— На улицах Боготы, в Колумбии: тысячи обезьян уистити и уакари… Человеческое население уменьшилось на три четверти…» — читает Де Сото по планшету. Голос его полон презрения, как будто слова Ларедо ему не слишком интересны. — Друзья, вы такое когда-нибудь слышали? Давайте, Ларедо, найдите против этого вакцину.

— Тысячи обезьян, — задумчиво изрекает Бюст.

— Где ты раздобыл эти новости? — спрашивает Лопе.

— Один международный канал до сих пор вещает.

Де Сото продолжает смотреть на экран. Прежде чем взять в свою команду Оливера и Бюст, он выполнял миссии «на исполнителя-одиночку», сражался против ФАРК[14]. В этих стычках Де Сото прошел хорошую школу, и, конечно же, в Колумбии у него осталось много друзей и много противников. Однако среди них нет ни одной обезьяны уистити. Недостаток Де Сото в том, что нервные перегрузки делают его опасным. Сейчас Де Сото очень напряжен.

— Я скажу вам, как мы поступим. — Де Сото поднимает мощную длань. — Если никто не возражает, я возглавлю операцию. Мы садимся. Берем их. Допрашиваем профессоршу и художника по полной программе. А потом решаем, что делать. — И, немного успокоившись, разводит руками, цитируя еще один девиз: — Нечего терять, некем командовать!

— Тогда какого хрена ты тут раскомандовался? — В Лопе просыпается испанское высокомерие.

— Я не командую. Это, товарищи, мое предложение.

— По мне, так все о’кей, — пожимает плечами Оливер.

— Тебе и яйца языком вылизать — тоже о’кей, — размеренно басит Лопе. Лопе-Упрямец — ветеран группы и самый несговорчивый из всех. Шрамы на его теле помнят еще давний конфликт в Югославии, и он гордится своей опытностью.

Оливер встает, Лопе встает, Де Сото выставляет между ними руку.

— Не пойму, Упрямец, чего ты добиваешься, — говорит француз.

— Заткнитесь, — реагирует Де Сото.

— Тебе перевести? — огрызается Лопе.

— Ну хватит. — Де Сото направляет палец на Лопе. — Мы принимаем решение. Только и всего.

Вертолет дает резкий крен, пассажиры хватаются за все, что есть под руками. Стоявшие садятся. Ларедо улыбается: человек предполагает, а Бог располагает. Приходит закон инерции, невидимый закон, и отбрасывает на второй план всякое фанфаронство. Несмотря на свое положение, Ларедо готов рассмеяться. Он весело смотрит на Бюст, конфисковавшую его ноутбук. Как выразился этот тугодум — «Нечего терять, некем командовать».

— Давайте высказываться по очереди, как подобает кабальеро, — предлагает Де Сото. — Мавр? За что голосуешь?

Мавр отвечает не сразу. Он единственный из команды, кто был в Ираке. Свободно владеет арабским. Впрочем, Бюст (и не она одна) не верит, что он араб. Он просто смуглый и немногословный.

— Вы все ошибаетесь, — наконец изрекает Мавр. — Вы — кучка безмозглых мудаков.

— Чудесно! — Оливер так громко хлопает в ладоши, что Бюст оборачивается в его сторону. — Еще, еще! Давай, Мавр, давай!

— Думаете, это так просто? — продолжает Мавр. — Пораскиньте мозгами хоть чуточку. Этот Мандель открывает антидот или вакцину от всей этой дряни. Кончает с собой. Он выжидает два года, пока не бабахнет, а потом рассылает письма своим друзьям. «Срочно бегите, вакцина в обсерватории!» — (Лопе громогласно хохочет.) — Де Сото, какой же ты идиот.

— И что тогда? — сквозь зубы цедит Де Сото, и каждому видно, что тормозная жидкость его терпения сочится из него, словно пот.

— И ничего. Это дело не поправить.

— Тебя послушать — так остается молиться Аллаху, — вставляет Оливер.

Мавр ему даже не отвечает, он откинулся на спинку сиденья.

Ларедо покашливает.

— Я и не говорил, что письмо от Манделя будет таким простым. Я даже не знаю, существует ли эта вакцина. Но очень возможно, что Мандель располагал неким… решением.

— А почему им больше никто не располагает? — замечает Мавр, почти не поворачивая головы. — Почему все, кто мог, сдристнули?

— Даже и этого не смогли, — уточняет Лопе.

— На севере организован meeting point, министр мне рассказал. Они летели туда, — поясняет Ларедо.

— Что еще за meeting point? — Теперь уже Мавр проявляет недовольство. — Где оно, безопасное место? Они летели в «боинге» на высоте четырнадцати тысяч метров, а у нас только эта вертушка. Их накрыло, а нас до сих пор нет! Друзей Манделя тоже не затронуло, но нас уж точно затронет! Где это безопасное место, которое защитит нас от всего, что мы видели? — Мавр указывает на ноутбук Ларедо, лежащий на коленях у Бюст.

— Я отчасти согласен, но только отчасти, — помолчав, высказывается Ларедо. — Решение не может быть таким простым и, наверное, не многим оно известно, но все, что сейчас происходит, Мавр, — это вообще никому не было известно…

— Атомная бомба в руках у троглодитов, — подсказывает Мавр.

— О чем это вы? — Де Сото подозрительно щурится. — Какая еще бомба?

— Так, дай-ка мне компьютер на минутку, — просит Ларедо. Бюст ничего не отвечает, но и не мешает, когда Ларедо протягивает свою коротенькую ручку. «Их необходимо срочно чем-то занять. Кинуть им побольше мяса. Они единственное, что у меня осталось». В конце концов, для того-то ему и придали группу наемников. «Чтобы мы смогли продержаться как можно дольше». — Мне кое-что сообщили, и я хочу это найти, — бормочет он, стуча по клавишам.

На жесткий диск ноутбука загружены файлы, которые передал ему Вассенир при назначении миссии, и кое-какие еще — их Ларедо получил позже.

Скопище инструкций по «предотвращению максимального риска», «мерам специального вмешательства», «алгоритмам принятия решений в критический период» и другие подобные благоглупости. Ларедо начинает поиск со слов «Лимит Б». К его великому сожалению, рядом нет никого, кто знал бы пароль для файлов, которые он отобрал у Кармелы Гарсес, но Ларедо надеется найти отсылки к «Лимиту Б» в секретных документах об операции, до которых он так и не добрался.

Все, что угодно, — пока не стало слишком поздно.

— Понятно же, вам очень желательно, чтобы решение нашлось, — подзуживает Мавр.

— Не понял? — Ларедо вытягивает шею и находит в дрожащем свете кабины немигающий взгляд наемника.

— Если мы все поверим, что решение существует, мы все так и останемся здесь прикрывать ваш зад.

— Это верно, — соглашается Ларедо, которого годы официальных бесед закалили в искусстве полемики. — Я и не скрываю: вы мне нужны. Но только до определенной степени, Мавр. Как ты и сказал, это атомная бомба в руках у троглодитов. Все ваше оружие, вся выучка элитной группы ни хрена не будет стоить, если… если мы впадем в такой вот транс, как те, что были в самолете. А с другой стороны…

Бюст поднимает руку. У нее этот жест смотрится дико, как будто генерал просит у рядового разрешения выйти в сортир.

— Все дело в чертовой эпидемии, и он уже заразился, — объясняет она тоном учительницы.

— Мы не знаем, что это такое… — возражает Лопе, но Бюст пресекает протесты на корню.

— Мать твою, да что еще это может быть? Вы все прошли тренировки по действиям в зараженной местности, а ты, Мавр, прошел в Ираке через реальные катастрофы. Новая букашка или старая букашка, подставная или замаскированная — все равно какая-то зверушка. С зоологией или без — все равно инфекция. И насколько я понимаю, единственный, у кого эта букашка прямо сейчас внутри, — это он. — Бюст кивает в сторону Ларедо.

— А ведь да, — вспоминает Де Сото. — В Торрехоне этот недоумок скинул защитный костюм внутри изоляционной кабины.

Ларедо ловит взгляды наемников. Косится и на экран: там появляется сообщение, но это не результат поиска, а всплывающее окошко с краткой новостью: «Восточная Австралия. Сидней пуст. Миллионы людей вместе с опоссумами собираются в круги вдоль дорог». Один из сегментов его мозга спрашивает, что такое опоссум. Со школы Ларедо этого не помнит.

А поиск между тем выдает: «Результатов не найдено».

— Что ты предлагаешь? — интересуется Оливер у трибунала, состоящего из одного-единственного Де Сото. Но отвечает не Де Сото, а Бюст:

— Выкинем его. Может быть, он нас уже заразил, а может быть, и нет. Мы ничего не потеряем.

Вначале Ларедо не верит, что Бюст способна произнести свое предложение таким будничным тоном. Де Сото, а вслед за ним и Оливер надевают перчатки.

— О’кей, — говорит Де Сото, нависая над Ларедо.

— Так-так-так… — Лопе поднимает руку. — Вы чего-то больно прыткие. Кто в этой группе решения принимает?

— Все уже решено. — Де Сото тянет пятерню вперед, точно мясницкий крюк, расстегивает ремень на животе Ларедо, хватает начальника за локоть и легко отрывает от сиденья. Левой рукой он отбирает у Ларедо ноутбук.

— А я говорю, оставь его! — Лопе тоже поднялся с места.

Мужчины примерно одного роста, как башни замка, Ларедо стоит между ними как свергнутый король. Кулак Де Сото молниеносен, столь же молниеносна и реакция Лопе, который отклоняется в сторону и наносит встречный удар в челюсть. Де Сото закрывается в боксерскую стойку, выставив руки перед собой; Лопе делает то же самое. Ларедо валится на свое сиденье; в этот момент слышится щелчок.

Как будто Оливер — фотограф, попросивший сказать «сы-ы-ыр». В мгновение ока все замирают на своих местах, а Оливер поднимает свою H&K — в тусклом свете кабины она такая черная, что, кажется, заряжена обоймой мрака.

— Спокойно, Упрямец.

— Вы глупость задумали, — предупреждает Лопе.

— Да мы же, приятель, и так в безумном мире. — Не выпуская ноутбук из руки, Де Сото хватает Ларедо за рубашку, вскидывает на спину и тащит к дверце вертолета. Ларедо перебирает ногами на закорках у великана, они проходят мимо Бюст, которая почти не обращает на них внимания, и вот Ларедо оказывается перед иллюминатором, за которым только облака и воздух. — Не знаю, умеешь ли ты летать, приятель. Потом расскажешь.

У Ларедо пересыхает во рту, когда Де Сото начинает возиться с запорами дверцы. Работа не очень спорится, потому что на Де Сото перчатки, правой рукой он держит Ларедо, а левой еще и прижимает к себе ноутбук. Ночь снаружи цвета пустой глазницы в черепе.

— Если убьете меня — это вас не спасет, — обессиленно бормочет Ларедо, упираясь взглядом в квадратную голову здоровяка.

— Тогда скажи, что нас спасет.

— Я не знаю.

— Ты и спаси.

Ларедо начинает догадываться, что с ним сейчас происходит. Они его допрашивают. Возможно, Лопе тоже принимает участие в постановке. Но это уже не имеет значения. Ларедо не мутузил талибов в Афганистане и не пытал иракцев в тюрьме Абу-Грейб, но он тоже знает, когда мужчине приходит время умирать.

— Отлично, засранец, убей меня. Давай открой дверь и дай мне спрыгнуть. Так я быстрее со всем этим покончу… А тебе желаю удачи, когда ты начнешь пускать слюни и жрать крыс, а опоссумы отгрызут тебе яйца.

— Приближаемся к заданной точке, — безразлично сообщает второй пилот через громкоговоритель.

— Так ты хочешь спрыгнуть? — орет Де Сото.

— Нет. Я хочу найти решение, найти ключ. Но мне известно не больше вашего, так что делай что хочешь.

На ноутбуке появляется новое сообщение. Де Сото и Ларедо читают его вместе, держась за поручни двери. В «Результатах поиска» высвечивается: «Найден один результат». Де Сото на него кликает. В центре экрана возникают красные издевательские слова: «Лимит Б: пожалуйста, введите пароль. Доступ ограничен, уровень А».

— Ты знаешь, что такое ограничение уровня А? — с издевкой интересуется Ларедо. — При доле везения президент Испании смог бы получить доступ — ну если комитет НАТО проголосует в его пользу. — Де Сото пялится на экран, Ларедо с вызовом продолжает: — От нас это скрыли: от вас, от меня, от министра и от Господа Бога. И я не только Европу имею в виду. Готов поспорить, об этом знали считаные люди во всем мире. А сейчас, возможно, об этом знают те, что под нами. Поэтому, мудозвоны, желаю вам успеха, когда будете допрашивать профессоршу и жениха Манделя.

В первый момент кажется, что Де Сото собирается ударить. Потом он запирает дверь, отходит от Ларедо, кидает ноутбук девушке и садится на место.

— Так, давайте-ка заберемся в обсерваторию! Возьмем женщину и пидораса.

— Заставим их петь на два голоса, — подхватывает Оливер.

Теперь даже Лопе не возражает. Ларедо не уверен, как далеко они готовы зайти в своей игре, чтобы убедиться, что он не скрывает никаких тайн, не знает, насколько реальна была схватка двух великанов. Он не исключает ни одну из возможностей. Однако голос второго пилота кладет конец всем сомнениям. Теперь в нем не осталось никакого безразличия.

— Эй… Господи… Что это? Смотрите!

Мощные, оглушающие вихри, подобные первобытным богам, проникают в кабину, когда Де Сото и Лопе открывают иллюминатор. Из рюкзаков они достают бинокли ночного видения и надевают приборы друг на друга. «С моей стороны, идет с юга», — кричит второй пилот. Красные глазки шевелятся, как пушечные стволы в амбразурах.

Никто не произносит ни слова. Даже говорливый Де Сото теряет дар речи.

Ларедо подходит последним. Кто-то протягивает ему прибор.

То, что он видит или что ему кажется, заставляет его окаменеть.

Мозг его как будто отключается от сети. Ларедо перестает думать, действовать, чувствовать. Энергия тоже отключается. В первое мгновение не помогают даже воспоминания о семье — далекий образ чего-то нежного, мягкого, всего лишь щепка в водовороте страха.

Когда Ларедо наконец находит силы пошевелиться, он переводит бинокль на обсерваторию — маленькое круглое здание на поляне возле леса. На расстоянии примерно полукилометра от этого.

Они больше не могут спуститься и забрать профессора с художником — да и никого другого, кто сейчас находится в обсерватории.

«С ними все кончено», — понимает Ларедо.

18. «Лимит Б»

«Гостиная», которая служит Дино спальней, не подходит для такого количества гостей, но все предпочитают это место лаборатории, потому что там холоднее. Спальня Дино имеет форму полумесяца, в ней два маленьких окошка. Дино сложил свою кровать и вынес из угла столик.

На большом столе, за которым Дино обычно ест, установили его ноутбук, Кармела и Борха изучают флешку Нико. Серхи и Фатима сидят в углу рядом с дверью, микроволновкой и маленьким холодильником.

После недолгого отсутствия возвращаются довольные Нико и Дино. Итальянец смыкает большой и указательный пальцы: все хорошо. Мужчины запустили генератор, чтобы сэкономить батарейки, разогреть еду и включить электрическую кофеварку: все работает как полагается. Желтый свет от двух лампочек на потолке делает ночь снаружи еще темнее. В кофеварке бурлит черная жидкость. Нико наливает себе и предлагает вторую чашку Дино; итальянец принимает напиток с улыбкой, как будто это капучино в кафе под зонтиком на какой-нибудь римской piazza[15].

— Кому еще кофе? — спрашивает Борха.

— Кому еще кофе? — фальцетом передразнивает Серхи.

Борха бросает на толстяка испепеляющий взгляд, а Фатима, которая смеется над всем, что только ни скажет и ни сделает Серхи, пихает его локтем:

— Какой же ты пустомеля, Серхи!

Нико с Дино перенесли один из лабораторных компьютеров, Нико просит Серхи подключиться к интернету через телефон обсерватории и поискать канал с последними новостями. Серхи с энтузиазмом бросается выполнять задание, он рад оказаться полезным.

— Пустомеля, — повторяет Серхи, включая компьютер. — Если это примерно то же, что и «странный тип», тогда все правда, я такой и есть. У меня параноидальная шизотипическая шизофрения, я слышу голоса, они меня костерят почем зря. Я странный, странный, странный.

— Но, Серхи, ведь тебя от этого лечили? — допытывается Борха, усаживаясь рядом с Кармелой, печатающей на компьютере Дино. Кармела чувствует яд в этом вопросе. А вот ответ приходит неожиданный:

— Ой да брось ты. Все без толку.

— Ты разве не лежал в психиатрической клинике? — Борха обозлился настолько, что даже не следит за работой Кармелы.

— Да, но я не принимаю лекарства.

— Ты серьезно? — Фатима смотрит на парня во все глаза.

— Ну конечно. Неужели ты думаешь, что я позволю превратить себя из сумасшедшего в идиота?

— Но, Серхи…

— Да, мне дают таблетки, но я их вот на что подменяю. — Толстяк достает из кармана пижамы белые продолговатые пилюльки. — Это «Тик-так». С мятным вкусом, просто объеденье.

— Ну-ка дай попробовать. — Фатима обожает всякие новинки, особенно в форме таблеток. Девушка берет сразу несколько, жует и изучает. — Да, это вкусно.

— И как только ты их раньше не пробовала?

— Да уж, я много потеряла.

— А с лекарствами ты как поступал? — очень серьезно интересуется Борха, попивая кофе.

— Выкидывал в унитаз, когда ходил по нужде.

— И прикрывал какашками сверху, для маскировки. — Фатима рассасывает очередную конфетку.

— Смейся-смейся, но именно так я и делал. Никто не отваживался проверять, когда я выходил. Безотказный метод.

Фатима хохочет так громко, что Мич поднимает лай.

— Какая мерзость, че! — Фатима морщится и затыкает нос. И все-таки видно, что Серхи нравится ей все больше.

— Фати, я же серьезно. Я к этому так привык, что, когда мне не дают таблеток, у меня запор начинается.

Борха отпускает еще одно черное и горькое замечание — такое же, как кофе в его чашке:

— Не думаю, что твоим родителям приятно было бы узнать, что они выбрасывают деньги на твое лечение в толчок, это уж точно.

«Он никогда не терпел веселых компаний», — вспоминает Кармела.

— Наоборот, они в восторге. — Стрелы Борхи вовсе не задевают Серхи. — Если бы я принимал лекарства, я бы вылечился, и тогда они не могли бы от меня отдыхать, пусть и на короткое время. У всего есть положительная сторона и отрицательная сторона — не считая Фати, у которой все стороны положительные.

— Вот клоун! — Девушка смеется.

— Ну да, что есть, то есть, — признаёт Серхи.

Толстяк присаживается на складной стул, который сразу начинает жалеть о своем предназначении, когда тонкие ножки прогибаются под грузной тушей. Загорается экран компьютера, стоящего на маленьком столике.

— Серхи, сумеешь подключиться? — спрашивает Нико.

— Сумею, не сумею, сумею, не сумею, — бормочет парень, почесывая горло.

Серхи обладает способностью устраиваться на новом месте так, как будто он у себя дома, — замечает Кармела, и тонкая пижама лишь усиливает это впечатление. — Ты в детстве так не играл? Быстро-быстро повторяешь: «Знаю, не знаю, знаю, не знаю…» Очень быстро, а когда запинаешься — вот тебе и ответ.

— Знаю, не знаю, знаю, не знаю, знаю, не знаю, знаю… — произносит Нико безошибочно и отчетливо.

— Дайте я попробую, — вмешивается Фатима. Она еще сосет конфетку и запинается, едва начав.

— Ты остановилась на «не знаю», — отмечает Серхи и нажимает какую-то клавишу.

— Ну вот что, — вздыхает Борха. — Я думаю, что теперь, когда весь мир полетел к черту, мы можем позволить себе говорить глупости.

Тишина кажется вечной спутницей его слов. На этот раз она продолжается дольше обычного.

Нико наливает себе вторую чашку и слоняется от группы к группе, как будто проверяя работу. Сейчас он наклоняется над Кармелой:

— Как успехи?

— Так себе. Дело сложное. Похоже на истории болезни пациентов, но эти графики…

— Да, истории болезни, — констатирует Борха. Он наливает водку в пластиковую чашку из-под кофе. — И больше никаких загадок.

— А что не так с этими графиками? — спрашивает Нико, словно не слыша разъяснений Борхи.

Кармела двигает мышкой, разворачивая длинный ряд абсцисс и ординат с ломаными поднимающимися линиями — похоже на рост прибылей успешной компании.

— Мне это напоминает графики ТВП.

— Что такое ТВП? — спрашивает Нико, и теперь уже Борха игнорирует его слова.

— Дорогая, миллионы графиков построены так же, как и графики ТВП. — Он обращается только к Кармеле. — Миллионы. — Борха отпивает глоток.

— ТВП — это предложенная Манделем теория взаимоповедения, — объясняет Кармела.

— Ага, «взаимоповедение», — понимающе кивает Нико. — При мне он никогда не называл ее ТВП, только «взаимность»: «Нико, у меня завтра пара лекций по взаимности…» — Художник улыбается.

— Альковные секретики, да? — Борха порозовел от выпитого.

Наступает ледяное молчание. Кармела закрывает глаза, чтобы собраться с силами. Ей хочется что-нибудь сказать, чтобы успокоить Нико, но бывший полицейский в помощи не нуждается.

— Да. — Он смотрит на Борху с улыбочкой. — Воркотня влюбленных.

— В лесу… как будто… мир наступил. — Дино сидит у окна, сейчас его вахта. — Нехороший такой мир… Ни единого зверя не видно.

— Да ведь сейчас ночь, приятель, — успокаивает Борха. — Что ты хочешь увидеть?

— Io вижу зверей и по ночам. — Дино кладет руку на свою волосатую грудь. — Я живу в лесу. Сторожу тут, мне нравится охота. Я знаю сьерру. Сейчас — ненормально. Нет, ненормально. И Мич беспокоится. — Он чешет псу шею, Мичу это приятно. — Мне так не нравится.

Одинокая муха, возможно привлеченная мерцанием экрана, кружит перед компьютером; Кармела ее отгоняет. Кажется, что графики будут тянуться бесконечно, однако внезапно их рисунок меняется. Кармела указывает Борхе на экран:

— Смотри сюда: «П2 в сравнении с П». «П в сравнении с П»…

— И что?

Кармела обращается к Борхе, но при этом старается, чтобы Нико понимал, что и он участвует в разговоре: Кармела чувствует, что на Борху накатывает острый приступ тупоумия.

— В этологической статистике буквой «П» мы обозначаем позвоночных.

— А здесь это может обозначать «Пузырь» или «Полорогий». — Борха высокомерно пожимает плечами и закидывает ногу на ногу. — Не знаю, это как искать у кота пятую лапу.

— А их и есть пять, — уточняет Серхи, роясь в интернете. — Вместе с хвостом.

— Совершенно верно, спасибо, Эйнштейн. — Борха салютует толстяку стаканом водки.

— «Лимит Б», — читает Кармела под следующими графиками. — Такого обозначения я никогда не видела. Не знаю, — наверно, тут бы нам пригодилась помощь психиатра… Кое-что здесь напоминает мне ТВП, но математические выкладки слишком сложные…

— Послушайте, а вы сумеете изложить мне эту теорию так, чтобы я понял? — спрашивает Нико. — Про взаимное поведение. Мандель терял со мной терпение, ему всякий раз приходилось начинать сначала.

— Эту теорию Мандель разработал, изучая перепончатокрылых — пчел и муравьев, — приступает к изложению Кармела. — Смысл в том, что типы поведения соседних экземпляров примитивным образом связаны.

— Как у электронных пар в физике? — Серхи перестает стучать по клавишам.

— Ну… хоть слово то же самое — «взаимосвязь», напрямую сравнивать это не стоит.

— Какой ты умный, Серхи! — восторгается Фатима.

— Мандель имел в виду, что в поведении пчел и муравьев могут возникать шаблоны, обусловленные местностью и поведением каждой отдельной особи: формирование роя, защита муравейника, муравьиные цепочки, передающие еду… — продолжает Кармела. — Мандель даже пытался дать объяснение нашествиям саранчи, когда безобидные кузнечики внезапно начинали коммуницировать между собой…

— Многообещающая теория. — Сладкоречивый Борха исследует донышко своей чашки. — К сожалению, в ней вскрылись серьезные недостатки.

— Какие, например? — цепляется Нико.

Борха пожимает плечами:

— Тебе не понять.

— Обнаружились явления, которые называют «немотивированными отклонениями». — Кармела всеми силами пытается сгладить напряжение. — Бывает, что пчела садится, вместо того чтобы лететь, или летит в непредусмотренном направлении, или сразу несколько муравьев покидают строй. Я уже не говорю о случаях, когда привычную среду меняли искусственно…

— Да уж, — довольно поддакивает Борха. — Тогда все расчеты летели к чертям.

— Из-за «немотивированных отклонений» теория провалилась с треском. — Кармела замирает, склоняется к экрану, голос ее меняется. — Посмотри сюда. — Девушка ведет пальцем по словам «„Лимит Б“: 7 сентября, начиная с ноля часов ноля минут».

— Это завтра, — говорит Борха.

— Это сегодня, — поправляет Нико. — Уже почти пятьдесят минут первого.

— Нико, да разве Мандель не писал тебе, что мы должны попасть в обсерваторию до полуночи? — с тревогой спрашивает Кармела.

— Именно так. — Нико понимает, что она имеет в виду.

— В общем, его письмо прямо связано с происходящим, — добавляет Кармела.

— Ты права. В этой больнице не только лечили пациентов… — Нико оборачивается к Серхи с Фатимой, которые шушукаются между собой. — Вы, двое, послушайте. Когда вы находились в «Лас-Харильяс», вы замечали что-нибудь странное, непривычное?

— Это же был дурдом, — объясняет Серхи. — Странно было бы обнаружить там что-нибудь нормальное.

— Странное? — хмурится Фатима. — Что ты имеешь в виду?

— Ну, например, там были скрытые камеры, следящие за вашими действиями. Вас просили что-нибудь делать намеренно? Вам говорили, что проводится исследование? — Фатима и Серхи качают головой. — Какие-нибудь анализы, тесты? Персонал был всегда один и тот же?

— Одни и те же скучные личности, — жалуется Серхи.

— Самое странное, что я заметила в «Лас-Харильяс», — это охранник, который лез ко мне на каждом своем дежурстве, — вспоминает Фатима.

— Охранники в период гона, — паясничает Серхи и зарабатывает тычок от Фатимы. Тычок срабатывает как условный знак. Серхи встает из-за компьютера. — Я голодный, я должен поесть. Я убедился: интернет ловится, но сайты не обновлялись уже по несколько часов. Я должен поесть. — У Серхи страшно расстроенный вид. — Я не могу сосредоточиться, если не поем. Мне нужна еда.

— Серхи, тебе плохо? — тревожится Фатима, гладя толстяка по руке.

— Да нет, все как всегда. Я должен поесть.

— Ну конечно. — Нико хлопает его по плечу. — Спокойно, приятель, продукты у нас есть. Вообще-то, я и сам проголодался. Если никто не против, давайте начнем с тортильи.

Фатима и Нико носят еду из лаборатории. Серхи им не помогает: он плюхается на тот же складной стул и ждет, пока ему передадут тарелку с тортильей. Он ест руками, серьезный, сгорбленный, раскрасневшийся, как будто внутри у толстяка исчерпался какой-то ресурс. Кармела и Борха не голодны. Дино отказывается от своей тарелки, бурно жестикулируя:

— Нет, не сейчас, grazie. С Мичем что-то не так… Vieni[16], Мич. Что? Что снаружи?.. — Итальянец склоняется головищей к окну. — Ничего не видно… Успокойся, Мич…

Кармела поглощена графиками на экране. Ее захватила новая идея. Или, наоборот, старая, но подкрепленная новой мотивацией: той деталью, которую девушка как будто забыла и так упорно стремится вспомнить. Это как-то связано с графиками и словами на экране: «Лимит Б, Лимит Б…»

— Мы должны успокоиться и еще раз все изучить. — Борха придвигается к девушке, как будто чтобы лучше видеть экран.

А сам кладет руку ей на бедро.

— Борха… — шепчет она. И чувствует его пьяное дыхание.

— Ты не согласна? — Он крепче жмет бедро. — Это стоит изучить.

От прикосновений Борхи тело Кармелы застывает, девушка украдкой поглядывает на остальных. Дино пялится маленькими глазками в окно, Нико устраивается поесть, сидя к ним спиной, Серхи — большой медведь в больничном халате, полностью сосредоточенный на своей тарелке, Фатимы почти не видно из-за Нико. Художник и аргентинка о чем-то беседуют.

— Посмотри на меня, — шепчет Борха. Девушка поворачивается, но взгляд ее замирает на лацкане его пиджака. — Посмотри на меня, — повторяет он повелительно. Большие глаза Кармелы (испуганная косуля) смотрят на Борху. Улыбочка на его лице. Он больше не давит, но рука остается лежать на ее бедре. — Что нас разлучило, Кармель? Что тебя заставило бежать от меня? Ты ведь знаешь, мы не можем быть порознь. Что-то толкает нас друг к другу. И это сильнее нас самих. Быть может, это начало чего-то еще. Не отводи глаза, смотри на меня.

Борха убирает руку с бедра девушки и приподнимает подбородок. Начинается извечная борьба, и Кармела изначально знает, что проиграет. Давнишний ритуал. Кармела упирается, пока Борха не применяет силу и не заставляет ее повернуть лицо. Глаза в глаза. Она в его зрачках, а он, конечно же, в ее зрачках. И оба тяжело дышат.

— Скверная девчонка, — говорит Борха.

— Ты пьян.

— Да, от твоего вида.

— Отпусти. Не вынуждай меня кричать, — лихорадочно шепчет она.

— Я вынуждаю тебя, к чему хочу, — шепчет Борха в ответ.

— Фатима, когда вы с Логаном в последний раз видели Манделя? — спрашивает Нико.

— Я — лет шесть или семь назад, Логан — не знаю… Логана я видела, когда он вышел из тюрьмы, а потом еще несколько раз. Теперь он с Паучихой. Не знаю, что еще ты хочешь узнать…

— Я хочу понять, почему Мандель просил меня тебя защитить, раз он с тобой почти не виделся. И почему фараонам так неожиданно понадобился Логан.

— Не знаю, Нико, клянусь тебе. Я слышала, что Мандель заболел, но больше я о нем не думала. Я не была влюблена в Манделя, че, это осталось позади. И о Логане я тоже говорить не хочу. — Фатима Кройер скидывает халат, садится, положив ногу на стул, и чистит апельсин. Это девушка редкостной привлекательности, а теперь, когда бледность понемногу ушла, лицо ее исполнено убийственной красоты.

Кармела закрывает глаза, Кармела открывает глаза. Борха от нее так и не отодвинулся, но в его осаде наступает перерыв — как будто, добившись крупного успеха, он позволяет ей проявить чуточку непокорности.

— Может быть, все, что сейчас происходит, Кармель, снова соединит нас друг с другом.

— Нет. Это конец, — отвечает она.

Слова «Лимит Б» на экране. А что потом? Дата и время. А что потом? Ничего. Конец.

По словам ползет муха, трется крыльями об экран.

«Лимит Б».

Борха склоняется к ее уху, чтобы сказать очередную непристойность, но девушка его не слушает.

«Боже мой». По коже у нее пробегают мурашки.

Она наконец-то вспомнила. Ту подробность, которая все время от нее ускользала.

— Кажется, я понимаю, что может означать «Лимит Б», — произносит она резко, во весь голос, заставляя Борху отстраниться.



Кармела говорит, вглядываясь в каждого из находящихся в комнате:

— Что бы ни влияло на поведение животных, нам известно о млекопитающих, птицах, рыбах и рептилиях… Я знала, что в этом скрыта какая-то важная информация, но мне никак не удавалось вспомнить… Теперь я догадалась: все эти животные — позвоночные.

— И что?

— Остаются еще беспозвоночные, они составляют более девяноста процентов всех живых организмов на планете.

— Так много? — поражается Серхи, он как будто смотрит научно-популярный фильм.

— Да. А среди них выделяются членистоногие, они составляют три четверти известных животных видов.

— Члены… ноги?.. — с отвращением переспрашивает Фатима.

— Насекомые, паукообразные и другие. — Кармела рассматривает муху, ее невозможная калейдоскопическая голова нависает над шестью лапками. Словно почувствовав слежку, черная ворсистая гостья отправляется в полет.

Собравшиеся следят за каждым словом Кармелы, даже Серхи перестал есть. Но этолог замечает, что единственный человек, который начал что-то понимать, несмотря на выпитое, — это Борха. Он бледнеет и глубже откидывается на спинку кресла.

— Ты думаешь, их тоже может затронуть? — осторожно интересуется Нико. До него постепенно доходит смысл.

— Возможно, именно это и означает «Лимит Б», — тихо отвечает Кармела. — «П» — сокращение от «Позвоночные». «Б» может означать «Беспозвоночные».

— А почему это… «лимит»? — После вопроса Серхи опускается свинцовое молчание. Кармела знает, что это молчание заключает в себе ответ, и все-таки девушка пытается перевести его в слова.

— Если то, что сейчас влияет на поведение позвоночных, начнет влиять и на членистоногих… Тогда жизнь остальных видов продлится… всего несколько часов… Серхи, их слишком много, и они расселены по всей планете. После того как накроет беспозвоночных, шансов ни у кого не останется. Никаких. — Голос ее тверд. — Нигде.

Теперь слышно только триумфальное жужжание мухи, полноправной хозяйки тишины.

— У меня пропал аппетит, — объявляет Серхи.

Шум снаружи настигает людей посреди этого страшного оцепенения.

— Что там? — Фатима откладывает апельсин.

— Тсс! — Нико прислушивается. — Это… вертолет.

Мич начинает подвывать и крутиться волчком. Громадное тело Дино Лиццарди медленно поднимается, маленькие глазки все так же глядят в ночь. Он несколько раз открывает и закрывает рот, обрамленный седыми усами, а потом наконец произносит:

— Нет. Есть вертолет, и есть что-то еще. Что-то в лесу. И оно приближается.

19. Морок

Логан шагает вместе со всеми, не глядя по сторонам, и только везение помогает ему избегать препятствий.

Время от времени шея его поворачивается, и он узнаёт себе подобных: слева большой лысый самец, справа дородная самка. Самка врезается в острый дубовый сук. И останавливается на месте, пришпиленная к дереву. Остальные идут дальше.

Здесь никто не является отдельным от других существ: тело Логана кишит другими созданиями. В какой-то момент на его грудь, вибрируя антеннами, усаживается многогранный кузнечик. Кузнечика отпугивает большая ящерица с мозолистой кожей, она пробегает по животу Логана, вращает круглыми глазами и слизывает муравьев. Коготки у нее — как шипы у розы.

Паучиха идет позади Логана; ее гладкие прямые волосы — как сгущенная капля ночи, глаза почти закрыты, лицо поднято, груди напряжены. Веки ее иногда приподымаются, по роговицам ползают маленькие муравьи-разведчики. На влаге этих ровных прозрачных поверхностей уже собрались комочки пыли. На лице девушки муравьи сбиваются в рисунки — это как татуировки племени маори. Паучиха следует общему ритму, ее босые ноги усыпаны синяками и ссадинами. Единственным предметом одежды остались трусики-танга — перепачканная буква V меж двух полушарий. Вот Паучиха подходит к двум поваленным параллельным бревнам. Левая нога перешагивает первое бревно, но попадает в зазор между первым и вторым, а правая нога перемахивает через оба бревна. Паучиха застревает.

Импульс движения вперед не исчерпан, Паучиха наклоняется, левая нога ломается на уровне защемленного колена, раздается треск, большая и малая берцовые кости протыкают кожу, как щепки. Идущие позади не останавливаются: они используют тело Паучихи в качестве моста и их вес взламывает ногу девушки. Хруст раздавленной печенюшки. Паучиха с втоптанным в землю лицом не перестает дергаться, и, когда толпа вокруг нее редеет, она ползет вперед, отталкиваясь здоровой правой и волоча открытую кость левой, оставляя за собой кровавую пену, точно полураздавленная улитка.

С губ девушки, засиженных муравьями, не слетает ни единого стона.

Люди не останавливаются, если у них еще имеются конечности для продвижения вперед. Хромают, ползут на четвереньках, извиваются. Поднимаются по склону, поросшему кривыми деревьями, и по закону тяготения многие люди, пользовавшиеся только ногами, теряют равновесие и скатываются обратно. Тела их — подвижная субстанция наподобие воды в реке, и на каждом большом валуне, перед каждым стволом один или двое застревают, собирая позади себя еще нескольких, пока наконец течение не преодолевает преграду и не продолжает струиться дальше.

Низина, а за ней — новый холм, на котором деревьев не видно из-за людей.

Вот первое, о чем думает Логан: «Какая движуха, какая великая движуха! Я Бизон, и я иду вместе со стаей». Ночное свечение напоминает Логану о фантастических ритуалах его группировки, о танцах в золотистом свете костров, о масках и оргиях. В то время, когда Логан все это вспоминает, нога его проваливается в грязную яму и боль пронзает его как комета, озаряя светом даже его сознание.

Логан останавливается, вытаскивает ногу из ямы, делает шаг в сторону и растерянно озирается.

Единственное, что спасает его от смерти под тяжестью человеческой махины, бредущей следом, — это что задние тоже останавливаются, потеряв ориентир.

А потом внезапно ночь заполняется многоголосым воем. Стоны, крики боли и ужаса. Самцы и самки вокруг Логана вновь превращаются в мужчин и женщин, полностью или частично обнаженных, перепуганных и дрожащих. Логан опирается о ствол дерева. А впереди марш продолжается, спины и головы уходят в темноту валунов, шатаясь, как с похмелья. Остановился только один небольшой отряд.

Кто-то берет Логана за руку: это лысый здоровяк, его ближайший спутник. Незнакомое лицо, испуганно моргающие глаза.

— Мне нужно… Мне лучше пойти домой, — бессвязно бормочет здоровяк. — Нам бы лучше…

Логан стоит, прислонившись к дереву, тяжело дыша, не отвечая. Для ночи в лесу он одет холодновато. Мужчина рядом совершенно обнажен, не считая изгвазданных носков. На лице его муравьи, но он уже успел избавиться от основной массы и отогнал мух, пивших кровь из свежей раны на животе: теперь здоровяк опустился на колени и рассматривает разрез. В шаге позади стоит девчонка-подросток: она вся голая, но перемазана с ног до головы, точно участница эротических боев в грязи. Девушка визжит и закатывает глаза, начиная осознавать собственную наготу. А потом бросается наутек.

— Я только… хотел убежать… — объясняет мужчина. — Уйти подальше… Я только хотел…

Логан не отвечает, он припал к коре дерева. Боль в лодыжке. Израненные подошвы прямо кипят. Люди вокруг всхлипывают, кричат, вопрошают. Но в целом они как будто смирились с возвращением в прежнее состояние. Муравьи перетекают с ладоней Логана, с прежде покрытых лаком, а теперь поломанных ногтей, совершая великий исход на дерево. «А ведь им тоже досталось, — думает Логан, глядя на помятых муравьев. — Теперь и они всего лишь насекомые». Он догадывается, что Большая Мать освободила многих своих приверженцев. Все они пробудились от… как-это-ни-назови. От чертова Морока.

— Я хочу домой, — ноет здоровяк.

— Ты уже дома, — отвечает Логан.

Мужчина таращит глаза:

— Что случилось?.. Я помню, как… ехал в машине… Хотел убежать…

Логан отталкивает бедолагу. Матерясь, пробует опереться на больную лодыжку: боль жжет, как удар кнута. Зато он жив. Как говаривал Плакса: «Если тебе больно, улыбайся жизни».

Причин улыбаться у Логана немного. Его окружают сотни жертв непонятной войны. Беженцы без одежды и без пищи, страдающее человечество. Мальчишка, который с воплями отдирает что-то приставшее к ноге. Женщина, которая помогает подняться другой женщине. Тело, которое не поднимется уже никогда. Логан тоже осматривает себя. Стройный белый торс обнажен, хотя он и не помнит, когда снял с себя куртку и футболку. Кожаные брюки в обтяжку до сих пор на нем, только пуговицы расстегнуты. У Логана смутное ощущение, что он пытался снять и штаны, но помешал ремень с кобурой. Ноги босые. Но самое страшное, понимает он, это лодыжка.

Зато при нем остался пистолет. И медальон Бизона. Да, медальон — это хорошо.

Насекомые до сих пор ползают по его телу, не желая отказываться от лакомой крови. Как и когда все это успело вскарабкаться по его ногам? Большинство составляют муравьи. Но и муравьи сейчас выглядят растерянными. Им перестал нравиться симбиоз с млекопитающим. Им просто хочется с него убраться, и Логан им не препятствует. Он отряхивается обеими ладонями. Под штанами тоже обнаруживается оживленное движение маленьких лапок. Логан снимает штаны, садится на наклонном участке, стараясь не опираться на лодыжку, изгоняет насекомых, оставшихся на его бритых гениталиях, вытряхивает последних из штанин и снова надевает брюки.

Мимо него проползает молодая женщина, говорящая на другом языке. Похоже на арабский. «Гамаль», — слышится Логану. «Черножопая. Без паранджи и без платья». Логану почти смешно. Женщина перестает ползти, в ужасе взирает на Логана, а Логан — на нее. Глаза у женщины темные и влажные, словно упавшие звезды. Она прикрывает исцарапанные груди. Такие проявления человечности и стыда вызывают у Логана улыбку.

— Где… мы? — стонет арабка по-испански с заметным акцентом. — Вы знаете?.. Где Гамаль, мой муж?..

Логана упекли в тюрьму за избиение арабов. Но в каталажке начинаешь понимать, что́ лучше делать в одиночку, а когда удобнее использовать других. На талии у женщины выжила темная юбка — или это так завернулась ее рубашка? Ткань так сразу не рвется, а женщина, не понимая, что и для чего он затеял, пытается вырваться. Логан хватает ее за волосы и пускает в ход зубы. Женщина кричит. До ее криков никому нет дела. Отвоеванным куском ткани Логан перематывает лодыжку, а еще двумя обрывками пеленает себе ступни.

Он оставляет женщину лежать на земле и, хромая, спускается с холма.

Логан пытается вспоминать. Видения на дороге, Паучиха за спиной. Затем его затянуло в водоворот. «А потом нас выкинуло, как будто на берег». Лес, в котором он сейчас находится, с этими характерными хребтами, должно быть, лес Альберче. Если так, Логан, наверное, сможет добраться до обсерватории. Он принимает простейшее решение: спуститься вниз по склону и поискать Паучиху. Если не найдет, двинется дальше в одиночку.

Логан до сих пор не пришел в себя. Голова кружится, подступает тошнота. Ну и конечно же страх. Как будто набегает волна, гигантская стена черной воды: она захватила их с Паучихой в свою исполинскую длань, прокрутила в шестеренках невероятных колес и выплюнула на берег.

Короткая встреча с Большой Матерью, одно мимолетное поглаживание.

Логан вспоминает слова из письма Мудрого: «Мир изменится». Даже Мудрый не понимал насколько.

Логан добирается к подножию холма, кривясь от боли и озираясь по сторонам.

Сложно искать среди лежащих и убегающих тел, среди неподвижных, скрюченных и изуродованных, среди охваченных панической суматохой. Но Логан знает, что Паучиха его не бросит. Либо она умерла, либо она рядом и ждет его.

— Паучиха! Паучиха!