела на пустой пластиковый стаканчик.
– О боже… чем бы вытереть?.. – Она выудила из сумочки влажные салфетки, а я достала телефон и открыла календарь. Стоял ноябрь. Ты уехал в январе? Да, точно, как раз после Рождества.
– Ваш малыш родился в июле?
– Да, пятнадцатого… Принесите, пожалуйста, бумажные салфетки, эти не впитывают.
– О черт, простите. – Я подбежала к столу с угощением, схватила пачку салфеток, вернулась к ней и принялась вытирать ее сапоги. Она сбросила их и уселась на стул, повернув стопы внутрь. Я терла потемневшую замшу, рассыпаясь в извинениях. – У меня, случается, дрожат руки. – Ложь на удивление легко сошла с моих уст.
– Ничего, ничего. – Услышав о моем мнимом нездоровье, она смягчилась и положила ладонь мне на плечо, как старой знакомой. – Ради бога, не волнуйтесь. Они высохнут.
Мы обе встали. Джемма оказалась чуть не на голову выше меня, даже без каблуков, так что пришлось смотреть на нее снизу вверх.
– Значит… всего четыре месяца. Совсем еще маленький! – Как ни странно, у меня хватило сил заговорить и не сорваться. – Вы отлично выглядите.
– Спасибо. На самом деле я жутко устала. Он очень плохо спит. Жду не дождусь доклада консультанта по засыпанию. Может, вы что-нибудь подскажете? Вы приучали своего ко сну или ждали, когда накричится и сам уснет? Боюсь, этот метод не для меня. Не выношу его плача.
Она родила тебе сына. Ты получил второй шанс. И тут меня как током ударило – до рождения малыша прошло девять месяцев. Она забеременела за месяц до того, как ты потерял работу. Ты узнал о ребенке задолго до того, как я попросила тебя уйти. Ты был в курсе.
– Знаете, он хорошо спал. Я не прилагала особенных усилий.
– Правда? С какого возраста?
Меня замутило. Перед глазами встала картина – она тужится, а ты смотришь, как твой сын появляется на свет.
– Месяцев с четырех, точно не помню.
– Я вот думаю докармливать его на ночь смесью. Говорят, на полный желудок лучше спится. Только пока не определилась, какую…
– А отец?
– Прошу прощения? – Джемма наклонилась ко мне ближе, решив, что не расслышала. Вопрос показался ей странным.
– Я хотела спросить, у вас есть партнер?
– Да, он замечательный человек и прекрасный отец. Вот, недавно мне прислал. – Она с улыбкой достала телефон и принялась искать фотографию, шевеля губами, словно проговаривая свои мысли. Джемма повернула экран ко мне и приподняла брови, ожидая реакции, будто на фотографии изображен твой возбужденный член. В колыбели на постельном белье со звездами и месяцами спит запеленутый младенец. Снимок сделан с такого угла, что лица не разобрать. Я взяла у нее телефон и принялась разглядывать человеческое существо, в котором половина от тебя. Одна вторая его ДНК – такая же, как у нашего погибшего сына. – Он моментально его укладывает. Они обожают друг друга.
– Какая прелесть. – Я вернула ей телефон и поправила прическу, вспомнив о парике. Нужно было скорее выбираться – в зале внезапно стало слишком жарко и шумно.
– А у вас есть партнер?
– Нет… мы не общаемся. Я мать-одиночка. – Я кивнула, подтверждая свою ложь, в надежде, что она не станет расспрашивать.
– Знаете, Энн, ваше лицо кажется мне знакомым.
– Неужели?
– Наверное, мы с вами где-то встречались.
– Возможно. – Я повернулась к куче верхней одежды. Надо срочно сматываться.
– Какую школу вы заканчивали?..
– Я училась в маленьком городке на западе.
– Ходите на йогу?
– Да. Наверное, поэтому вы меня и запомнили. Я посещала много разных небольших студий. Возможно, где-то мы и пересекались.
– Нет, вряд ли…
Я начала пробираться к выходу. Джемма последовала за мной.
– Вспомнила! – Она щелкнула пальцами.
Я затравленно оглянулась на входную дверь.
– Потрясающее сходство! Вы очень похожи на мою фитнес-инструкторшу. Просто одно лицо.
Я позвонила тебе из такси по дороге домой. Четыре раза. Я знала, ты не ответишь. Мне до боли хотелось поговорить с тобой, спросить, похож ли он на Сэма, внешностью или запахом. Я забыла узнать у нее имя ребенка. С тех пор как у тебя появился сын, ты перестал отвечать на звонки. Наверное, считал, что я запятнаю, испоганю твою новую безупречную жизнь. Джемма – прекрасная мать, я убедилась в этом, пообщавшись с ней.
Глава 66
Должно быть, ты видел, как ее опухшая покрасневшая вагина раскрывается и выпускает на свет новое живое существо, наполовину состоящее из твоих клеток, прямо в руки доктора. Медперсонал принес тебе поздравления с рождением сына. Мальчик, уже второй. Твои глаза наверняка наполнились слезами, когда скользкого младенца положили на ее потную грудь и он потянулся губами к соску. Ты держал эту женщину за руку, пока врач продергивал нить сквозь кожу ее промежности, накладывая стежки. Потом ты взял ее под локоть и повел в туалет, а она плакала от боли; ее ляжки тряслись, по ним текла кровь, между ног все налилось тяжестью, вульва пульсировала, тело ослабло от невиданно мощного усилия. Ты подмыл теплой водой ее окровавленную промежность, как учила акушерка? Ты прилег в широкую больничную койку вместе с ней и ребенком, недоумевая, как мог любить кого-то другого? Ты отключил звук у телефона, чтобы ее не тревожили мои эсэмэски, пока она пытается выдавить капли молозива младенцу в рот? Ты заставил ее сделать ему обрезание, как заставил меня учинить это с Сэмом? Скорее всего, на следующий день ты забрал их домой; на ней была мягкая хлопковая пижама, купленная специально по такому случаю. Я ведь правильно понимаю, что квартира, в которую ты их отвез, – та самая, где ты зачал этого ребенка, где входил в нее с такой эйфорией, что совершенно забыл о возможных последствиях?
После встречи с Джеммой я несколько дней не могла уснуть, пока наконец не пошла в подвал.
На коробке образовался слой пыли. Внутри лежали вещи, оставшиеся от Сэма: ползунки, одеяльца, пижамки, несколько любимых игрушек. Кролик Бенни. Я поставила коробку в ногах кровати и приступила к обряду. Включила ночник. Намазала руки лавандовым лосьоном, который обычно использовала после купания. На дне коробки лежал аппарат для создания белого шума «океанские волны». Я поставила его на тумбочку.
Я закрыла глаза и попыталась вспомнить в точности, что находится в коробке. Мягкий светло-зеленый комбинезон – подарок твоей матери. Пижамы, такие же как у Вайолет. Муслиновое одеяльце с сердечками. Крошечные красные носочки. Фланелевая больничная пеленка. Я могла перечислить все вещи до единой, могу и сейчас. Все нестираное. В каждой тряпочке сохранился его запах.
Я позволяла себе этот обряд всего несколько раз после смерти Сэма. Приберегала на случай крайней необходимости.
Я поднесла каждый предмет к лицу и вдохнула что есть силы, впитывая воспоминания. Сэм играет с кастрюлями на кухонном полу, пока я готовлю овсянку, теребит мокрое полотенце в ванной, прижимается ко мне в ожидании сказки, голый и счастливый. Я с тоской и нежностью смотрела маленькие немые фильмы про Сэма. Не важно, что воспоминания не отличались точностью и в действительности все происходило не совсем так, как в моих мыслях; мне необходимо было увидеть, почувствовать сына, прикасаясь к его вещам. Если как следует сосредоточиться, задержать дыхание и слегка прикрыть глаза в импровизированной медитации, Сэм оказывался рядом со мной и я вновь чувствовала себя живым человеком.
Закончив перебирать его вещи, я выбрала самую заношенную пижаму, протертую на коленях от ползанья за Вайолет и закапанную черничным вареньем, вязаное одеяльце из колыбельки и кролика Бенни. Раньше я безошибочно находила моего сына в теплой шерсти, дышала им, наполняя мозг запахом, словно обезболивающим, а теперь запах Сэма почти выветрился, игрушка порядком отсырела и истрепалась. Пятно крови на хвостике превратилось в бурую коросту.
Я прихватила неиспользованный подгузник и разложила все на постели, как полагается: подгузник внутри пижамы, снизу одеяло, кролика Бенни – у шеи, потом взяла его на руки, стала укачивать, целовать, вдыхать родной запах, покачиваясь в такт шуму волн и напевая колыбельную, которую всегда ему пела. Я качала его, качала, а когда он обмяк и потяжелел, когда его дыхание стало глубоким и ровным, осторожно легла с ним в постель, стараясь не разбудить. Я передвинула подушки, устроилась поудобнее и уснула с Сэмом на руках.
Утром я аккуратно убрала все в коробку и отнесла ее в подвал. Вернувшись на кухню, поставила чайник, подняла жалюзи и приготовилась прожить еще один день. Одна.
Глава 67
Папа сказал, что в воскресенье отвезет меня к маме на ланч. Я была в шоке. Мы больше двух лет о ней не говорили, после встречи в ресторане я ее больше не видела, а неделю назад она позвонила и пригласила меня в гости. Судя по папиному тону, возможность отказаться даже не рассматривалась. Впрочем, мне хотелось пойти несмотря на то, что мама нас бросила, – было любопытно, как она живет. Папе, наверное, тоже.
Мама открыла дверь, глянула поверх моей головы на парковку, высматривая папу, проводила взглядом удаляющийся автомобиль и только после этого обратила внимание на меня. Ради нее я заплела волосы не так, как обычно, – в две длинные косы. Мое лицо было покрыто свежими веснушками из-за августовского солнца.
– Рада тебя видеть, – произнесла она, будто мы случайно столкнулись в магазине.
Я проследовала за ней. Ее дом, снаружи весьма скромный, был наполнен предметами роскоши; никогда не видела ничего подобного даже у Эллингтонов. На столах – красивые скатерти, на полках – стеклянные статуэтки, на стенах – картины, освещенные специальными лампами. Все вокруг выглядело ненастоящим, как в театре; казалось, вот-вот появятся актеры. Ричард громко позвал нас; мама потащила меня в кухню. Он вручил мне темно-розовый напиток в изящном бокале.
– Вот, сделал тебе «Ширли Темпл».
Они оба смотрели, как я пью.
– Это Ричард. Ричард, это Блайт. – Мама уселась за стол и обвела взглядом свою великолепную кухню, побуждая меня сделать то же самое. Все с виду новехонькое, ни разу не использованное. Возможно, так и было. – Я заказала нам сэндвичи.
– Спасибо, – ответила я.
Ричард взглянул сперва на меня, потом на маму. Она приподняла брови, словно говоря: Ну, ты доволен?
Он задал мне несколько вопросов о том, как начался учебный год, заявил, что ему нравится мое имя, и вышел позвонить. Мама освободила коробку с сэндвичами из пленки и осведомилась, чем я занималась. Последние три года или на выходных? – чуть не спросила я. Было ясно – мы обе притворяемся. Весь этот дом – одно сплошное притворство. Как и мамина жизнь, которую она зачем-то решила мне продемонстрировать. Она потянулась через кухонный стол за ножом и посадила на блузку пятно майонеза.
– Вот дерьмо, – пробормотала она и потерла пятно полотенцем. – В первый раз ее надела.
Я ела сэндвич с индейкой, слушала, как мама с Ричардом говорят про какой-то курорт на побережье Франции (они ездили туда летом) и размышляла, откуда у них деньги и почему они живут в этом заурядном доме в заурядном районе в получасе езды от города. Мне представлялось, мама уехала от нас в большой город, полный ярких огней и красивых людей, таких же как она. Ричард совершенно не подходил к стеклянным статуэткам и приличному сервизу. Он был здесь чужим, так же как и мама.
Ее волосы, кожа, губы, одежда – все изменилось, даже голос. Новые ткани, новые запахи, новые интонации. Прежняя мама, которую я знала, стала глянцевой, лакированной и пахла универмагом. Позже я увидела у нее в шкафу горы одежды и модных сумок из магазинов, о которых никогда не слышала, – теперь она могла позволить себе дорогие покупки. Мама устроила мне краткую экскурсию по дому, а потом привела в спальню. На тумбочке лежала коробка с таблетками. В углу стоял маленький чемодан. Он был открыт; внутри – аккуратно сложенная мамина одежда.
– Мы подолгу живем в городе, у Ричарда там дела. Хотя в основном здесь. – Мама сняла испачканную шелковую блузку и принялась рыться в комоде в поисках новой. – Терпеть не могу жить в пригороде, но…
Но что? На ней оказался черный кружевной бюстгальтер. Я почувствовала унизительное желание спрятать лицо у нее на груди, вдохнуть ее запах, вспомнить детство.
Ближе к вечеру, выходя из туалета в коридор, я заметила, как Ричард зарылся лицом маме в грудь. Она запустила пальцы в его жесткие седеющие волосы.
– Я соскучился. Больше не исчезай, как в тот раз. Хватит уже.
Мама отдернула руку.
– Не стоило ему звонить.
– Нужно же было как-то вернуть тебя домой.
Мне стало ясно – это Ричард пригласил меня сюда. Я служила приманкой. Видимо, в глубине души маме не все равно, что мы с папой думаем о ней.
Я сосчитала до десяти и вошла в кухню. Папа должен был приехать с минуты на минуту. Я поблагодарила за ланч и принялась высматривать в окно папину машину. Я ждала, что она скажет мне хоть что-нибудь – приходи еще, рада была повидаться, я соскучилась.
Мама помахала мне с порога, удостоверившись, что папе хорошо ее видно.
Он не задавал вопросов – ни о доме, ни о Ричарде, ни об угощении. Вечером, после ужина, проведенного в молчании, я произнесла: «Она была несчастна не из-за тебя». Мне хотелось, чтобы папа знал об этом. Он молча положил мокрое полотенце на кухонный стол и вышел из кухни.
Больше я свою мать не видела.
Глава 68
Когда Вайолет жила со мной, я как будто находилась в доме с привидениями. Хотя мы редко разговаривали, ее присутствие ощущалось во всем. Она не выключала свет, не до конца закрывала краны. Даже сам воздух менялся, наполненный ее возмущением и неприятием.
Кто, по ее мнению, должен нести ответственность за распад семьи? Разумеется, я, кто же еще. Как по мне, на самом деле Вайолет нравилось жить на два дома. Она наслаждалась ролью несчастной жертвы развода и пользовалась большей свободой, чем раньше. Учителя не делали ей замечаний. Я чувствовала – это затишье перед бурей.
Однажды утром по дороге в школу я дала ей пончик. Она что-то искала под шарфом, но пончик взяла, а потом показала мне цепочку с изящным кулоном в виде буквы «В». Много лет назад ты подарил мне такой же, я его не носила. Я взглянула на нее в зеркало заднего вида; она нежно поглаживала кулон.
– Кто тебе подарил?
– Джемма.
Раньше она не произносила при мне ее имени. Я решила не переспрашивать, чтобы ненароком не проболтаться о своей двойной игре.
Мне на удивление легко удалось завязать знакомство с Джеммой. Она излучала дружелюбие и тепло, ей нравилось, когда другие интересуются ее жизнью. Бывало, посреди увлеченного рассказа она крепко зажмуривалась, говорила: «Что-то я заболталась. А ты что скажешь?» – и легонько касалась моих запястий, словно гладила кроличьи лапки. Этот жест выглядел очень трогательным. Понятно, почему ты находил в ней утешение, пока наш брак превращался в руины.
Во время докладов мы сидели вместе, потом беседовали с другими членами клуба. Я старалась держаться как можно ближе, чтобы не пропустить ничего интересного. Джемма казалась мне головоломкой, которую я из недели в неделю упорно складываю по кусочкам. По средам мое сердце билось быстрее от волнения – мне не терпелось узнать что-нибудь новенькое. Я ловила себя на том, что глазею на нее, представляя, как вы смотритесь вместе, как ты ласкаешь ее, занимаешься с ней любовью, наблюдаешь, как она укачивает твоего сына, как ты бесконечно счастлив с этой женщиной.
– Мне даже нравится быть мачехой.
Я вернулась с небес на землю. Раньше она не упоминала о Вайолет.
– Ей одиннадцать лет. Для некоторых девочек это трудный возраст, но она очень похожа на меня. Мне повезло. Знаете, эти ужасные истории про детей от первого брака…
К нам подошла какая-то женщина, и разговор перескочил на другую тему. Позже, перед уходом, я снова вернулась к беседе.
– Не знала, что у тебя есть падчерица.
– Разве я не говорила? Ее зовут Вайолет. Очень милая девочка. Мой муж делит опеку с бывшей, поэтому она много времени проводит у нас.
– Судя по всему, вы неплохо ладите?
– Вообще никаких проблем. Наша маленькая семья – просто чудо. Муж души в нас не чает.
– А ее мать?
– Она с нами не общается. Похоже, у этой женщины проблемы с психикой, мы стараемся держаться от нее подальше.
Я молча кивнула, надеясь, что Джемма продолжит.
– У них были какие-то непростые моменты, в которые я стараюсь не вникать. Похоже, она оказалась не самой любящей матерью. Хотя кто мы такие, чтобы судить, верно? – Джемма вздохнула.
Интересно, что ты наврал ей обо мне.
– Выходит, девочке с тобой повезло.
– Спасибо за комплимент. Для меня она как родная.
Я вгляделась в ее лицо в поисках правды, рассчитывая обнаружить признаки той же неловкости, которую я испытывала, когда речь заходила о Вайолет, однако Джемма хранила безмятежность. Покачиваясь в такт музыке, она поставила пустой стаканчик на прилавок.
– Идем?
– Да-да, конечно. Так что, Вайолет любит Джета?
– Просто обожает. Идеальная старшая сестра.
Я обняла ее на прощанье, ощутив прикосновение грудей, разбухших от молока.
Глава 69
Я купила новый телефон и завела второй номер, чтобы переписываться с Джеммой. Обычный обмен любезностями: Придешь сегодня? Я тоже! И позже: Рада была повидаться! Хорошей тебе недели! Потом она начала со мной советоваться, какое средство от кашля выбрать и стоит ли надевать многоразовые плавательные подгузники на занятиях «мама и малыш». Джемма была уверенной в себе, словоохотливой и жизнерадостной женщиной, но когда дело касалось Джета, ей требовалась моральная поддержка. Она хотела стать идеальной матерью, поэтому часто обращалась ко мне за советом. Ее уязвимость трогала меня до глубины души; она всецело посвятила жизнь сыну и постоянно оценивала свои действия.
Джемме нравилось не только чувствовать себя матерью, но и быть ею: любить, заботиться, тревожиться, обнимать, кормить. В этом она преуспела. Когда я поинтересовалась, не пора ли ей отлучать ребенка от груди – к тому времени ему почти исполнился год, – Джемма решительно замотала головой. Следовало догадаться; однажды она упомянула, что при кормлении испытывает сильнейший эмоциональный подъем, чего с ней ни разу не случалось до родов. «По-моему, ты описываешь оргазм», – заметила я, а она ответила: «Нет, Энн, гораздо лучше».
Мы рассмеялись, однако Джемма говорила серьезно.
– Я бы с радостью познакомилась с Сэмом, – обмолвилась она как-то раз, когда мы уже расходились после собрания клуба. – Отличная идея! Пусть поиграют вместе.
– Да, прекрасная мысль.
Больше мы не возвращались к этой теме, но я на всякий случай придумала несколько правдоподобных отговорок: занятия, болезнь (Джемма до смерти боялась микробов), неотложная поездка за город. Поддерживать двойную жизнь оказалось проще, чем я думала.
Однажды Джемма позвонила мне почти в полночь (Вайолет тогда жила с вами). Голос у нее был встревоженный. У Джета сильный кашель, ему трудно дышать. Что делать? Вызвать «Скорую»? Опять поставить его под горячий душ?
– А что говорит твой муж? – Вы не были женаты, ведь мы с тобой еще не оформили развод, но она все равно называла тебя мужем.
– Его нет дома. Он работает за городом и не берет трубку.
– Надо же. – Я удивилась: ты оставил Вайолет с Джеммой на ночь и не сообщил мне. Мы заключили джентльменское соглашение, которое я исправно соблюдала. В частности, договорились, что будем предупреждать друг друга, если приходится оставить Вайолет на ночь с кем-то посторонним. Ты начал пользоваться ее отношением ко мне: периодически просил себе лишний день, не сообщал, когда вы с ней уезжали за город на выходные. Ты чувствовал, что перевес на твоей стороне. – Выходит, ты одна?
– Со мной его дочь. Если я повезу Джета в больницу, ей придется поехать с нами, а у нее завтра баскетбольная тренировка перед школой. Она уже легла спать. Ей уже одиннадцать… как думаешь, ее можно оставить одну? Больница недалеко, в четырех кварталах. Она никогда не просыпается среди ночи. Хотя, видит бог, будет ужасно, если она проснется и никого не найдет. Наверное, придется ее разбудить.
Не знаю, что на меня тогда нашло.
– Поезжай в больницу. С ней все будет в порядке. Что может случиться? Поставь в ее комнате камеру и проверяй на телефоне. Она уже достаточно взрослая. На твоем месте я бы отвезла сына в больницу.
– Правда? Ты так считаешь?
– Конечно, поезжай. Ты ведь недолго, она и не проснется. Нельзя рисковать жизнью малыша. Если, не дай бог, что-то…
Я бы никогда не оставила Вайолет одну, но мне хотелось, чтобы ты разозлился на Джемму. Мне было нужно, чтобы она совершила нечто, по твоему мнению, запредельно ужасное.
– Ох, Энн, даже не знаю…
– Возьми его и поезжай, – настойчиво повторила я. – Я отсюда слышу, как он дышит. Честно говоря, звук ужасный. Я волнуюсь.
Когда я повесила трубку, мне стало стыдно.
На следующее утро Джемма прислала сообщение. Ее продержали в очереди четыре с половиной часа, а потом посоветовали горячий душ и паровые ингаляции. У ребенка ничего страшного, беспокоиться не о чем.
На следующей неделе я встретила ее на собрании клуба. Узнав, что она бросила Вайолет одну, ты пришел в ярость. Я представила, как ты злобно выплевываешь ругательства сквозь зубы, – ты всегда так делаешь, когда по-настоящему злишься. Я думал, что могу тебе доверять. Мне казалось, ты хорошая мать.
– Не знаю, Энн. Вероятно, не следовало так поступать. Я не могла связно думать.
– Прости, должно быть, я дала тебе плохой совет, но ты действовала, исходя из лучших побуждений.
– Да, наверное. – Она вела себя менее оживленно, чем обычно. Я знала: это из-за меня. Сев в такси, я написала ей: Все в порядке? Ты сегодня какая-то подавленная.
Просто тяжелая неделя. Ничего личного, правда-правда.:)
Ложь во благо. Мне стало горько от мысли, что я предала Джемму. Я начала проникаться к ней любовью.
Глава 70
Я забыла упомянуть еще об одной, возможно, самой важной стороне нашей дружбы. В обществе Джеммы я становилась мамой Сэма. В моей душе он вернулся к жизни; не думала, что такое возможно. Мой чудесный сын, веселый разговорчивый малыш в запачканной футболке, бегающий босиком по дому. Ему нравилось играть с портновским сантиметром, он обожал гаражные распродажи, коллекционировал пакетики с сахаром из ресторанов и каждый день расспрашивал меня о Матушке-Природе, как она управляет погодой. По выходным мы плавали в бассейне, а в будни, по дороге в садик, покупали кексы в кафе. Обувь вечно была ему мала. Он любил слушать о том, как появился на свет.
По средам я весь день придумывала, о чем буду рассказывать в клубе, – о том, что он всю ночь не спал и я умираю от недосыпа или как он плакал, не желая оставаться в детском саду. А может, о том, что рассказала о нем воспитательница, когда я забирала его из сада. Истории о Сэме стали навязчивой идеей – я раз за разом мысленно прокручивала сюжетные линии, думая о том, каким бы он был сейчас, если бы Вайолет его не убила. Впрочем, в те дни я старалась по возможности не думать о ней. Среды предназначались только для Сэма. Когда Джемма упоминала о Вайолет в разговоре, я внимательно слушала, – с одной стороны, мне хотелось заглянуть в вашу совместную жизнь, а с другой стороны, было неприятно, что моя дочь живет в тени ребенка, которого ты завел вместо Сэма.
Мне нравилось, когда Джемма расспрашивала меня о сыне. Однажды она отметила, что при упоминании его имени я преображаюсь; от нее не укрылось мое внутреннее сияние. Никто никогда не говорил со мной о нем, и вдруг появилась Джемма. Для нее Сэм был так же реален, как и для меня.
Я не подумала о фотографиях.
Однажды Джемма спросила, можно ли ей взглянуть на фотографию Сэма. Она даже придвинулась ближе и взглянула на мой телефон, словно ожидая, что я тут же начну перелистывать многочисленные снимки.
– Ой, я только что почистила память. – Я невозмутимо убрала телефон в сумку и переменила тему.
Вечером я налила себе бокал вина и принялась искать в Интернете фотографии четырехлетних мальчиков, похожих на Сэма. Я просматривала открытые аккаунты в соцсетях, наблюдая за жизнью счастливых детей, надувающих пузыри из жевательной резинки, катающих машинки, перепачканных мороженым. Когда бутылка почти опустела, я наконец нашла подходящего малыша. Темные кудри, щербатая улыбка, большие голубые глаза. Шиобан Макадамс, днем – мама Джеймса, ночью – кондитер.
Я провела пальцем по ее лицу на экране. Она выглядела очень усталой и очень счастливой.
Я сохранила с десяток фотографий Джеймса и поставила одну в качестве заставки на телефоне – мальчик качался на качелях, широко раскинув руки. Сэм тоже любил качели.
Иногда я покупала в секонд-хенде детские вещи и дарила Джемме якобы от Сэма. Я ни за что бы не рассталась с его настоящими одежками или игрушками, к тому же вы с Вайолет могли их опознать. Каждый раз она прижимала подарок к груди, словно обнимала самого Сэма, и у меня теплело на душе оттого, что он ей небезразличен.
Как-то раз Джемма принесла красивый набор кубиков, явно очень дорогой.
– Муж предложил отдать их тебе. Нам их подарили, но он уже купил такие Джету. Папа у нас архитектор. – Она застенчиво улыбнулась.
Судя по всему, Джемма не сообщила тебе о моей роли в инциденте с поездкой в больницу. Я благодарно прижала коробку к груди – точно так же, как она. Когда люди много времени проводят вместе, они копируют жесты, мимику, манеру поведения и в результате становятся похожими друг на друга. Возможно, Джемма тоже иногда неосознанно подражает мне; например, как я подкручиваю кончики искусственных волос или прищелкиваю языком, когда размышляю. Кто знает, может быть, в такие моменты ты вспоминаешь обо мне – лишь на краткое, эфемерное мгновение. И все же.
Прощаясь, я попросила ее поблагодарить тебя за подарок. А потом сказала то, чего говорить не следовало, – что я бы с удовольствием познакомилась с вами: с тобой, Джетом и Вайолет. Конечно, это было совершенно невозможно, но мне хотелось завести разговор о тебе. Джемма кивнула и предложила нам при случае сходить вместе поесть пиццу.
– Кстати, как дела у Вайолет?
– Замечательно. У нас все хорошо, – рассеянно ответила она, набирая сообщение в телефоне.
Возможно, Джемма мне лгала. Возможно, ей тоже казалось, что с моей дочерью не все в порядке. Понимала ли она, что ее сын в опасности?
Я коснулась ее руки, так же как она касалась моей, и поцеловала в щеку на прощанье.
Стало ясно: следующую встречу лучше пропустить, слишком уж мы сблизились. Я отнесла кубики домой и положила в комнату Сэма.
Глава 71
Я не собиралась идти. Отправила сообщение, что неважно себя чувствую, – у Сэма была беспокойная ночь и я совершенно не выспалась. Джемма прислала в ответ грустный смайлик, а потом написала, что ей будет меня не хватать. Не хотелось ее разочаровывать.
Мы сели в заднем ряду, шепотом обменялись новостями: она – о мелких бытовых проблемах, я – о милых поступках и словечках Сэма.
К тому времени я уже год посещала клуб молодых мам и знала всех постоянных членов. Постепенно нас стали воспринимать как закадычных подруг: оставляли два места рядом, спрашивали меня, когда придет Джемма, если та задерживалась, и наоборот. Я не знала, почему из всех женщин в зале Джемма выбрала в подруги именно меня. Конечно, я сама отчаянно искала ее внимания и, по сути дела, не оставила ей выбора, но хотелось думать, что она увидела во мне личность, достойную дружбы. Джемма считала меня любящей и заботливой матерью; я подбадривала ее, внушала уверенность в себе, пока она переживала первый трудный год с малышом. Таким образом, я подпольно внедрилась в твою новую семью, наконец-то освободившись из тисков твоего осуждения.
Вечером, попрощавшись с остальными, Джемма доверительно наклонилась ко мне и произнесла:
– А вот и мой муж!
Она указала на дверь. Там стоял ты и смотрел прямо на меня. Я нервно скомкала шарф и повернулась к тебе спиной.
– Идем, я вас познакомлю. – Джемма положила руки мне на плечи и деликатно подтолкнула к двери.
– Мне нужно в туалет.
– Идем же, всего на минутку. Мы собрались в кино, но я хочу, чтобы ты с ним познакомилась, раз уж он здесь.
Что же делать? Я закутала лицо в шарф, надвинула на лоб шапку, вытащила из-под воротника длинные каштановые пряди и разложила их по плечам. Вряд ли ты не узнаешь женщину, которую любил двадцать лет, мать твоих детей. Я стояла перед тобой, словно голая. Джемма подошла к тебе и поцеловала. Ей не пришлось вставать на цыпочки – вы с ней почти одного роста. Ты сверлил меня взглядом, проникающим до самого сердца. Я сглотнула, глаза наполнились слезами – наверное, Джемма подумала, что мне просто холодно.
– Фокс, это Энн. Энн, это Фокс.
Мое сердце взмыло вверх, словно бумажный фонарик в ночном небе, – я больше не стояла перед вами, пригвожденная к месту твоим взглядом в ожидании неминуемой казни. Это единственный способ пережить стыд, страх, раскаяние от того, что я сотворила. Я отстранилась и наблюдала за происходящим с высоты.
– Очень приятно. – Я протянула тебе руку в перчатке. Ты посмотрел на Джемму, потом на меня, не вынимая рук из карманов пальто, подаренного мной на день рождения.
Джемма взглянула на тебя с искренним беспокойством, словно твоя грубость могла быть вызвана исключительно серьезным недомоганием. Ты медленно вынул руку из карманов и протянул ее мне. Мы полтора года не разговаривали, а не прикасались друг к другу еще дольше. Выглядел ты старше своих лет – то ли оттого, что твои щеки покраснели от холода, то ли от недосыпа из-за ребенка, то ли от стресса на новой работе (ты ведь наверняка уже подыскал себе место). А может, я просто потеряла счет времени – в моих воспоминаниях ты по-прежнему молодой мужчина, которого я полюбила много лет назад.
– Приятно познакомиться. – Ты включился в игру, чтобы избежать унизительной сцены, и сделал это вовсе не ради меня.
Джемма занервничала. Ее обычная мягкость испарилась, она вся напряглась – наверное, почувствовала неладное. Было слишком холодно, чтобы долго стоять на улице, к тому же ее внимание отвлекали другие женщины, желающие попрощаться, так что, улучив момент, когда она отвернулась, я шагнула в толпу прохожих и пустилась бежать. Я не знала, что еще сделать, лишь бы оказаться как можно дальше от тебя.
Глава 72
Не знаю, говорила ли тебе Джемма, что было потом.
Наверное, ты поведал ей обо всем после окончания сеанса, а может, через несколько дней. Должно быть, ты хотел уберечь ее от разочарования, однако потом понял, что молчать будет нечестно, или просто боялся признаться, что столько лет был женат на женщине, способной на такой поступок – немыслимый, постыдный, не умещающийся ни в какие рамки. Всю неделю от Джеммы не было известий. Я не осмеливалась дать о себе знать – ее нехарактерное молчание говорило о том, что ты все ей рассказал. В клубе молодых мам я больше не появлялась.
Дружба с Джеммой, длившаяся целый год, много для меня значила. У меня никогда не было подруги, на которую я могла бы излить любовь и привязанность. С Джеммой я чувствовала необычайную легкость – так же как с тобой. Когда она исчезла из моей жизни, я в полной мере осознала, насколько одинока.
Однажды я собралась с духом и спросила у Вайолет:
– Как поживает Джемма?
– А что?
– Просто так.
– У нее все в порядке.
– А малыш?
Мы никогда раньше не говорили о твоем ребенке. Забыв вытащить вилку изо рта, она в оцепенении смотрела на овощи в тарелке, недоумевая, откуда я узнала. А может, почувствовала, как утрачивает власть надо мной, – ведь теперь ей не придется скрывать от меня твою тайну.
– С ним тоже все хорошо. – От необычных ноток в ее голосе мне стало не по себе.
Вечером мы больше не поднимали эту тему. Перед сном Вайолет спросила, можно ли ей остаться у тебя на выходные – к тебе собирались приехать родители. С тех пор как я узнала о твоей измене, мы с твоей мамой не общались. Сперва она часто звонила, но теперь перестала.
– Хорошо, но твой отец должен сам попросить.
Она пожала плечами. Мы обе понимали, что в бедламе, в который превратилась наша жизнь, нет места правилам вежливости. В другой комнате звякнул телефон. Сообщение от Джеммы:
Мы можем поговорить?
Я облегченно выдохнула.
На следующий день мы встретились в кафе рядом с книжным магазином. Я всю ночь не спала, размышляя, как объяснить свой поступок. Мне не давала покоя мысль о том, что она увидит меня с настоящими волосами, без унылого каштанового парика, к которому я успела привязаться. Я направила бушующий океан эмоций в воронку; меня тревожил только парик – не мое психопатическое поведение, не извращенный способ, которым я вернула к жизни своего сына, не поразительная легкость, с которой я лгала, словно обменивалась любезностями с прохожими на утренней прогулке.
Джемма взяла нам по чашке чая. Мы не обнялись, как обычно. Я села за стол, привычно потянулась, чтобы поправить прическу, вспомнила – я Блайт, а не Энн, – и вместо прически поправила воротник. На мне была блузка, которая ей нравилась, – однажды она похвалила рисунок и провела пальцем по рукаву, пробуя лен на ощупь.
– Не знаю, что сказать. – Я не планировала вступать в разговор первой, так получилось.
Джемма кивнула, но тут же покачала головой. Прикусив губу, я следила, как она наливает молоко себе в чай.
Мы обе молчали, лишь ложечка звякала о чашку. Было ясно: Джемма не намерена разговаривать; она хочет выслушать.
– Если ты не сможешь простить меня, я пойму. Моему поведению нет оправдания.
Джемма взглянула поверх моего плеча в окно, следя за прохожими, как учитель безмолвно пересчитывает учеников, возвращающихся с перемены. Возможно, она пожалела, что встретилась со мной. Наверное, следовало замолчать и уйти, но я решила довести дело до конца.
– Мне стыдно за себя, Джемма, очень стыдно. Я сама не могу поверить в то, что натворила. Не думала, что я способна на такой… психоз.
Она перевела взгляд на мои волосы. У меня уже много лет одна и та же прическа. Наверное, в светлых прядях хорошо заметны седые курчавые волоски. Возможно, ей показалось, что так я выгляжу старше.
– Если ты хочешь о чем-то спросить…
– Мне жаль твоего сына. Сочувствую твоему горю. – Слова Джеммы застали меня врасплох. – Не могу представить, каково это – потерять Джета.
Откуда в ней сочувствие? Она ведь должна меня ненавидеть.
– Фокс не говорил, как это произошло. – Джемма задумчиво покачала в ладонях чашку с чаем. – Я знала, что у него был сын… то есть, у вас с ним был сын, он погиб в результате несчастного случая… в ДТП, верно?
Я слишком много лгала ей и не могла солгать снова, поэтому выложила всю правду. Я рассказала все, шаг за шагом. Про розовые варежки на ручке коляски. Про хруст рамы под колесами автомобиля. Про то, что Сэм умер пристегнутым. Про то, что нам не дали взглянуть на его тело. Я сообщила, что ее любимая падчерица, сестра ее малыша, толкнула коляску Сэма на проезжую часть и убила его.
Джемма неподвижно слушала, неотрывно глядя мне в глаза. Вдруг она сглотнула – так происходит, когда люди испытывают сильные эмоции или осознают нечто важное. Мне почудилось, что на ее ледяной броне пролегла тончайшая трещинка. Я наклонилась к ней и произнесла:
– Пожалуйста, скажи мне: тебе не кажется, что с Вайолет что-то не так? Тебе не приходило в голову, что ее не стоит оставлять наедине с Джетом?..
Скрип стула по плитке заставил меня вздрогнуть. Джемма положила на стол двадцатидолларовую купюру, подхватила пальто и, даже не остановившись, чтобы надеть его, вышла из кафе навстречу ноябрьскому снегопаду.
Глава 73
Удверей дома, где раньше жила целая семья, теперь стоит всего одна пара обуви. Чайник постоянно кипит. Я использую один и тот же стакан раз шесть, прежде чем помыть. Делю таблетку для посудомоечной машины пополам. На полу в коридоре – брызги чая, которые я до сих пор не вытерла, хотя все время себе напоминаю. В ящиках комода царит идеальный порядок, комнатные растения тщательно политы. В подвале скопилось сорок два рулона туалетной бумаги. Вечно забываю удалить ее из списка покупок, по которому делаю заказ через Интернет каждую не- делю.
Надеюсь, рано или поздно в доме заведется мышь. Понимаю, звучит странно, но порой так хочется услышать хруст пакета в кухонном шкафу, скрежет коготков по деревянному полу – краткое, бессловесное, заурядное общение.
Иногда по выходным я смотрю по телевизору «Формулу-1». Рев моторов и возбужденная речь комментаторов напоминают о воскресных часах перед походами в бассейн: я приносила яичницу и кофе для тебя и тост без корочки для Вайолет.
Я привыкла к одиночеству, но у меня был мужчина. Он приходил, когда Вайолет жила у тебя. Не слишком успешный литературный агент; нас познакомила Грейс. Ему нравилось заниматься со мной любовью медленно, открыв окна спальни, чтобы слышать шаги прохожих. Мне кажется, из-за ощущения, будто рядом незнакомые люди, он кончал еще быстрее.
Наверное, я не с того начала. Он был приятным и остроумным; его приход служил поводом приготовить ужин и открыть бутылку вина. Он помогал мне скорее израсходовать туалетную бумагу, да и в постели с ним было теплее. Он никогда не спрашивал о Вайолет, а я не упоминала о ней – они друг для друга не существовали. С ним я ощущала необычайную легкость. Его не возбуждали мысли о том, что у меня были дети и мое тело дало им жизнь. Ты считал материнство высшей степенью самореализации женщины, для него же вагина служила источником удовольствия, и думать о ней иначе просто тошнотворно. Он поведал мне об этом, когда я сообщила, что иду к доктору сделать мазок из шейки матки. Так и выразился – «тошнотворно».
Его интересовала моя писательская деятельность, и мы целыми вечерами обсуждали, какую книгу мне написать, чтобы хорошо продавалась. Он советовал подростковую литературу: немного глянца, немного надрыва; если правильно подать, может выстрелить. В общем, то, что пригодится лично ему. Возможно, он встречался со мной лишь ради возможности поживиться, но я находилась на пороге того возраста, когда женщины становятся невидимыми, сливаются с обстановкой. Скромные стрижки, практичные пальто. Я вижу их каждый день – они бредут по улицам, словно призраки. Вероятно, тогда я еще не готова была стать невидимкой.
1972–1974
После смерти Этты отцовские чувства Генри иссякли. Он был убит горем и не мог заботиться о падчерице. Генри винил себя в гибели жены, хотя Сесилия знала – он совершенно ни при чем. Никто ни словом не обмолвился о случившемся. Что тут скажешь?
Сесилия начала прогуливать уроки, стараясь пропускать ровно столько, чтобы ее не исключили. У нее не было желания ни с кем общаться. Ей казалось, что, глядя на нее, все вспоминают ее мать, повесившуюся на дереве.
Девушка увлеклась поэзией. За пару недель она перечитала все сборники стихов, имеющиеся в городской библиотеке, потом начала читать заново. По ночам ей снилось, что Этта покончила с собой, засунув голову в духовку с открытым газом, как ее любимая поэтесса Сильвия Плат.
Сесилия и сама писала стихи, заполняя ими тетрадь за тетрадью; впрочем, собственные творения казались ей беспомощными. К семнадцати годам она решила, что ей нужно зарабатывать деньги, чтобы уехать из города и начать новую жизнь.
За год до выпуска Сесилия устроилась помощницей к пожилой соседке, миссис Смит. Та повесила на дверь табличку «Требуется помощник», написанную корявыми печатными буквами. Соседка была глухая и практически слепая, но по хозяйству управлялась в основном сама. Ей нужна была помощница на мелкую работу, непосильную для искривленных артритом пальцев: починить одежду или посолить суп. Сесилии раньше не доводилось обслуживать кого-то, кроме себя, однако работа показалась ей на удивление приятной, хоть временами и скучноватой. Ей нравилось, что можно свободно ходить по дому, не опасаясь чужих демонов. Ее успокаивало ощущение домашнего уюта и порядка, которых она не знала в родном доме.
Миссис Смит умерла во сне. Сесилия обнаружила ее тело, наполовину сползшее с постели; из выреза белой ночной рубашки вывалилась сморщенная грудь. Прежде чем постучаться к соседям и сообщить об усопшей, Сесилия вытащила из комода жестяную коробку и пересчитала деньги, которые старушка откладывала каждую неделю. Получилось шестьсот долларов. Этих средств было достаточно, чтобы купить билет до большого города, снять комнату и питаться несколько месяцев. Сесилия понятия не имела, на что копила ее работодательница. Возможно, миссис Смит собиралась оставить свои накопления ей – жестянку она не прятала, а родственников у нее не было. От этой мысли девушка чувствовала себя менее виноватой, опустошая коробку.
На следующее утро Генри отвез ее на железнодорожную станцию. Он не произнес ни слова, даже не попрощался. Сесилия понимала – это не со зла. Впервые в жизни она поцеловала его в колючую щеку – после смерти Этты Генри редко брался за бритву – и прошептала: «Спасибо».
Выйдя из машины, Сесилия поправила свой единственный приличный наряд, купленный на первую зарплату, – сиреневую вельветовую юбку и шифоновую блузку из секонд-хенда. Остальные вещи были сложены в бирюзовый чемодан Этты с монограммой – свадебный подарок Генри, которым она ни разу не воспользовалась. Этта не хотела никуда уезжать.
В восемнадцать лет Сесилия обладала классической красотой, которой была лишена ее мать. Она рассчитывала, что в большом городе привлекательная внешность принесет ей больше выгоды. Стоило ей выйти из такси, как она увидела Себа Уэста. Он работал швейцаром в дорогом отеле, на который у Сесилии не было денег; она ничего не знала о городе, кроме названия отеля, потому и попросила таксиста привезти ее туда. Себ подал ей руку в белой перчатке. С тех пор они не расставались.
Себ показал Сесилии город и познакомил с многочисленными друзьями, один из которых помог ей найти работу у своего дяди, державшего дорогую контору по прокату лимузинов. Сесилия оформляла заказы, поддерживала порядок в офисе и ходила на ланч с другими девушками из конторы. С помощью одной из них она сняла крошечную студию над заколоченной картинной галереей, но ее скудного жалованья не хватало на жизнь в большом городе. Себ переехал к ней, чтобы разделить расходы на аренду, и оплачивал почти все ее траты. Они официально стали парой.
Сесилия наслаждалась новой жизнью: ей нравилось чувствовать себя нужной, покупать кофе на улице, читать стихи в парке во время обеденного перерыва, встречаться с людьми, ничего не знавшими о том, кто она и откуда приехала.
Вскоре она осознала, какое действие оказывает на мужчин: прохожие оборачивались ей вслед, коллеги из конторы так и норовили прикоснуться. Их внимание заставляло ее чувствовать свою власть – и в то же время уязвимость. Себ и Сесилия часто ходили в кафе или на поэтические вечера в богемные заведения. Стоило ему отвернуться, как она ощущала себя добычей. Даже его друзья, знающие, что они пара, пытались привлечь ее внимание.
Как-то раз, когда Себ удалился в уборную, его друг Ленни, которого тот любил и уважал, прижал Сесилию к барной стойке и засунул язык ей в рот. Она оттолкнула его, однако поцелуй ей понравился.
Впервые в жизни Сесилия почувствовала себя желанной. В ней пробудилась неожиданная смелость. Она частенько стала позволять себе подобное с Ленни и вскоре начала встречаться с ним в обеденных перерывах. Ленни лил мед ей в уши: обещал устроить в модельный бизнес, твердил, что ей не следует работать в скучном офисе и спать со швейцаром. Он утверждал – в ней что-то есть. Сесилия рассказала ему, что любит поэзию, хочет работать в издательстве и мечтает, чтобы ее стихи опубликовали. Она никогда не делилась этим с Себом. Ленни пообещал познакомить ее с одним своим другом, у которого большие связи, и предложил бросить Себа и переехать к нему.
Через неделю Сесилия поняла, что беременна.
Она потеряла все так же быстро, как и получила.
У Себа не оказалось никаких сбережений. Он уговорил ее переехать к его родителям в пригород и пообещал, что, как только станет больше зарабатывать и сможет позволить себе покупку жилья, все изменится. Он боялся создавать семью, его пугала ответственность. У него было счастливое детство: семейные ужины на День благодарения, каникулы на природе с палаткой.
Сесилия впала в отчаяние.
Когда она набралась храбрости и сообщила Себу, что хочет сделать аборт, тот велел ей больше никогда об этом не заикаться. Если мысль о том, чтобы родить от него ребенка, приводит ее в такой ужас, пусть просит деньги на аборт у отчима.
Перед глазами у Сесилии стоял образ повесившейся матери.
Она почувствовала себя обманутой, загнанной в ловушку. Это ее сломило.
Глава 74
Между разрывом с Джеммой и событием, вновь вернувшим ее в мою жизнь, прошел ничем не примечательный год. Вайолет исполнилось тринадцать. Мы с ней почти не виделись – ты ухитрился так переиграть наше расписание, что она приходила ко мне всего на один день в неделю. Однажды я написала юристу, который помогал одной знакомой с разводом. Мы договорились созвониться, но когда в назначенное время раздался телефонный звонок, я не взяла трубку. Мне больше не хотелось бороться; кроме того, Вайолет выглядела вполне довольной жизнью без меня.
Поэтому я удивилась, когда позвонил учитель и предложил поехать с классом Вайолет на ферму: одна из матерей, обычно ездившая на такие мероприятия, заболела. От одной мысли о том, что Вайолет будет третировать меня перед одноклассниками, мне стало не по себе, тем не менее я согласилась. Вечером я зашла к Вайолет и сообщила, что поеду с ней. Она никак не отреагировала, поглощенная плетением браслета из бисера.
В автобусе я села в середине, рядом с чьим-то отцом, всю дорогу читавшим почту на телефоне, не обращая внимания на гвалт возбужденных школьников. Вайолет заняла место на несколько рядов позади меня, у окна. Ее соседка, высокая девочка с рано проявившейся грудью, повернулась к ней спиной и принялась о чем-то шептаться с подругами, сидевшими через проход; у них были одинаковые французские косы.
Вайолет не отрываясь смотрела в окно. Казалось, она не обращает внимания на шепот, но я видела – ей прекрасно слышно. Я заметила, как она судорожно сглотнула, и все поняла. Мне известно, каково это – быть изгоем. Я-то думала, Вайолет не старается вписаться в коллектив, ей комфортнее в одиночестве. Она всегда сильно отличалась от других девочек.
Когда мы приехали на ферму, я заняла место в хвосте группы. Вайолет старалась держаться рядом с одноклассницами, те же почти с ней не разговаривали. Группа остановилась у входа в яблоневый сад. Вайолет оглянулась, высматривая меня. Я помахала ей рукой. Она перекинула волосы через плечо и присоединилась к одной из компаний. Пока фермер рассказывал, как правильно срывать яблоки с ветки, девочки громко болтали. Учитель раздал пластиковые мешки.
Мы должны были провести час в саду, потом нас ждал мастер-класс по выпечке пирогов. Я бродила среди деревьев, стараясь держаться поодаль от других родителей – те тоже соблюдали дистанцию, – пока не наткнулись на яблони Макинтош. Впереди маячила знакомая красная куртка. Вайолет шла одна. Она необычайно грациозно поднимала тонкую руку к ветвям, ощупывала каждое яблоко, выискивая несовершенства, а затем, сорвав плод, вдыхала его запах. Она выглядела очень взрослой; лицо утратило детскую пухлость, четко проявилась линия подбородка. В ней начала расцветать женственность, однако двигалась она совсем как ты: так же переносила вес с ноги на ногу, так же складывала руки за спиной. Зато посадка головы у нее, как у меня – подбородок вздернут, взгляд направлен вверх, будто она обдумывает ответ и подбирает подходящее слово из словарного запаса, растущего быстрее, чем ее длинные ноги.
Порывы теплого ветра трепали темные волосы. Вайолет поставила мешок на землю, достала резинку, собрала их в хвост и пригладила ладонью, сосредоточенно глядя себе под ноги. Я решила, что она заметила что-то интересное, птицу или паданец, но когда подошла поближе, то поняла – наша дочь смотрит в никуда, поглощенная собственными мыслями. Вид у нее был расстроенный.
Почувствовав мое приближение, Вайолет подхватила мешок, направилась к группе школьников, грызущих яблоки, вместо того чтобы собирать их, села на землю, скрестив ноги, и тоже взялась за яблоко.
Заложив пальцы в рот, учитель громко свистнул и принялся собирать школьников. Вайолет направилась вместе с классом в амбар. Я потеряла ее из виду. Рядом с одним из столов столпились девочки, с которыми она сидела в автобусе.
– Кто-нибудь из вас видел Вайолет?
Одна из девочек подняла на меня взгляд и пожала плечами; остальные выкладывали свои имена из яблочных шкурок.
– Вы ведь ее подруги?
Другая девочка огляделась, словно не решаясь ответить.
– Типа того.
Две захихикали. Говорившая толкнула их, чтобы они замолчали.
К горлу подкатила тошнота. Я оглядела амбар, но Вайолет не было видно.
– Мистер Филипс, вы не знаете, где Вайолет?
– Пошла в автобус прилечь. У нее разболелась голова. Она сказала, вы ее отпустили.
Я выбежала на парковку. Водителя на месте не оказалось, автобус был закрыт. Охранник никого не видел. Я спросила на конюшнях, проверила сеновал, подошла к кукурузному полю.
– Есть здесь кто-нибудь? Я ищу дочь. – Голос срывался на крик. Мной завладела паника.
Молодой парень, подновлявший знак «ВХОД», покачал головой.
Мне стало ясно: она ушла, наказав меня за то, что я отправилась с ней. Мы научились жить, обходя друг друга по широкому кругу, – таков был наш молчаливый уговор. Поехав на ферму, я его нарушила.
Я бегом вернулась в амбар, нашла учителя и сообщила об исчезновении Вайолет. Он предложил обойти территорию и попросил одного из родителей предупредить управляющего.