Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Хосе Карлос Сомоза

Кроатоан

В декабре 1872 года бриг «Мария Селеста», плывший из Нью-Йорка в Геную, был обнаружен дрейфующим в Атлантическом океане. Вся его команда исчезла.

В 1930 году эскимосский город Ангикуни в Канаде оказался полностью заброшен. Более тысячи жителей бесследно исчезли.

Почти четыре столетия назад, в августе 1590 года, сто тридцать поселенцев из Роанока (в настоящее время штат Северная Каролина, США) исчезли навсегда.

Но в этом последнем случае удалось кое-что обнаружить. На дереве в центре поселка кто-то вырезал слово «Кроатоан».

1. Начало

— Не уходи далеко, Санти, — говорит папа.

— Ладно.

Последнее, что слышит Санти, — это мамины рассуждения: она не знает, что старее — этот велосипед или эта машина, а папа отвечает: «Мне вот больше лет, чем велосипеду и машине, ты что — и мужа нового хочешь?» Смех. Сара что-то пищит. Наконец пропадает и голос его младшей сестры, остаются только звуки природы.

Вооружившись лупой и фотоаппаратом, Санти осторожно спускается по склону горы, готовясь к встрече с дикой жизнью. София и Сара называют это «игрой», но отец относится к его занятию вполне уважительно. Как и всегда, когда они выезжают на пикник, папа разрешает Санти погулять в одиночку, чтобы наблюдать и фотографировать необычных животных. К десяти годам у Санти в компьютере накопилась неплохая фотоколлекция насекомых, птиц и червяков. Сара говорит, что они «мерзкие», но Санти с ней не согласен. Это просто животные. «Для насекомых ты тоже мерзкая», — однажды ответил он сестре. Поднялся крик, детей утихомирил папа. То, чем занимается Санти, — это «наука». Кто знает, быть может, в будущем его работа будет связана с чем-то подобным. Папа — учитель в той же школе, где учатся Санти и его сестры, и хотя он преподает историю в старших классах, ему нравится, когда его дети совмещают учебу с развлечением. О чем думать не так весело — это что сейчас начало сентября и до нового учебного года остается лишь неделя, каникулы заканчиваются у всех, даже у папы. Поэтому этот день в горах — как будто прощание с летом. И конечно, Санти не откажется от своей научной экспедиции.

В конце горного склона его ждет впадина, а потом еще один хребет, не такой обрывистый, с тонкими стволами берез. Одна из берез упала, образовав мостик между двумя хребтами, и Санти переходит по нему, удерживая равновесие, как будто под ним — бездонная пропасть. Он поднимается по новому склону и замечает на откосе густонаселенный муравьиный город. Но в коллекции Санти муравьев уже достаточно.

Мальчик наблюдает за ними через лупу. Захватывающее зрелище! Никакая игрушка с этим не сравнится. Их антенны, их слепое упорство! Вечное движение. Два муравья как-то ухитряются волочить мертвого скарабея. Вот это действительно заслуживает снимка.

Пока Санти настраивает фотоаппарат, за его спиной неожиданно раздается шелест. Это вспорхнула птица. Сорока. Мальчик фотографирует муравьев и продолжает путь.

Санти замечает ямку под деревом. Это точно чья-то нора. Может быть, ее вырыли кроты, зайцы или даже крысы. Санти наклоняется и внимательно изучает нору. Он готов ко всему. Тонкая паутина на входе дрожит под ветром, как занавесь на открытой двери. А дальше за ней ничего не видно. Там слишком темно.

Подождав несколько минут, мальчик решает двинуться дальше. Конечно, он нервничает, но за это ему перед собой стыдно. Он же идет не по глухому лесу, а по Мадридской сьерре, в окрестностях Ферруэлы, совсем рядом — кемпинг. Сейчас полдень шестого сентября и повсюду вокруг — цивилизация. К тому же Санти в любой момент может вернуться на поляну, где его семья устраивает пикник. Он зашел не слишком далеко. Вот о чем думает Санти, когда замечает что-то необычное на соседнем кусте.

Санти Химено не верит собственной удаче. Это насекомое-палочник. Их очень трудно заметить, потому что они маскируются, притворяясь веточками. Этот палочник сидит на большом листе, его легко можно принять за остро отточенный зеленый карандаш. Санти с упоением рассматривает его сквозь лупу и делает несколько снимков. Насекомое пребывает в неподвижности, словно чего-то ждет.

Санти потратил слишком много времени, любуясь чудесной находкой, поэтому он принимает решение вернуться, пока родители его не хватились. К тому же он возбужден, ему не терпится показать фотографии. Санти спускается с горы, переходит через провал и начинает второй подъем. Не слышно ничьих голосов, не слышно даже заполошной Сары. Наверно, все уже обедают. Машина служит ему ориентиром. Отец припарковался на поляне возле деревянного стола с лавками, поставленного специально для пикников на свежем воздухе, белую крышу автомобиля хорошо видно сквозь ветки. Семья и раньше приезжала в Ферруэлу, но этот уголок они выбрали впервые. И выбор оказался просто замечательный!

— Папа, мама, я видел палочника! — кричит Санти.

На поляне никого нет.

На деревянном столе — скатерть и тарелки. Багажник «ситроена» открыт, к машине прислонен велосипед Санти. Папин велик (он повыше, и скоростей у него больше) упал на землю. Мамина кожаная куртка висит на складном стуле и колышет на ветру пустыми рукавами, словно обращаясь к нему: «Прощай, Санти» или, быть может, «Санти, иди сюда». Со стола разлетелись бумажные салфетки, осталась только одна, прижатая бутылкой кока-колы. Жареный цыпленок, главное лакомство в загородной поездке, до сих пор томится в полиэтиленовом пакете, а салат — в закрытой миске. На стуле — айпод Софии, его старшей сестры.

Санти зовет — никто не откликается. Куда они все могли подеваться? Поляна окружена деревьями, но за машиной видна стена, идущая вокруг кемпинга. Может быть, они туда пошли? Встретили кого-то из друзей и отправились в гости? Санти бежит к стене, не переставая кричать:

— Мама! Папа! Софи! Сара!

Стена очень длинная, но и возле нее никого нет.

— Мама! Папа! Софи!

На поляне ничего не изменилось. Более внимательный осмотр показывает, что разложены не все столовые приборы: рядом с папиной тарелкой лежат пластиковые нож и вилка, рядом с маминой — тоже, у Софии — только нож, у него и у Сары приборов вообще нет, а остальные вилки и ножи свалены кучкой посреди стола.

— Мама! Папа!

У «ситроена» с маминой стороны приоткрыта дверь. Санти заглядывает внутрь, но видит только обернутые пищевой пленкой бутерброды и бутылки с напитками.

Санти возвращается к столу, оглядывается по сторонам.

— Мама!

Он и сейчас не хочет впадать в панику. Вокруг безмолвные деревья. Облака наплывают на солнце. Папа, когда выходил из машины, говорил, что надеется провести этот день без дождя.

Санти намечает новое направление поиска. Крики его слышны вдалеке. Потом — тишина. Потом еще крики. Потом — тишина.

На поляне никого нет.

2. Обсерватория

Свет внезапно гаснет.

— Вашу мать, — говорит Кармела Гарсес.

Сквозь прямоугольное окошечко проникает совсем мало света. Теоретически, в обсерватории есть генератор, и, тоже теоретически, Дино должен его запустить, но самого Дино в обсерватории, кажется, нет.

В детстве темнота сильно пугала Кармелу. В тридцать четыре года она по-прежнему не любит темноту, но у тебя, в сущности, нет выбора, если ты желаешь пользоваться обсерваторией этологии при Мадридском центре экосистем. Перебои с электричеством, с водой, с интернетом. Ситуация осложняется еще и тем, что начальство больше не заинтересовано в сохранении этого места.

Кармела смотрит на черный экран компьютера, за которым она только что работала. У всех трех компьютеров предусмотрены аварийные аккумуляторы, но они давно требуют замены. А на это тоже нет ни денег, ни доброй воли. К счастью, все, что Кармела успела добавить в свою статью о поведении животных в неволе и в дикой природе, должно было сохраниться.

В этот раз отключение света продолжается чуть дольше. Пока глаза Кармелы привыкают к относительной темноте, она слышит за спиной какой-то шум. Резкий и необычный шум. Полумрак как будто усиливает звуки. Волосы на затылке у девушки встают дыбом, но через секунду она улыбается и начинает рассуждать вслух:

— Шум доносится… с юга. Дистанция — полтора метра. Время… — Она сверяется с наручными часами, — двенадцать часов семнадцать минут, шестое сентября. Разновидность: треск. Возможная причина…

В этот момент свет возвращается. Компьютер, свистнув, как чайник, включается, на клетках с животными загораются лампы дневного света. Снаружи доносится лай Мича — это немецкая овчарка Дино, сторожа при обсерватории. Пока документ заново загружается, Кармела разворачивается вместе с креслом.

Шесть белых лабораторных крыс жмутся по углам шести стеклянных клеток. Их жадные глазки смотрят на Кармелу.

— Возможная причина — вы, прошмандовки.

Наступает тишина. Даже Мич перестал лаять. Кармела медленно встает. Ее худоба прямо-таки граничит с истощением, но благодаря малому росту девушка выглядит скорее уменьшенной, чем тощей. Как будто могущественные колдуны превратили ее в макет самой себя. Самое привлекательное в Кармеле — конечно же, ее ангельское, с чувственными губами и большими глазами лицо в обрамлении каштановых волос, собранных в хвостик. Одета Кармела в футболку и джинсы. Когда она наклоняется над первой клеткой, под футболкой становятся различимы маленькие округлости.

— Ну что вы натворили, мерзавки, признавайтесь…

Кармела — девушка робкая и сдержанная, можно даже сказать — трусиха. Говорит всегда тихо, как будто опасается рассердить собеседника. В школе, где Кармела преподает биологию, ее называют Куколкой и считают выпендрежницей, но в целом любят, потому что она никого не заваливает.

Кармела проходит вдоль клеток, присматриваясь не только к питомцам, но и к их подстилкам, и к мисочкам с водой. Все как будто на местах. И с полок тоже ничего не упало.

— Я вас застукала. Я описала ваше поведение по методу профессора Манделя: «направление шума, расстояние, время, возможная причина»! — Кармела улыбается. — Отпираться бесполезно. Признавайтесь, что вы натворили?

Крысы большие, с белой шерсткой, толстыми розовыми хвостами и красноватыми хомячьими глазками. Их мордочки подрагивают, крысы неутомимо вдыхают запах Кармелы. Дино о них заботится и кормит, поддерживает в хорошем состоянии даже за счет собственного кошелька. И благодарные крысы лоснятся, как соболя.

Кармела склоняется над последней клеткой. Она не обнаружила ничего необычного ни в животных, ни в клетках, хотя и была убеждена, что шум исходил от крыс. То, что шесть толстых грызунов сообщают о своем присутствии, — это нормально, однако данный конкретный случай пробудил задремавшее любопытство Кармелы, вот только не совсем понятно, чем именно.

— Проанализируйте плюсы. Мы все живем взаперти, но вам достается бесплатная еда, а я ради еды вынуждена работать. И не думайте, что, изучая ваше поведение, я могу заработать себе на хлеб. Так что не считайте себя такими уж незаменимыми, вы шестеро.

Что-то в словах Кармелы заставляет ее задуматься.

— Шестеро… — повторяет девушка, так и не разогнув спины, а потом переводит взгляд на соседние клетки. — Вы шумели все вместе. Среди вас нет зачинщика, поскольку виновны вы все. Кажется, есть такой детектив, где все подозреваемые оказываются виновны в убийстве?..

Кармела смотрит на ряд выключателей. Она распрямляется и выключает все лампы. Шесть клеток погружаются во тьму, их белые обитатели движутся как привидения. Повинуясь интуиции, Кармела зажигает во всей лаборатории ультрафиолетовое освещение.

И тогда становятся различимы свежие влажные пятна.



Этологическая обсерватория представляет собой круглый бункер, спрятанный среди кустов; верхний этаж сделан из деревянных досок; через узкие оконца каждое утро врывается почти ослепительный свет. На этом ярусе располагаются оптические приборы, прикрытые пластиковыми чехлами, — они нужны для наблюдения за птицами и насекомыми, а также за оленями, кроликами и белками. Этот пункт в горах к востоку от Навасеррады, прямо напротив леса Альберче, — идеальное место для длительных наблюдений. Нижний этаж, коробка в коробке, выстроен из бетона и предназначен для многодневного пребывания двух или трех наблюдателей. Здесь имеется маленькая лаборатория с шестью клетками, с кое-какими препаратами и простейшими инструментами для опытов, а также три компьютера. Другой сектор нижнего этажа этологи между собой называют гостиной: там есть складная кровать, микроволновка и холодильник. Сектора соединяются прихожей, с одной стороны — туалет, с другой — крошечная кладовка. В гостиной обретается Дино Лиццарди, когда приезжает, чтобы прибраться, накормить и обиходить питомцев перед посещением очередной группы студентов или ученых.

Дино — это огромадный мужлан под два метра ростом, с клокастой бородой и начинающейся лысиной, лет ему за сорок. Для Кармелы Дино — как конспект всей ее профессиональной жизни: когда девушка училась на биологическом, Дино работал там сторожем, а еще сантехником и электриком. Всегда хочется, чтобы такой мужчина был рядом, когда у тебя что-то ломается: водопровод, предохранители или романтические отношения. С последним у Кармелы просто беда, но Дино для починки не годится.

Вот и он, уже на пороге; она встречает гиганта в коридоре. Дино одет в анорак-безрукавку поверх клетчатой рубашки; он потирает большие ладони. Мич бросается под ноги хозяину с виноватым видом, склонив голову. Щеки Дино над бородой — как два красных персика.

— Холодно! — Он потирает руки.

— Чуть-чуть, — соглашается Кармела и снимает с вешалки свою куртку.

— Ну, скажем так, холодно для начала сентября! — Дино произносит каждую фразу так, как будто с ним кто-то спорит. Голос у него громовой. На самом деле трудно отыскать двух менее похожих людей: Кармела с мягким голосом, с привычкой изъясняться шепотом и Дино с его манерой сражаться за каждое сказанное слово. — Чего ты с ним цацкаешься, Кармела?! У, несносный зверь!

Кармела улыбается, поглаживая Мича, вид у пса до сих пор пристыженный.

— Но почему, Дино? Он очень хороший.

— Он хороший? Он здесь напрудил. Ecco![1] — Дино тычет своей ручищей в угол. — В прихожей! А я его учил — снаружи! Плохой пес!

Кармела накидывает на шею платок. Через приоткрытую дверь в гостиную она видит ноутбук Дино, на экране новости последнего часа о трагедии самоубийств в Бенаресе (это Индия), а еще она видит журналы с фотографиями голых девиц. Дино зашел в ванную помыть руки.

— Не ругай его, он такой не один, — робко просит Кармела.

— Что?

— Дино, ты чем кормишь крыс? Ты что, сменил марку корма?

— Марку корма? Нет. Жрут, что всегда. Иногда добавляю фрукты. Почему ты спрашиваешь?

— Ты не слышал, может быть, Алехо проводил какой-нибудь опыт со стробоскопическим освещением?

Алехо Эстевиль — приглашенный профессор в Мадридском университете Комплутенсе. Кармела знает, что он проводит на крысах эксперименты с прогрессирующим параличом, вводя им тетродотоксин, но, может быть, теперь он затеял новое исследование. Подпись Эстевиля стоит на петиции, которую они вместе послали в министерство, протестуя против закрытия обсерватории.

— Нет, — отвечает Дино. — К тому же он уже две недели сюда не заглядывал.

— Тогда у крыс, вероятно, случился коллективный спазм.

— Чего?

— С ними случился какой-то припадок, и все они обмочились, более-менее одновременно, — рассказывает Кармела, застегивая куртку. Ее мягкий голосок обладает способностью обуздывать порывы Дино, тот в ответ тоже начинает говорить шепотом.

— Capisco[2].

— Самое вероятное объяснение — это что их обучили одинаково отвечать на одинаковые стимулы, в данном случае — на отключение света. Вот как выразился бы этолог.

— Я… Уж точно не я заставил их обоссаться.

— Извини, я не имела в виду, что это ты их заставил.

Проблема Кармелы в том, что она не может понять, когда Дино шутит, а когда говорит всерьез. Кармеле с ним и хорошо и тревожно — все вместе. С тех пор как его мадридская жена умерла после долгой болезни, внутри Дино-весельчака появился еще и Дино-трагик, и он иногда выглядывает из-за маски — вот как об этом судит Кармела.

— Та-а-ак… Профессор Кармела… — На нее нацелился здоровенный палец. — Я пошутил! Нельзя прикалываться над Дино Лиццарди! — Он хлопает ее по плечу.

Хрупкая фигурка Кармелы сотрясается:

— Нет-нет, я не прикалываюсь.

На стене рядом с дверью висит плакат:


ЭТОЛОГИЯ
ИЗУЧЕНИЕ ПОВЕДЕНИЯ ЖИВОТНЫХ


Ниже изображен пузатый кот с довольной улыбкой, разлегшийся на кушетке психоаналитика; возле кушетки — этолог с блокнотом и карандашом. А рядом с котом на кушетке Дино пририсовал себя — еще более толстого и довольного.

— И не о чем тебе волноваться! — кричит Дино с порога, когда Кармела уже выходит из обсерватории в бледно-серую сьерру и открывает дверь машины. — Не ты же чистишь клетки!

Посреди молчаливой сьерры шум мотора звучит как оскорбление. Кармела разворачивается и начинает спуск по дорожке вдоль леса Альберче. За спиной у нее горный хребет, вид потрясающий. В зеркале заднего вида уменьшенный Дино скрывается за дверью обсерватории. Его последнюю фразу Кармела расценивает как наглость. Но конечно же, это не было наглостью. Просто у Дино такой странный юмор. Профессор Мандель, ее знаменитый, любимый, безвременно ушедший профессор Мандель, сказал бы, что поведение Дино предполагает несколько способов интерпретации. К тому же, когда ты знаешь, что скоро лишишься своей жалкой низкооплачиваемой работы сторожа и «мастера-на-все-руки» при университете — она исчезнет вместе с обсерваторией и, быть может, с самим Центром экосистем, — тебе поневоле хочется стать ядовитым.

Кармела знает это по себе.

День, несмотря на причудливые облака, выдался хороший. Надевая солнечные очки и ведя «форд» в сторону шоссе Кольядо-Вильяльба, Кармела улыбается: лучшее в этом дне — это что сейчас еще каникулы, пока не начались эти ужасные уроки, которые она ведет в этой ужасной школе, чтобы зарабатывать на жизнь. Вечер она посвятит домашним делам, а потом, может быть, примет неоднократно повторенное приглашение Энрике Рекены, директора Центра экосистем, и наконец поужинает с ним в индийском ресторанчике. Рекена — немолодой разведенный кабальеро, и он ей нравится, и Кармела знает, что это чувство взаимно. Благодаря ему Кармела до сих пор продолжает заниматься этологией, сохраняя верность истинному призванию. Энрике рыцарственен и любезен, полная противоположность Борхе.

К счастью.

К счастью?

Телефон Кармелы лежит рядом. В машине тихо. Время от времени Кармела поглядывает на экран, словно надеясь увидеть ненавистное имя.

Ты как будто этого хочешь, — говорит себе Кармела, но качает головой.

То, что было у них с Борхой Яне́сом, закончилось навсегда. Он не имеет права подходить к ней ближе чем на пятьсот метров — таков приговор судьи. По счастью, детей им делить не нужно. Однако в приговоре ничего не сказано о телефонных звонках, и Борха имеет наглость иногда ей звонить, но если такое будет продолжаться, Кармела снова обратится в полицию. Их с Борхой больше ничего не связывает, эта глава закончилась.

Тишина на монотонном шоссе навевает скуку. Кармела переключает радиоканалы. Манифестация протестующих в Лондоне встала лагерем в Гайд-парке, ее окружает усиленный кордон. Отдельные группы экологов воспользовались этой манифестацией, чтобы обвинить британское правительство в секретных ядерных испытаниях на западном побережье Австралии, совместно с австралийским правительством. Запрещенными испытаниями они объясняют экологическую катастрофу, которая привела к гибели тысяч рыб в бухте Манки-Миа. Теория коллективного самоубийства в Бенаресе себя не оправдала, теперь власти списывают все на вспышку геморрагической лихорадки. «Горячие зоны» оцеплены, индийцы просят помощи у международного сообщества. Что творится в мире!

Кармела нажимает автонастройку каналов; когда она уже готова смириться с тишиной в машине, радио, как и всегда в последний момент, находит для нее спасательный круг в воде мадридского канала «Твоя музыка FM». Это маленькая независимая радиостанция, созданная, чтобы транслировать песни и яростные обвинения в кризисе и политической дегенерации страны. Акустические гитары и барабан как будто созданы, чтобы отгонять дурные мысли. Кармела выстукивает ритм указательными пальцами по рулю. Кажется, это новая версия старой песни «Guns N’Roses». В студенческие годы, когда они с Борхой изучали зоологию, они много слушали эту группу. В те времена они были вместе.

Но все прошло. Борха не вернется, как не вернутся и те студенческие годы.

Телефон на торпеде начинает звонить. Кармела делает радио потише и отвечает — сначала посмотрев, кто это.

— Кармела? — Вежливый официальный голос Энрике Рекены.

— Да, Энрике, привет.

— Где я тебя застал?

— Я за рулем, возвращаюсь домой. Недавно из обсерватории.

— Трудолюбивая девочка.

Кармела улыбается. Приятно слышать этот ровный, почти дикторский голос. Рекена — мужчина, к которому ее влечет, это определенно, и это никак не связано с ее потребностью в любимой работе.

— Послушай, — говорит Энрике. — Я тут подумал, почему бы тебе ненадолго не заехать в Центр. Хочу тебе кое-что показать.

Слушая Энрике, Кармела замечает, что музыки больше нет. Она прибавляет громкость, подстраивает волну, но ничего не слышит.

Радио в ее машине так просто не сбивается с волны, так бывает, только если на пути у сигнала появляются какие-то препятствия. Однако сейчас машина едет по открытой местности, приему сигнала ничего помешать не может.

Это вообще не похоже на помехи. Из колонок до Кармелы долетают далекие шумы. Она делает вывод, что это на станции возникли неполадки. И выключает радио.

— Кармела?

— Да, Энрике, извини, я здесь.

— Я спрашивал, найдется ли у тебя время.

Кармела обдумывает просьбу Энрике. Звучит как предложение дополнительной работы. В Центре экосистем знают, что девушка пользуется обсерваторией и ресурсами Центра, и поэтому не стесняются нагружать ее мелкими поручениями: прочитать работу какого-нибудь стажера, помочь с отчетом про утечку отходов… Энрике так поступает без злого умысла; Кармела даже подозревает, что единственный его умысел состоит в том, чтобы почаще с ней встречаться.

— Энрике, а можно отложить до завтра? Или до вечера, если хочешь. Сейчас почти два. Я устала и…

По небу под пеной серых облаков пролетает идеально ровный строй темных птиц: плотная дуга движется слева-направо, а мимо Кармелы на полной скорости проносится встречный грузовик. Может быть, это стрижи?

— Пришло письмо от Карлоса Манделя, — добавляет Энрике.

Кармела не сразу понимает смысл услышанной фразы. Слова как будто проделали обычный путь по шоссе, ведущему из уха в мозг, а потом резко свернули, незадолго до въезда в светлый город Понимания.

— Кармела, — устало произносит Энрике, — думаю, тебе правда стоит приехать.

3. Сообщение

Здание Технического центра экосистем поражает своей избыточностью. Центр родился в самые оптимистичные времена президента Сапатеро, под сенью Министерства окружающей среды и той значимости, каковой ученые масштаба Карлоса Манделя обладали на просторах мировой биологии. Инаугурация сопровождалась речами, появлением инфанты, министров, ученых, представителей экологических организаций. Испании предстояло выдвинуться в первый ряд в деле наблюдения, изучения и охраны природных зон и исчезающих видов Европы. Собирались также построить несколько филиалов, первому из которых, на побережье Галисии, предстояло сделаться символическим напоминанием о катастрофе танкера «Престиж». Филиалы так и не были построены.

В Мадриде директором Центра назначили молодого биолога из университета Комплутенсе, чья магистерская диссертация была посвящена вопросам управления, — и Энрике Рекена вошел в свой кабинет, преисполненный энергии и иллюзий.

Экономическое и политическое будущее страны многое переменило. Здание возле Пуэрта-де-Йерро нуждается в ремонте, который никто не готов осуществлять. Слева от въезда на парковку высятся леса, а на табличке с помпезным названием «Технологический центр экосистем» оставили свои странные подписи несколько художников аэрозольного направления. Даже соседи поглядывали на этот дом с неприязнью, как будто Центр с его таинственной деятельностью крадет у них часть денег, идущих на уплату налогов. Заходя в Центр, Кармела уже не в первый раз ощущает в воздухе напряжение, словно вся Испания охвачена войной, одной из первых молчаливых жертв в которой явилось это безобидное место, где всего-навсего занимаются изучением собратьев примата, устроившего мировой экономический кризис.

Ощущение упадка только усиливается, когда Кармела останавливает машину перед воротами, при которых раньше находилась охрана. Нажав кнопку переговорного устройства, Кармела дожидается, чтобы кто-нибудь подошел и открыл ей ворота. На сей раз появляется незнакомый чернявый юнец (они тут как будто каждый день меняются), основное занятие которого состоит в том, чтобы вдумчиво пялиться на девушку за рулем, недоумевая, что́ эта симпатичная кроха забыла в их вымирающем монастыре. В холле, украшенном черно-белой фотографией цапли, имеется стойка и охранник, который сначала спрашивает имя, а потом запускает посетительницу внутрь.

Изнутри Центр чем-то напоминает редакцию разорившейся газеты. Столы с компьютерами и двери кабинетов. Компьютеры включены, но за столами никого нет. К счастью, Кармела знает дорогу. Девушка шагает по темному коридору с фотографиями куропаток и рысей, ей нужен кабинет Рекены. Коридор пуст, так что шаги ее отдаются эхом. Куда все запропастились? Но не это неожиданное безлюдье заставляет ее сердце биться чаще, пока Кармела торопится вперед, а наплечная сумка колотит по ее маленькому бедру. Ее преследует, как тень, одно-единственное имя.

«Карлос Мандель», — гласит подпись под фотоснимком возле кабинета Рекены.

«Сообщение от Манделя» — так выразился директор Центра.

На двери кабинета — табличка под красное дерево, буква «к» в слове «Рекена» поцарапана.

— Войдите, — слышит Кармела в ответ на свой нерешительный стук. Девушка входит и замирает на пороге. В устланном ковром кабинете полно народу.

Для робкой Кармелы такое появление — это как выход на свет для шахтера, просидевшего три недели в шахте под завалами. Моргание, слепота, почти что резь в глазах.

Все, кого не было за столами и в кабинетах, все немногочисленные служащие, кому было положено явиться на работу в этот сентябрьский день, — все они стоят здесь.

Больше всего Кармелу поражает тишина — как в засаде. На нее смотрят, кое-кто здоровается, но почти без слов. В комнате, среди прочих, находятся Сильвия, секретарша Энрике (она стоит возле стола своего шефа) и Марио Ферреро, финансовый директор, — молодой, чисто выбритый брюнет в рубашке без галстука (девчонки в Центре называют его Ферреро Роше). Ферреро приветствует вошедшую дружелюбной улыбкой.

Все расступаются, пропуская Кармелу к столу, к компьютеру Энрике. За монитором Apple укрылся сам директор.

— Здравствуй, Кармела, спасибо, что приехала, — говорит Энрике.

— Что вы тут делаете? Что случилось? — Девушка продвигается по живому коридору, голоса у нее почти нет. Кармеле не нравятся сюрпризы. Она терпеть не может розыгрыши. А эти заговорщики, кажется, только и дожидаются момента, чтобы передать ей вахту.

— Взгляни-ка, — приглашает Энрике.

Кармела добирается до позиции, занятой Сильвией, и секретарша с видимой неохотой уступает ей привилегированное место. Рекена указывает на экран:

— Мы все получили это одновременно, час назад. Может быть, тебе тоже пришло. Ты проверяла свою почту?

— Нет.

— Мандель отправил сообщение со своего личного компьютера.

— Мандель отправил?..

Энрике ласково смотрит на нее поверх очков.

— Радость моя, он запрограммировал отправку два года назад, чтобы письмо пришло в конкретное время получателям из конкретного списка.

— Несколько месяцев назад я сменила адрес.

— Поэтому ты его и не получила.

— Я проверю свой старый адрес.

Кармела в недоумении смотрит на экран. Остальные смотрят на нее.

— Ты знала Манделя достаточно близко, — говорит Ферреро. — Ты что-нибудь понимаешь?

Кармела качает головой, не отводя взгляда от монитора.

На красном фоне — сообщение из одного-единственного слова; черные буквы шрифта Arial заполняют почти все пространство:


КРОАТОАН


В кафе напротив легко и экономично сочетают азиатскую кухню с самыми испанскими напитками, закусками и картофельной тортильей. В этот час здесь почти никого, так что никто не тревожит Энрике с Кармелой, занявших один из типовых столиков в длинном ряду. Кармела заказала салат из авокадо и креветки в соевом соусе, Энрике — телячье жаркое.

Плоский телевизор в углу передает международные новости: успешный запуск нового корабля с экипажем для орбитальной космической станции, которая уже года два как стала совместной — американо-европейской; эпидемия на севере Индии. В качестве мирного контраста к лавине картинок на экране возле входа помещен красивый аквариум с шелковистыми рыбками, придающий заведению восточный колорит.

— Прости, что заставил тебя приехать из-за ерунды, — говорит Энрике, кроша над тарелкой кусок хлеба. — За это, дорогая, я должен был пригласить тебя как минимум на обед.

Кармела улыбается в ответ. Энрике, как и всегда, выглядит элегантно и подтянуто. Волосы зачесаны назад (никакого бриолина!), в усах чуть больше седины, чем на голове, изящные очки интеллектуала, рубашка в мелкую полоску, статусный галстук.

— Нет, совсем не должен, но все равно спасибо.

— Я надеялся, ты поймешь, что это может значить.

— Вообще не понимаю. Не помню, чтобы он когда-нибудь произносил это слово. И кажется, я не встречала его ни в одной из его книг. Определенно, это не испанское слово.

— Точно, не испанское, — соглашается Рекена. Директор голоден и говорит в паузах, когда не жует. Кармела не видела его недели две и подмечает, что вид у Энрике утомленный. — Я нагуглил этот термин, но он окутан завесой тайны. — Рекена саркастически поднимает брови. — Нечто вроде «Секретных материалов». Это слово было вырезано на дереве рядом с покинутой английской колонией, одним из первых европейских поселений в Северной Америке. Загадочное исчезновение целого поселка…

— Кажется, я о чем-то подобном читала, — вспоминает Кармела. — Люди пропали за одну ночь, оставив еду на столах и дымящиеся печи… Правильно?

— Вообще-то, история успела обрасти мифами, но в целом все так и обстояло.

— И никаких следов?

— Нет. Неизвестно, что с ними произошло.

За столиком наступает тишина. За темным окном по тротуару проходят люди, огибая металлическое ограждение ремонтных работ. Тень от лица Кармелы, жующей авокадо, падает на стекло.

— Не знаю, почему я решил тебя побеспокоить, — говорит Энрике. — В последние годы жизни у Манделя какой-то винтик из головы вылетел. А лучше сказать, пара винтиков.

— Ты правильно поступил.

— По правде говоря, в тот момент мы все обалдели. Открываем почту — и у всех одно и то же сообщение. И тогда я подумал… Ты же была его любимицей…

— Ну что ты, брось…

— Он тебя высоко ценил.

— Я училась у него на кафедре, потом под его руководством писала магистерскую. Вот и все.

— Ты помогала ему разбирать его материалы…

Кармела резко вскидывает голову:

— Да разве я виновата, что не понимаю, на что Мандель хотел намекнуть этим словом?!

— Нет. — Энрике отрывается от еды. У него растерянный вид. — Нет, ни в коем случае…

— Прости. Я сама не знаю, что говорю.

— Это ты меня прости. Я только хотел извиниться, что вызвал тебя из-за такого пустяка. Точнее, оправдаться. Моя мать говорит, что я очень прилипчивый.

— Да нет, это я тебе нагрубила. А в Лондоне-то серьезная заваруха начинается…

После этого замечания Энрике смотрит на экран, где камера, медленно отползая, снимает людскую лавину, теснящую ряды полицейских. У людей нет транспарантов, они не кричат — просто надвигаются. Люди похожи на стену из ног и неразличимых лиц. План сменяется: теперь съемки ведутся с вертолета. Головы, тела, толпа среди деревьев. «Лондонские манифестанты занимают оборону в Гайд-парке», — сообщают субтитры. И снова уличные съемки: «Манифестация превращается в молчаливый марш». В углу экрана видны статуи ораторов прошлого, похожие на куклы. Половодье. Человеческий муравейник. «Протест против заседания Международного валютного фонда может привести к массовым беспорядкам, по мнению…»

— Куда катится мир… — вздыхает Энрике и снова смотрит на девушку. — Выглядит так, как будто наступает конец чего-то, правда?

— Или начало.

— Да, будем оптимистами. Кстати, об оптимизме — ты потрясающе выглядишь.

— Спасибо. Ты тоже молодцом.

Энрике Рекена отвечает приятной улыбкой. В этом мужчине все приятно, что, как считает Кармела, отчасти связано с его политической активностью, но ей этот облик нравится. И многим другим женщинам он тоже нравится — за исключением той, что в течение пяти лет была его женой, а теперь живет с детьми в Барселоне. И есть еще кое-что: Кармела нравится Энрике Рекене. Поэтому она не понимает, сколько еще лотерейных билетиков им нужно вытянуть, чтобы наконец-то выпал главный приз.

И все-таки он не выпадает. Энрике не делает решительного шага, а Кармела не сделает его никогда.

— И вот что, — говорит он, — у меня свободные выходные, так я подумал, не согласишься ли ты в пятницу на тот самый ужин, который мы столько раз уже переносили?

— В пятницу?

— Да.

— Послушай, Ферреро ведь программист?

Неожиданная смена темы ранит того Энрике, который спрятан на дне всех сдержанных воспитанных Энрике, отвечающих девушке.

— Ферреро Роше, гроза красоток, он у нас по всем вопросам, — отшучивается Рекена. — Все умеет и все делает.

— Он проверял — от сообщения не тянется какой-нибудь след? Какая-нибудь спрятанная программа?

— Кармела, это простое сообщение из одного слова, и нечего там больше искать. — Энрике уже доел жаркое, но он никуда не торопится. — Карлос Мандель был гений, его теория взаимоповедения насекомых гениальна, несмотря на очевидные ошибки, но ты должна признать, что он был немножко… В общем, нормальным он не был. Его дружба с этой бандой извращенцев, его самоубийство… Чего ожидать от такого человека? Он запрограммировал отправку письма за несколько дней до смерти. И правда, хватит об этом. Я спросил, что ты думаешь об ужине в пятницу.

— Я думала, ты собираешься в Барселону за детьми.

— Не на этот уик-энд, я же сказал. Сейчас ее очередь.

— Ну да.

Тарелка Кармелы опустела только наполовину. Девушка нацеливает вилку и подцепляет кусочек авокадо и креветку. Энрике следит за каждым ее движением.

— Это ведь не повторялось?

— Что?

— Я имею в виду… Он продолжает тебя… беспокоить?

Кармела качает головой. Энрике как будто размышляет, можно ли ей верить.

— Если этот говнюк снова что-то выкинет, дай мне знать.

Кармела кивает. Помимо очевидной тревоги за ее спокойствие — уж не ревнует ли Энрике к Борхе? Кармеле кажется, что ревнует, и ей это приятно.

По телевизору показывают журналистку в голубой куртке: она, видимо, ведет репортаж из кемпинга. За ее спиной проходят люди в форме. Официанты поднимают головы: это свежая новость. Кармела и Энрике тоже смотрят на экран. Звука нет, так что информации поступает не много. Кармела читает бегущую строку: «Предполагают коллективное самоубийство четырех членов одной семьи в Мадридской сьерре». Официант, стоящий возле аквариума с пультом в руках, включает звук.

— …только один несовершеннолетний, — сообщает девушка в голубой куртке.

Кадры из кемпинга. Палатки и автофургоны. Камера движется вслед за полицейскими, журналистка продолжает вещать:

— Мальчик бродил в одиночку, его обнаружили туристы: в Мадридской сьерре в окрестностях Ферруэлы разбито много лагерей. Тела остальных членов семьи Химено — родителей, девочки двенадцати лет и младшей дочери…

Теперь показывают, как мужчина в темном костюме и коричневом галстуке неуклюже шагает по траве, как будто ему привычнее покрытые линолеумом коридоры. За ним следуют люди в полицейской форме. Бредущий на мгновение поворачивается к оператору, и Кармела успевает разглядеть лицо: встревоженный мужчина средних лет, вытаращенные глаза, редкие светлые волосы, страдальчески вздернутые брови. Бедняга как будто вопрошает, зачем такому, как он, весь этот ужас. А камера быстро возвращается к журналистке.

— Тайна следствия не разглашается. Прямо сейчас в Ферруэле работают следователи и эксперты. Рассматриваются самые разные версии…

— Ставлю месячную зарплату, что всему виной pater familias[3]. — Энрике с усмешкой отворачивается от экрана. Еще один уволенный с работы впал в депрессию и сошел с ума, перестрелял своих близких и покончил с собой. В Испании мужчины, которых окунули в дерьмо, часто тащат за собой жен и детей. А несчастный паренек, наверно, чудом ускользнул.

— Ладно.

— Что ладно?

— Давай поужинаем в пятницу.

Мужчина и женщина смотрят друг на друга, Кармела тихо кладет вилку на край тарелки. А потом они начинают смеяться — сначала он, следом и она.

— Как лихо ты меняешь тему… — веселится Энрике. — Ты всегда была такой, это уж точно. С тех пор, как пошла на зоологию, а я руководил твоей практикой. О тебе тогда говорили: такая молчаливая, застенчивая девушка — и такая красивая… Какие только мысли роятся в этой головке?

Кармела улыбается. Энрике выглядит очень довольным.

— Хорошо, но за этот обед плачу я.

— Ни в коем случае. Сеньорита, вас пригласил Центр экосистем. Нам потребовалось ваше присутствие, а в обмен вы, по крайней мере, получаете стандартный офисный обед. — Энрике встает после того, как встает она, Кармела набрасывает на плечо свою сумку.

Они идут к выходу, чтобы расплатиться. Официант возле аквариума кормит рыбок, просеивая над поверхностью воды цветной порошок; он говорит клиентам «До свидания». Рыбки не слишком заинтересованы кормежкой: они собрались вместе в углу аквариума и обмахиваются прозрачными веерами-плавничками.

В телевизоре показывают бесконечную процессию продолговатых объектов, плывущих по водам Ганга.

Это трупы.

4. Звонок

Мужчину в темном костюме и коричневом галстуке, с немым вопросом в глазах «зачем такому, как я, весь этот ужас», зовут Хоакин Ларедо.

Автомобиль без номеров только что доставил его из Ферруэлы на улицу Филиппин, где располагается независимая радиостанция «Твоя музыка FM». Машина заезжает на тротуар, окруженный полицейскими, здесь же стоят кареты «скорой помощи», и микроавтобус СГО[4]. За ними видны лица простых налогоплательщиков, алчных до чужих трагедий. «Приятного аппетита», — думает Ларедо.

— Кто там наверху? — Спрашивает он у полицейского, стоящего в дверях.

— Теоретически, никого. Жителей эвакуировали. А кто сейчас на станции, мы не знаем.

Навстречу Ларедо выходят пять человек, они не похожи на полицейских. Четверо мужчин и женщина, все молодые, с рельефной мускулатурой (включая и женщину). Одеты они как штатские, решившие отправиться на сафари в джунгли: ремни, портупеи, высокие ботинки — всё цвета хаки, но не повторяет никакую конкретную униформу. За спиной — рюкзаки. По знаку Ларедо они проходят в здание. Останавливаются в пустом тихом подъезде перед рядом почтовых ящиков.

— Де Сото, — называет себя стоящий впереди здоровяк, шириной плеч напоминающий игрока в американский футбол, с выбритой головой и южноамериканским акцентом. — Это Оливер, это Лопе, там Мавр. — Кивает в сторону атлетичной короткостриженой девицы: — А это Бюст.

Ларедо непроизвольно переводит взгляд на титьки девушки, приподнятые простой футболкой и тугими ремнями.

— Согласны? — спрашивает она, отвечая на его взгляд холодными голубыми глазами и не менее ледяной улыбкой, точно прочитав мысли Ларедо. Члены группы крепят к ушам радиомикрофоны и надевают маски.

Вассенир сказал, что к Ларедо будет прикреплена специальная группа. «Это не СГО, не спецназ, не Особая воздушная служба, не контрразведка, и они никак не связаны с силами охраны порядка», — понял Вассенир. Из чего Ларедо заключил, что группа представляет, скорее, «силы беспорядка». Он спросил у Вассенира, в чем конкретно будет состоять задача группы, и молодой человек не сразу нашелся с ответом.

— Помогать тебе? — предположил он, стараясь выглядеть циничным.

«Помогать мне не обделаться», — так теперь понимает Ларедо. Его взгляд прикован к точным, хирургическим движениям девушки: маска, оружие, снаряжение. Такая эффективная и такая молчаливая. В кармане его пиджака вибрирует мобильник. Звонят эксперты из Ферруэлы.

— Сеньор, мы нашли кое-что возле лагеря, вам будет интересно взглянуть.

Де Сото и девушка без лишних слов уже поднимаются наверх.

«Наконец-то специальная группа», — облегченно вздыхает Ларедо, отвечая звонящему.

Что бы ни ждало там, наверху, они разберутся без него.



Кармела возвращается в свою квартиру в университетском городке; на автоответчике ее ждут два сообщения. Директор школы, где она преподает биологию, собирает учителей, чтобы обсудить новый учебный год. А затем, после пиканья, обозначающего переход к ее личному роману, появляется воплощенная в слова улыбка Борхи Янеса.

«Кармель, Кармель, Кармель… Ты не отвечаешь по мобильнику, и я не знаю, слушаешь ли ты мои сообщения… Я один, думаю о тебе за стойкой бара… Теперь у меня вошло в привычку спускаться в бар, пить, смотреть телик и думать о моей крошке — ты представляешь? Я уверен, мы могли бы все исправить, если бы ты мне позвонила… или разрешила с тобой поговорить… Я знаю, чего ты хочешь… Я знаю…»

Терпение у Кармелы короче, чем запись на пленке. Она стирает оба сообщения и оставляет себе напоминалку: «Позвонить в школу». Включает компьютер в гостиной, идет в ванную, включает душ, регулирует воду, идет раздеваться в спальню. Горячая вода на ее коже — как понимающее и ласковое живое существо. Кармела проводит намыленными руками по лицу, по грудям, по животу, думая о Манделе и о разговоре с Энрике Рекеной; самое главное — это перестать думать о Борхе.

Я знаю, чего ты хочешь.

Но нет, она хочет не этого. Или, по крайней мере, не признаёт. Она хочет чего-то похожего на Борху, но не его. Рука ее скользит вниз по животу вместе с водой. Через полминуты дыхание ее становится прерывистым, она подгибает колени, упирается в кафельную плитку, а горячая вода льет ей на спину. Пока Кармела ласкает себя, приближая маленькую вспышку, она снова слышит, как звонит телефон. Девушка, не торопясь, завершает свои дела, накидывает халат, причесывает влажные волосы и босиком проходит в гостиную.

За окном пока еще светло. Чувствуется, что лето уже позади, и температура, как говорил Дино, для начала сентября холодновата. Кармела проверяет, кто ей звонил, и сразу, не слушая, стирает очередное сообщение от Борхи.

Волна наслаждения от недолгой мастурбации позволила девушке расслабиться, но порой эти занятия оставляют тревожные мысли: она как будто страдает тем же недугом, что и Борха. Она действительно одинока, но ее одиночество не ведет ее в бар на углу, к выпивке и телевизору, а заставляет подниматься в обсерваторию и в муках дописывать работу о поведении животных в неволе. Борха ведь тоже зоолог, как и она, но он отказался от попыток найти работу по специальности и теперь работает торговым представителем фармацевтической компании.

Кармела включает телевизор, заходит на свою маленькую кухню, готовит кофе и охлаждает напиток холодным молоком. Потом она возвращается в гостиную с работающим без звука телевизором и открывает на компьютере «Гугл».

Пока грузятся нужные ей страницы, Кармела слушает телевизор соседа, включенный, вероятно, на том же новостном канале. Морская трагедия в бухте Манки-Миа, Австралия. В Лондоне пущены в ход войска. Четверное самоубийство семьи в горах.

Кармела не обращает внимания. Мысли ее вертятся вокруг одного слова.

«Кроатоан».

На закате своей жизни, перед самоубийством, Карлос Мандель перестал быть тем Карлосом Манделем, которого знала Кармела. И все-таки девушке слишком хорошо известно, что не следует отмахиваться ни от одного из его указаний.

Мандель был человеком, перед которым Кармела слепо преклонялась в те времена, когда она еще мечтала о карьере этолога, прежде чем начала преклоняться перед Борхой. Прошло целых пятнадцать лет с того дня, когда она впервые увидела это светило этологической науки. В девятнадцать лет Кармела была еще более застенчивой, чем теперь, ей потребовалось два дня, чтобы собраться с духом и попросить у Манделя совета — как собирать библиографию помимо тех ссылок, которые предлагает интернет. А Мандель неожиданно пригласил студентку в свою квартиру в Монклоа, чтобы она порылась в его библиотеке. Кармела приходила несколько раз, потом прикрепилась к кафедре Манделя, затем защитила магистерскую диссертацию под его руководством. Неофициальная легенда, в которую продолжает верить доже Борха, гласит, что она спала с Манделем. Это неправда, но Кармела не хотела разубеждать Борху: пусть помучается. А выглядело все вполне правдоподобно: Мандель не раз укладывал в свою постель учениц… и учеников. О бисексуальности Манделя было известно; менее известно было о его пристрастии к жестоким оргиям, о его связи с группировкой неонациста Логана.

Все это дело прошлое, но Кармела точно не намерена игнорировать послания от Манделя, какими бы нелепыми и посмертными они ни являлись.

«Кроатоан». Вот это письмо, на ее старом электронном адресе. Черные буквы шрифта Arial на красном фоне, как крик, как предупреждение. «От кого: Карлос Мандель». В параметрах сообщения указано, что кто-то запрограммировал его отправку на сегодня, на конкретное время, получатели выбраны по списку.

Кармела набирает простой ответ и пересылает отправителю. Сразу же приходит оповещение: «Сообщение не может быть доставлено. Получателя с таким адресом не существует». Выходит, этот призрак не принимает ответов. Мандель мертв, а покойные не получают писем от живых, хотя противоположный случай имел место. Страницы из «Гугла» успели загрузиться. По запросу «Кроатоан Карлос Мандель» найдено четыреста с чем-то результатов, но ни один из них при беглом просмотре не связан с высказываниями или областью интересов этолога Манделя. Открываются книги, отрывки из телепередач и цитаты с использованием слов «Кроатоан» и «Карлос», а иногда еще и «Мандель». Но когда Кармела уточняет свой поиск: «три слова по порядку», — результатов нет.

А вот по запросу на одно слово «Кроатоан» информации много. Как и говорил Энрике, эта надпись в 1590 году была обнаружена на коре дерева на острове Роанок близ поселка колонистов с таким же названием. Сейчас это территория Северной Каролины, там жили англичане, это было время колонизации Америки и англо-испанской войны. Поселенцы Роанока, по-видимому, не слишком ладили со своими индейскими соседями. Губернатор колонии, некий Джон Уайт, вернулся в Англию, чтобы просить помощи и ресурсов для новой территории, однако ему пришлось задержаться в метрополии из-за угрозы испанской Армады, готовой двинуть свои корабли на Англию. Вернувшись на Роанок два года спустя, Уайт не обнаружил никаких следов, а ведь колонистов было больше ста двадцати человек.

Нападение индейцев? Возможно, но никаких следов борьбы не найдено. Как будто весь поселок разом порешил сняться с места, при этом не забрав никаких вещей.

А на дереве острым предметом вырезано слово «Кроатоан».

В этой истории все загадочно, но существует несколько допустимых гипотез: колонисты попытались бежать и погибли в море (поселок же располагался на острове); колонисты смешались с населением соседних островов; колонисты тайно переменили место жительства… В сети выдвигались и более дерзкие предположения: похищение инопланетян, переход в другое измерение, перемещение во времени… И прочая белиберда. Одна страница привлекает внимание Кармелы. Это часть сайта, на котором обсуждают необъяснимые явления, общее название раздела — «Загадочные исчезновения». Кажется, случай с Роаноком не уникален. Например, в 1930 году в эскимосском поселке Ангикуни одномоментно испарилась тысяча жителей. Но речь на сайте шла не только о поселках. В 1872 году в Атлантическом океане обнаружили корабль «Мария Селеста» — без команды и опять-таки без признаков природной катастрофы и следов борьбы. В знаменитом Бермудском треугольнике пропало больше пятидесяти кораблей и два десятка самолетов…

Разговор о Бермудском треугольнике немного расхолаживает Кармелу. Неужели Манделя в конце жизни начали интересовать все эти эзотерические выдумки?

Кармела размышляет, засунув руки в карманы халата.

«Возможно, загадка — это не Кроатоан, а сам Карлос Мандель…»

Однако в единственной настоящей тайне Манделя нет ничего таинственного: он провел свои последние четыре года в одиночестве, время от времени ложился в частную психиатрическую клинику под Мадридом, отказался принимать журналистов и отвечать на звонки, погрузился в глубокую депрессию, а в конце концов повесился на проводе под крышей своего дома в горах.

Прошло уже два года после его смерти — возможно, трагической, но никак не таинственной. Да и сама жизнь Манделя не являлась таинственной: только захватывающей, в чем-то аморальной. Студент-зоолог в университете Комплутенсе, диссертация в Дейвисе (Калифорния), ученик Э. О. Уилсона. Среди специалистов-этологов знаменит своей теорией взаимоповедения, с помощью которой Мандель пытался доказать, что поведение перепончатокрылых, таких как пчелы и муравьи, циклически и математически обусловлено поведением окружающих их особей. Однако эта теория осталась недоказанной, слишком много в ней было погрешностей. Бо́льшую известность среди широкой публики снискала его книга «Обусловленная свобода», бестселлер в жанре нон-фикшен, в которой Мандель отстаивал теорию, что человеческие существа, будучи высокоразвитыми высшими приматами, не только обладают свободой, но должны еще и «прожить свободу».

Свободу принимать решения, хотеть, думать, действовать.

Жизнь самого Манделя являлась образчиком этой «прожитой свободы»: как можно дальше налево — открытый фашист, водящий дружбу с неонацистами; на правом краю — революционер, коммунист и даже анархист с неопределенной сексуальной ориентацией (Кармеле смутно помнится, что последним его любовником был художник Николас Рейноса). В Дейвисе у Манделя была связь с наркоманкой, впоследствии умершей от передозировки; потом, в Испании, — с четырнадцатилетней аргентинкой Фатимой Кройер, дочерью фотографа, помогавшего оформлять его «Обусловленную свободу». Эти романы давали благопристойным гражданам поводы перемыть ему косточки. Невозможно отрицать и пристрастия Манделя к отбросам общества, жестоким группировкам, которые в глазах ученого олицетворяли «человеческую свободу». Но если разобраться, не являлось ли все это гранями одного камня, разноцветными фрагментами, которые при рассмотрении в правильном калейдоскопе должны выстроиться в уникальную и гармоничную фигуру?

Свобода жить. Выбирать.

В этот момент Кармела вспоминает слова Манделя, сказанные в его доме, когда он, как преподаватель этологии, пригласил ученицу покопаться в его библиотеке, разрешив брать любые книги. Девушка прибежала возбужденная, страшно волнуясь, — ведь Мандель предоставлял ей уникальную возможность.

Кармела помнит, как он стоял перед ней: худой и жилистый, острый взгляд, негустые волосы с проседью, одет, как всегда, небрежно (любимый наряд профессора составляли джинсы и куртка из того же материала).