— Или с этой, — признала Сестеро. У Хулии сложилось впечатление, что она сказала это неохотно. Сержанту явно тяжело было признать, что за смертями женщин может стоять другая женщина. — Что говорит судья? Даст ордер на арест?
— Секретарь суда обещал помочь. Как только закончится слушание, которое сейчас ведет судья, он поднимет этот вопрос. Он ничего не обещает.
Сестеро тихо выругалась. Хулия бросила на нее сочувствующий взгляд и вернулась к письмам. Она взяла конверт, который со временем выцвел и стал бледно-желтым. Почтовый штемпель от июня семьдесят девятого. Открыт перочинным ножом, как и все остальные. Она без труда представила монахиню со старым ножом для писем в плохо освещенной библиотеке.
Хулия вытащила письмо. Здесь были только слова благодарности. «Спасибо за этот подарок небес, спасибо за то, что принесли счастье в наш дом». Благодарность и банковская квитанция с несколькими нулями: восемьдесят тысяч песет. Одна и та же цифра, которая повторяется снова и снова в разных посланиях.
Поднявшись, она взяла маркер и внесла в таблицу сумму и дату. Затем перевернула конверт и посмотрела на обратный адрес.
— Семья Эчано Гарсибуйе, — прочла она вслух. — Убитая журналистка — одна из девушек Лурда.
— Ничего удивительного, — сказала Сестеро, — и сестра Тереса знала об этом. Я уверена, они гордятся тем, что известная журналистка побывала в их монастыре. Эта монахиня — просто чудовище. Это выглядит с каждым разом все хуже. Что случилось в том году, что кто-то решил уничтожить этих женщин?
Хулия записала имя Наталии Эчано на доске. Затем взяла следующее письмо и прочла обратный адрес.
Это неправда.
Она прочла его снова.
Нет, это неправда. Она провела столько часов среди этих документов, что разум решил сыграть с ней злую шутку.
— Сколько смертей мы еще допустим? Когда уже мы скажем, что с нас хватит, что дошли до такого, что мы не для того платим налоги, чтобы нас бросили на произвол судьбы? — вещал Аймар Берасарте со своей радиокафедры.
— Кто-нибудь, выключите уже этого чертового сплетника, — рявкнула Хулия, повернувшись к остальным.
Чема сделал знак одному из новичков.
Наступила благословенная тишина, но отправитель остался прежним.
У Хулии закружилась голова. Ей нужно передохнуть.
— Сестеро, ты можешь сказать, что здесь написано? — попросила она, протягивая ей конверт.
Та удивленно посмотрела на нее. Она ничего не понимала, но обошлась без вопросов. Взяв в руки конверт, Сестеро зачитала имя отправителя вслух. Остальные отложили свои занятия и внимательно следили за происходящим.
Хулия знала, что ей не понравится то, что она услышит.
— Семья Лисарди Кастро.
— Это же твоя фамилия! — воскликнул Чема.
Хулия присела на стол. Она ничего не понимала.
— Мои родители, моя семья, — признала она с потерянным взглядом.
Сестеро сделала глубокий вдох.
— Спасибо за этот подарок с небес… — прочла она, нахмурившись.
Тишина, долгая тишина. А затем вопрос, на который Хулия уже успела ответить самой себе: «В каком году ты родилась, Хулия?»
47
Вторник, 30 октября 2018
Он мог часами созерцать свои тюльпаны. Их танец под звуки воздушного потока — гипнотический, такой нежный и одновременно такой горделивый. И этот их сладкий аромат, который смешивается с едким запахом влажного торфа, служащего им ложем, — пьянящее сочетание.
Но самое лучшее — это их цвет, такой насыщенно-красный, словно лепестки покрыты кровью.
Он медленно провел рукой по лепесткам. Он обожает их мягкость, их неземную красоту, их молчаливую компанию. Они — его творение, он дал им жизнь. Они здесь, потому что он так решил. Ему нравилось видеть их на фотографиях в газетах. Буквально накануне голландский специалист говорил по телевизору о трудностях выращивания подобных гибридов и был поражен совершенством его цветов.
Он улыбнулся. Теперь все это знают. Они увидели шедевр, которому он посвятил многие годы, и это его триумф.
Пять лет он ждал, пока семена дадут всходы. Пять лет ежедневной заботы и неустанного терпения. Сначала проращивание, затем пересадка в большое ведро торфа, где они росли все оставшееся время. Ежедневный контроль влажности, освещения и температуры, чтобы имитировать смену дня и ночи. И, наконец, наступил момент, о котором он мечтал.
Вот они и их утонченный танец.
До сих пор никаких признаков увядания, но он знал, что этот день уже не за горами.
Его взгляд упал на цифровой термометр. Четырнадцать градусов, вечная ночь. Это идеальная температура, чтобы замедлить их жизненные процессы, чтобы две недели, положенные на цветение, растянулись на три. Его работа должна быть такой же безупречной, иначе он не сможет закончить ее во время цветения и придется подождать. Но он не может себе этого позволить. Такое уже случалось во время первой попытки: пока он был в Галисии, терморегулятор сломался, и цветы погибли от перепада температуры.
Хотя, если подумать, вышло не так уж плохо. В противном случае ему не достался бы последний понедельник октября. Отныне никто не сможет упомянуть ярмарку, не вспомнив о его работе. Он вписал свое имя большими буквами в самое важное празднование года. Он вошел в историю.
Но теперь неудача исключена. В этот раз он не выдержит, если тюльпаны погибнут. Разве он сможет отложить свою миссию на несколько месяцев, пока луковицы не зацветут?
К счастью, увядание еще не началось. Но вскоре они начнут терять свое природное изящество. И тогда его время выйдет.
Он сверился со списком на пожелтевшем листе бумаги и ощутил тревогу. Он громко зачитал имена. Их оставалось все меньше. Однако время начинало работать против него. Если он не ускорится, ему уже не придется вскидывать кулак победы.
48
Вторник, 30 октября 2018
— Вы купили меня! — Лица родителей расплывались перед глазами Хулии из-за слез. Множество безделушек из фарфора и муранского стекла, которые ее мать расставила в самых неожиданных местах гостиной, также казались размытыми за вуалью печали.
— Не говори так. Это звучит отвратительно, — попросила мать. В ее голосе слышались слезы.
— Именно это вы и сделали! Восемьдесят тысяч песет! — бросила Хулия. — Такова моя цена, да? Восемьдесят тысяч жалких песет? Это меньше пятисот евро…
Впервые с того момента, как Хулия ворвалась в дом и попросила их сесть на диван, в разговор вмешался отец.
— Твоя мать права. Мы не купили, а удочерили тебя. — Смотреть ей в глаза было выше его сил. Вместо этого он с потерянным выражением уставился на свои руки.
Хулия протянула ему ксерокопию банковской квитанции.
— Восемьдесят тысяч песет. Там ясно написано.
— Это просто пожертвование. Твой отец…
— Он не мой отец, — отрезала Хулия. Стоило ей вытереть глаза, как тут же слезы подступали снова.
— Хулия, пожалуйста, не надо, — умоляла мать охрипшим голосом.
— Вы не мои родители. Все это было притворством. Сорок лет — сорок! — жизни во лжи, — зарыдала Хулия, поднимаясь на ноги. Она злилась не только на них, но и на себя. Ведет себя как избалованный ребенок. Ну и пусть. Ей нужно выпустить пар.
Отец встал и тихонько погладил ее по спине — совсем как в детстве, когда она не могла заснуть, потому что боялась темноты.
— Хулия, дорогая, позволь нам все объяснить. Ты самое важное в нашей жизни. Посмотри на свою мать. Она сломлена. Не делай этого с ней… Не делай этого с нами, пожалуйста.
Хулия отошла от него и села на стул за стол, где они всегда вместе ужинали до ее переезда в Мундаку. Она до сих пор помнит, как мать сдерживала слезы в тот день, когда она сказала, что уезжает. Несмотря на охрипший голос, у нее хватило сил пожелать ей добра и притвориться, что она счастлива за нее. Хулия не знала, что будет дальше, но точно могла сказать, что пройдут дни, а может, и недели, пока эта душераздирающая грусть не утихнет.
Она вытерла глаза носовым платком. На несколько секунд к ней вернулось ясное зрение, и она увидела картину отчаяния. Родители сидели на диване. Мать закрыла лицо ладонями и умоляла простить ее. Отец держался не лучше. Хулия впервые увидела, как он плачет. Даже когда умер его брат, любимый дядя Матео, его глаза оставались сухими. Конечно, он наверняка плакал в тишине на вершине горы, когда никто его не видел. Но теперь она своими глазами видела его искривленный, как у младенца, рот. Не каждый день у тебя забирают дочь.
Хулия разрыдалась еще сильнее. Она была опустошена и чувствовала себя одинокой и преданной. Мир, который она знала всю свою жизнь, был разрушен.
— Мы не могли иметь детей. — Слова давались отцу с трудом. Он встал и снова обнял Хулию. — Врачи больше ничего не могли сделать. Можешь ли ты представить, каково это для любящих друг друга людей, которые больше всего на свете мечтали принести на свет много детишек? Мы были в отчаянии, и тут кто-то нам рассказал о монахинях. Были матери, которые не могли позаботиться о своих детях, женщины, для которых беременность была не чем иным, как наказанием. Монастырь становился благословением для всех… Прости нас, дочка. Мы поступили так, как считали лучшим для тебя.
Хулия сжала челюсти. Она не отрываясь смотрела на сине-зеленую гондолу, которую сама привезла из Венеции много лет назад. Она до сих пор помнит гордую улыбку родителей, когда они подарили ей билет на поезд, чтобы отпраздновать поступление в университет.
Монахини… Она не была уверена, что хочет слушать дальше, не понимала, готова ли она узнать всю правду.
— Я всегда любила тебя всем сердцем, — пробормотала мать, захлебываясь рыданиями. — Хулия, пожалуйста… У нас не было другого варианта.
— Кто мои родители? — Будничный тон удивил ее саму. Как удивила и ярость, с которой она стиснула руки родителей.
Переглянувшись, родители покачали головой.
— Мы никогда этого не знали. Таков был уговор.
— И еще деньги, — вставила Хулия.
— Это была просто помощь монастырю. Ведь мы были так благодарны этим добрым женщинам за то, что они подарили нам счастье.
Хулия вспомнила то самое письмо, написанное почерком отца, которое раскрыло эту тайну. Спасибо за то, что принесли счастье в наш дом. Горькая волна гнева подкатила к горлу.
— Эти ваши добрые женщины виновны в том, что уже четырех женщин убили.
Это было не совсем верно, но она чувствовала именно так. Хулия ненавидела сестру Тересу, настоятельницу и всех монахинь в этом дьявольском монастыре. Оставалось надеяться, что Сестеро уже получила ордер, и теперь они были на полпути к тюрьме.
Дети… Дети…
Теперь все стало ясно. Прикованная к постели старуха не бредила, она всего лишь вспоминала то, что, несомненно, было самым ярким эпизодом ее жизни с тех пор, как она произнесла свои обеты. Что чувствовала она, что чувствовали другие монахини после того, как они изменили жизнь стольких детей? Едва ли они терзаются угрызениями совести. Нет, конечно нет. Они наверняка гордятся своим поступком.
Зазвонил телефон. В доме, где воцарилась печаль, веселая мелодия прозвучала неуместно.
Звонила Сестеро.
Прежде чем ответить, Хулия откашлялась.
— Алло.
— Ты в порядке? Мы все волновались. Ты исчезла так внезапно…
— Все хорошо, — соврала Хулия.
— Тогда поторопись. Жду тебя в монастыре.
— Вы получили ордер?
— Он нам не понадобится.
— Как это?
Сестеро не хотела вдаваться в подробности. Перед тем, как повесить трубку, она коротко произнесла:
— Бросай все и приезжай сюда. Кажется, произошло еще одно убийство.
Май 1997
Я никогда не забуду этот запах. Он ударил мне в нос, едва я открыл дверь. Молчаливый, тошнотворный, он вцепился в мои ноздри со свирепостью тигра, нападающего на свою добычу. Это был запах болезни, запах жизни, приближающейся к концу.
— Как он?
Моя мать покачала головой, не решаясь встретиться со мной взглядом. Она стояла, прислонившись к стене, а ее спутанные волосы и темные круги под глазами наводили на мысль о долгих бессонных ночах.
— Он умирает.
Больше она ничего не сказала. Этого и не требовалось. Прошло две недели с тех пор, как на Вирхен де Бегонья пришло сообщение. С тех пор я жадно считал каждый килограмм рыбы, пойманной нашими сетями. Я хотел вернуться в порт как можно скорее. Сначала я надеялся, что помогу ему справиться с болезнью, затем я изнемогал от нетерпения, зная, что каждый час промедления приближает его смерть, и он может уйти, а я не успею с ним проститься.
— Он проснулся?
— Он ждет тебя, — сказала мама. — Он уже одной ногой в гробу. Надеюсь, мне никогда не понадобится твоя помощь.
Было бессмысленно отвечать ей. В тот момент я не ожидал от нее слов любви, хотя не стану отрицать, что ее замечания меня задели. Намного сильнее, чем я когда-либо осознаю.
Коридор показался мне длиннее, чем раньше. Дверь в его спальню была в самом конце. Она была приоткрыта, и оттуда пробивался тусклый свет. Я ужасно хотел войти туда, но в то же время мечтал бежать без оглядки, опасаясь того, что я там обнаружу.
— Привет, — сказал я, заглянув внутрь.
— Заходи. Ты как раз вовремя. — Его голос был едва ли громче шепота. Я не узнал его.
Мне было незнакомо это лицо, которое покинуло здоровье. Оно больше напоминало обтянутый кожей череп. Даже его глаза стали другими — запавшими и безжизненными.
— Мы никак не могли заполнить трюм, — извинился я. — Хек и морской черт никак не хотели плыть в сети.
Кажется, это был намек на улыбку на его губах?
— Не извиняйся. Мне ли не знать, какова жизнь рыбака, — сказал он, закрыв на мгновение глаза. Он выглядел измученным. Мне показалось, что его лицо исказила гримаса боли.
— Тебе что-нибудь нужно? — спросил я. Я не хотел, чтобы он страдал.
Отец едва заметно покачал головой. Он был очень слаб.
Долгое время мы провели в молчании. Он задремал, а я смотрел на него, и мое сердце болело от грусти.
— Дай мне эту книгу, — попросил он, когда снова открыл глаза.
— Вот эту, зеленую? — спросил я, положив руку на издание по рыбному хозяйству.
— Нет, ту, что рядом. С бордовым корешком.
— Имя розы, — прочитал я. — Это роман? Хочешь, я тебе почитаю?
— Нет. — Его дыхание становилось затрудненным. Разговоры истощали его. — Дай мне.
Помню, как он пытался взять книгу костлявыми руками, которые я не узнавал. Что стало с его крепкими руками — руками моряка, пережившего тысячу штормов? Эта жестокая болезнь поглотила их так же, как поглотила все остальное.
Мои глаза затуманились, когда я увидел, что он не в состоянии выдержать вес книги. Даже на это у него не осталось сил. Я не хотел, чтобы он видел, как я плачу, перед ним, но сдержать слезы не получалось. Как можно сохранять спокойствие при виде мучений того, кто всю жизнь служил тебе примером?
— Открой. Загляни внутрь, — попросил он, когда книга в очередной раз выскользнула из его ослабевших пальцев.
Искать долго не пришлось. Едва я открыл роман Умберто Эко, перед моими глазами возник цветок, которому было суждено изменить мою жизнь.
— Что это? — спросил я, взяв его в руки. Он засох и потускнел. Его цвет частично перенесся на страницы книги, которые окрасились в легкий красный оттенок там, где они соприкасались с лепестками.
— Это тюльпан, — прошептал отец. — Береги его. Это единственное, что досталось тебе на память от твоей настоящей матери.
— Моей кого? — Я ничего не понял.
Отец судорожно закашлялся — если эти грубые спазмы вообще можно было назвать кашлем. У него даже на это не хватило сил.
— Женщина, которая родила тебя, — отрывисто пояснил он.
Я повернулся к двери. Может быть, она там и поможет мне расшифровать его слова.
Там никого не было.
— Что…? — я не договорил. Куча вопросов застряла в горле. Все они хотели быть озвученными и в то же время боялись этого.
Отец попросил воды. Я приложил стакан к его губам и помог ему приподняться. Никогда не забуду, как по телу прошла дрожь, когда я прощупал кости под пижамой. Болезнь полностью поглотила его.
Все силы ушли на то, чтобы сделать глоток. Отец лег на кровать и закрыл глаза. Я не торопил его и не задавал вопросов, хотя внутри меня терзали сомнения. Но потом он перевел на меня остекленевший взгляд — и истина, которая была скрыта от меня с момента рождения, хлынула потоком.
— Мы не могли иметь детей. Мы безуспешно пытались несколько раз, и твоя мать отчаялась. Шли годы… — он хрипло перевел дыхание, и я испугался, что он задохнется. — А потом я услышал об этих монахинях. Не стал раздумывать дважды. Я принес тебя домой в надежде дать тебе хорошую жизнь. Мне так жаль. Она всегда видела в тебе свою самую большую неудачу в жизни. Постоянное напоминание о бесплодном чреве. А еще у твоей матери есть эта черта, когда она может легко прийти в восторг, а затем так же легко погрузить нас всех в пучины ада.
Я не сводил взгляда с засушенного тюльпана. У меня кружилась голова. Внезапно вся моя жизнь оказалась одной большой ложью. Наверное, он что-то говорил, извинялся, объяснял, но я больше не слушал. Я вспоминал каждый раз, когда моя мать заставляла меня чувствовать себя самым нежеланным ребенком в мире. Сколько раз я потом рыдал в уголке, не понимая причин этого презрения?
Теперь, когда все стало на свои места, я почувствовал себя еще хуже. Ведь я прожил не свою жизнь.
— Цветок был завернут в пеленки. Думаю, женщина, которая оставила тебя в монастыре, положила его туда в знак прощания.
— Кто она? — мой голос тоже охрип, я едва мог говорить.
— Мы не знаем.
— Почему она бросила меня?
Мой отец — или этот умирающий человек, которого я называл так до этого дня, — ответил не сразу. Наверное, он решал про себя, стоит ли солгать мне, чтобы не причинять больше боли, или сказать правду. В конце концов я сам озвучил ответ, и истина буквально ударила меня под дых:
— Потому что она не любила меня.
49
Вторник, 30 октября 2018
Сестеро окружило море микрофонов. Три передвижных станции со спутниковыми антеннами, развернутыми для трансляции, были лишь верхушкой айсберга. Из-за нового убийства перед монастырем собрался десяток журналистов, недавно прибывших в Гернику для освещения дела Убийцы с тюльпаном.
Возвращаясь из полицейского управления, Сестеро не смогла устоять перед искушением и включила радио в машине. За исключением одной музыкальной станции, все остальные лишь сеяли тревогу по поводу событий в Урдайбае. Худшим, конечно, был Аймар Берасарте с «Радио Герника». Преступление, совершенное в самом сердце закрытого монастыря, породило ряд нелепых предположений, вроде тех, что сейчас озвучивали репортеры:
— Уже подтвердилось, что Убийца с тюльпаном — это одна из монахинь?
— Правда ли, что в монастыре обнаружили человеческие останки?
В попытках сдержаться Сестеро прикусила язык. Она бы с радостью нагрубила им, но это непозволительная роскошь. Она говорит от лица всех полицейских, и это знание тяжелым грузом давило на плечи. Пожалуй, стоило поручить это Чеме. В конце концов, он же хотел возглавлять группу?
Вопросы журналистов звенели в ушах, и она вспомнила, о чем предупреждал ее Мадрасо, когда назначил ее руководителем Отдела по расследованию особых преступлений.
— Помимо всего прочего тебя ждет внимание прессы. Обращайся с ними тактично, если хочешь избежать проблем.
Именно это она и делала, по крайней мере, пыталась, хотя с каждой минутой становилось все сложнее.
— Следствие идет под грифом «секретно», — заявила она, подняв руки, чтобы они замолчали. — Другой информации я не могу вам предоставить.
Журналистов этот ответ не удовлетворил. Они обрушили на нее каскад новых вопросов. Сестеро представила себе разрушительную армию ведущих ток-шоу, готовых к бою. Как только она вернется в монастырь, на экраны и в радиостудии просочатся самые безумные теории — те, что нисколько не способны снизить общественную тревогу. Она отправилась на встречу с прессой, чтобы снизить накал страстей среди населения, если такое в принципе возможно.
— Прошу вас, не мешайте нам работать. В деле есть значительный прогресс. Могу сказать, что смерть в монастыре не имеет почерка Убийцы с тюльпаном.
— Тогда почему расследование ведет ваше спецподразделение? — возразила репортерша в роговой оправе. Она сунула желтый микрофон с логотипом радиостанции прямо ей в лицо, и Сестеро пришлось чуть увернуться, чтобы он ее не задел.
— Мы пытаемся исключить связь между этими преступлениями, — объяснила она и сделала шаг назад. — А теперь, если позволите, мне нужно вернуться к работе.
— Сержант… — обратился к ней парень с бородой.
И снова посыпались вопросы. Только теперь они стали еще более навязчивыми. Все хотели, чтобы детектив ответила на вопросы их издания до ухода.
Сестеро была уже на грани. Они что, не понимают, что чем больше времени они тратят впустую, тем дольше придется искать убийцу? Правда, скорее всего, им на это наплевать.
— Хватит! Уважайте работу полиции, пожалуйста, — попросила она с мрачным видом. После чего развернулась и ушла обратно в монастырь.
Полицейские в форме не дали журналистам последовать за ней. Монастырь был местом, где произошла насильственная смерть, и доступ сюда имела только полиция.
— Будут ли еще преступления?
Вопрос, который задал незнакомый репортер, повис в воздухе. Сестеро понимала, что это плохое окончание встречи. Худшее. Ей хотелось повернуться к ним и заверить, что этого не случится. Но она ничего не сделала. Обещать что-то было не в ее силах. И ужаснее всего было то, что ей совершенно нечем было их убедить.
* * *
— Как успехи? — спросил Айтор, едва она появилась на пороге кельи.
— Они придурки.
Айтор поднес руку ко лбу.
— И ты послала их ко всем чертям?
Сестеро покачала головой.
— Я обращалась с ними исключительно вежливо.
Взгляд Айтора выражал недоверие. Но сейчас не это было главным.
— Чема в келье напротив, допрашивает подозреваемую, — сказал он, вручив ей подушку в прозрачном пакете. — Вот предполагаемое орудие убийства.
Кивнув, Сестеро сделала шаг к кровати. Там, с открытым, как у выброшенной на берег рыбы, ртом, лежала покойница. На бледном лице выделялись синие губы, а глаза словно заледенели.
— У тебя бальзам при себе?
Айтор протянул ей флакон, и Сестеро нанесла мазь под нос. Он не перебивал запахи, но заглушал их пряными нотками.
После смерти внутренние мышцы настоятельницы ослабли. Не что-то из ряда вон выходящее — так происходило со всеми жертвами удушья, которых Сестеро видела за свою жизнь.
— Простите… Мне нужно было кое-что выяснить… Фу, ну и воняет же тут.
На пороге появилась Хулия. Она подошла к настоятельнице и молча на нее уставилась. На ее лице застыло презрение. Остальные молчали. Они знали, что ей это нужно.
— Я впервые стою перед трупом и не чувствую жалости, — призналась она. Ее глаза были все так же полны печали, как в тот момент, когда она выбежала из полицейского управления, увидев имена родителей на обратном адресе конверта. — Только гнев. У меня было столько вопросов к ней…
Сестеро положила руку ей на плечо.
— Бумеранг всегда возвращается. Посмотри на нее. Могла ли она вообразить, что ее жизнь оборвет одна из сестер, которыми она управляла столько лет?
— Легко отделалась, — возразила Хулия и тут же пожалела о своих словах.
Сестеро пропустила это мимо ушей.
— Не волнуйся. Это нормально. Не знаю, как бы я это восприняла на твоем месте. — Она замолчала, задумавшись. Она упрекала себя, что не дала Хулии больше времени. — Эй, не хочешь взять выходной? У нас есть подкрепление, мы справимся.
— Нет, нет. Я в порядке.
Сестеро знала, что Хулия врет, но разве сама она ответила бы по-другому?
— Не принимай все близко к сердцу. Это работа, и ты должна держать дистанцию, — сказала она. Конечно, правильнее было бы попросить у начальства снять Хулию с дела, но ей не хотелось терять один из краеугольных камней ее команды.
— Кто это был? — спросила Хулия, снова глядя на тело.
— Сестра Тереса. По крайней мере, так говорит та женщина, которую мы видели здесь в первый день, сестра Кармен. Это она подняла тревогу.
Айтора в келье не было. Он вышел пару минут назад, но теперь они услышали, как он стучит костяшками в открытую дверь, и повернулись к нему.
— Чема говорит, что подозреваемая все отрицает. Более того, она обвиняет сестру Кармен в заговоре с целью взять монастырь под свой контроль и утверждает, что это мы убили настоятельницу.
— Мы? — вскинулась Сестеро.
— Она говорит, что настоятельница была очень слаба, когда мы донимали ее расспросами, и что в ее состоянии она не выдержала этого.
Сестеро фыркнула. Этого еще не хватало — отвечать за смерть настоятельницы.
— Рассказать вам, как все было? — Не дожидаясь ответа, она начала рассказывать версию, которая сложилась у нее, едва она вошла в монастырь. — Кто-то из судейских сообщил в епископство о допросах и арестах, которые мы планировали провести. К сожалению, вести об этом дошли сюда до того, как приказ был отправлен в полицейское управление. Сестра Тереса запаниковала, что настоятельница расскажет лишнего, и решила лично позаботиться о том, чтобы мы ее не допросили.
— И ей не повезло, что сестра Кармен раскрыла ее. Иначе это представили бы как естественную смерть, — подхватил Айтор.
Хулия кивнула. В версии ее коллег не было никаких противоречий.
— Приведите сестру Кармен. Она в библиотеке. Посмотрим, что она нам скажет, — сказала Сестеро.
— Ты правда хочешь допросить ее здесь? — Айтор смотрел то на нее, то на труп настоятельницы.
— А ты можешь придумать лучшее место для реконструкции событий?
Айтор пожал плечами. Минуту спустя он вернулся в сопровождении сестры Кармен.
Монахиня была мертвенно-бледной. На ее приятном круглом лице застыла неподдельная грусть.
— Мы скорбим вместе с вами, — сказала Хулия.
Сестеро кивнула с мрачным видом, не говоря ни слова. Она пристально смотрела на монахиню. Ей хотелось знать, как та поведет себя у тела настоятельницы. И монахиня вела себя именно так, как и ожидалось.
— Я пыталась остановить ее… Это было невозможно. В нее вселился дьявол, сестра Тереса не так сильна, — уверила сестра Кармен, подойдя к кровати. Ни разу не поморщившись, несмотря на царившее здесь зловоние, она с состраданием смотрела на усопшую. — Бедняжка… Она выздоравливала. Вчера она назвала нас по именам.
Ее рука потянулась к телу, но Хулия перехватила ее за предплечье.
— Я просто собиралась закрыть ей глаза, — извиняясь, объяснила монахиня. — Бедняжка.
— Почему вы пошли в келью к настоятельнице? Вы услышали что-то подозрительное?
Сестра Кармен покачала головой.
— Я пошла, чтобы побыть с ней. С тех пор как она заболела из-за этой ужасной кражи, я то и дело прихожу к ней почитать Библию и Евангелия. Настоятельница любит читать… — она в в ужасе прижала ладонь к лицу. — Любила, простите… Все это так тяжело…
Ее почти детский плач наполнил каждый уголок комнаты.
— Где была сестра Тереса, когда вы открыли дверь? — спросила Хулия, пока Сестеро пыталась перевести в беззвучный режим надрывающийся телефон. Звонила мама. Странно, обычно она не звонит в рабочее время.
Монахиня высморкалась в салфетку.
— Здесь, — ответила она, подойдя к изголовью кровати. — Первое, что я увидела, — это как ноги настоятельницы трясутся под простыней. Потом я заметила сестру Тересу. Она стояла спиной ко мне и душила ее подушкой, как в кино.
— И вы попытались ее оттащить, — подхватила Сестеро.
— Я тянула ее, отталкивала, била кулаками… Делала все, что могла. — Губы сестры Кармен скривились, и она снова разрыдалась. — Если бы я позвала сестер на помощь, она была бы жива… Я не смогла ее спасти.
Хулия положила руку ей на спину и протянула другую салфетку.
— Успокойтесь. Вы сделали все, что могли. Настоятельница была слишком слаба, она была слишком легкой мишенью.
Айтор, который до этого момента молчал, подошел к Хулии.
— Молодая женщина не смогла помешать слабой старухе… Как вы это объясните?
Сестеро кивнула, не отходя от дальней стены. Хороший вопрос. Это единственное, что не вписывается в историю.
— Дьявол… Это не сестра Тереса так поступила.
Сестеро и Айтор переглянулись. Монахиня едва ли отступится от этой версии.
Решив сменить тему, Айтор пошел ва-банк:
— Вы знали, что в этом монастыре торговали младенцами?
Монахиня посмотрела на него в ужасе. Либо она великая актриса, либо она ничего не знала. Сестеро ставила на второй вариант: едва ли та смогла бы играть так убедительно в подобных обстоятельствах.
— Ваша любимая настоятельница, сестра Тереса и их подельницы похищали новорожденных у матерей и продавали их семьям, которые не могли завести собственных детей, — добавила Хулия.
Сестра Кармен приложила руку ко лбу. Она перевела изумленный и потерянный взгляд на Сестеро, словно ища подтверждения таким серьезным обвинениям. Сестеро мрачно кивнула.
— Это неправда. Это какая-то ошибка. Они хорошие, они делают только добро, — заикалась монахиня. Но в ее словах не было убежденности. Ей хотелось верить собственным словам, но вера ее только что была подорвана.
Сестеро подняла руку, останавливая допрос.
— Пока хватит. Айтор, отведи ее в библиотеку. Если вы вспомните что-нибудь, что может оказаться полезным, дайте нам знать, сестра.
— Последний вопрос, — попросил Айтор. — Мы знаем, что вы довольно часто покидали монастырь за последние несколько недель. В чем причина этих отъездов?
Сестра Кармен, не отрываясь, смотрела на собственные ладони, сжимая и разжимая пальцы.
— Медицинский осмотр. У меня болят суставы. Ревматизм, артроз… Так себе объяснение, но уж какое есть. И без врачей все это было мне известно.
Сестеро посмотрела на Айтора, и тот, подхватив монахиню под руку, увел ее в библиотеку.
* * *
Теперь в келье оказалась сестра Тереса. Ее руки были скованы наручниками за спиной, а щеки блестели от нескончаемых слез. Допрос вел Чема, но все обвинения она отрицала.
— Вы ошибаетесь. Я любила нашу настоятельницу. Почти сорок лет я во всем была ее правой рукой. Я обожала ее.
— Никто и не говорит, что вы ее не любили, — заметила Сестеро, стоявшая поодаль.
Монахиня недоуменно нахмурилась. Это был хороший удар.
— Эта змея сестра Кармен… Мы доверяли ей, единственная благочестивая молодая женщина в стране, где девушек больше волнует пьянство, чем любовь к ближнему.
— И так все время, — пожаловался Чема коллегам. Щелкнув языком, он снова повернулся к монахине: — Послушайте, я начинаю уставать от этого спектакля. Знаете, что мы здесь найдем? — спросил он, помахав пакетом с подушкой. — Биологические следы, которые вас выдадут. Бежать некуда. Наши коллеги в криминалистической лаборатории знают свое дело намного лучше, чем вам хотелось бы. Они найдут здесь частички вашей кожи. Знаете, что такое генетический анализ? Мы проведем его, и вы будете коротать оставшиеся дни за решеткой.
Монахиня перевела взгляд на распятие над изголовьем. Ее губы задрожали, она молча молилась. Тем временем мобильный Сестеро снова завибрировал.
— Признание поможет смягчить наказание, — заметила она.
Вместо ответа — невнятное бормотание.
— Скольких детей вы украли? — вмешалась Хулия. В воздухе повисло напряжение — хоть ножом режь.
— Нисколько! — воскликнула сестра Тереса, мгновенно позабыв о молитвах.
— У нас есть доказательства. Вы годами…
Монахиня перебила ее:
— У вас ничего нет! Ничего! Несколько писем с пожертвованиями? Какое это доказательство!
— И именно поэтому вы убили ее? — в игру вступила Сестеро. — Вы боялись, что она проболтается. В нормальном состоянии она бы ни за что этого не сделала, но настоятельница стала уже не той, что прежде.
Сестра Тереса ответила не сразу.
— Чушь собачья! Это вы убили ее. Ее слабое здоровье не выдержало давления, которое вы вчера на нее оказали.
Ее слова не имели значения. У Сестеро было все, что нужно. Она знала, что старуха виновна в убийстве. Пусть говорит, что хочет, ее выдает ее тело. То, как она скривилась, едва ощутив зловоние в келье, то, как упорно она отводила взгляд от покойницы. Сестра Тереса боялась встретиться взглядом с этими усталыми глазами, которых она лишила красок жизни.
— Чема, — позвал кто-то из дверей. Это был один из новеньких из полицейского управления Эрандио. Они с коллегами обыскивали монастырь в поисках возможных улик. — Думаю, вы должны срочно это увидеть.
50
Вторник, 30 октября 2018
Белая плитка сантиметров в двадцать шириной покрывала стены без окон и вентиляционных отверстий. Мерцающая люминесцентная лампа на потолке придавала всему вокруг холодный белый свет. От нее исходил постоянный раздражающий гул. Здесь пахло какой-то химией от многочисленных банок на полке.
— Бедные женщины, — услышала Хулия над правым ухом. Сестеро подошла к акушерскому столу и поправила ремни, которыми связывали рожениц. — Похоже на пыточную. — Обернувшись к коллеге, она тут же хлопнула себя по губам. — Прости! Я не подумала.
Хулия ответила, что все в порядке, не стоит волноваться, хотя все понимали, что она врет. Но это не имело значения.
Вот место, где все началось. Сердце разрывалось, когда она представила свою мать — черты ее лица пропадали в густом тумане, который она надеялась однажды рассеять, — привязанной к твердой металлической поверхности. Сколько женщин прошли через этот кошмар? Сколько их лежало в этой холодной комнате, с обездвиженными руками и ногами, давая жизнь младенцам, которых они никогда не смогут назвать своими?
Здесь было отвратительно и очень холодно. Без намека на человечность. Хулия вздрогнула при виде жестяного ведра у подножия стола. За столько лет алые пятна крови на нем выцвели. Возможно, если ее коллеги из лаборатории сделают анализ, они обнаружат там ее ДНК.
— Интересно, кто принимал роды, доктор или сами монахини? — сказала Сестеро, глядя на ржавый стул. На нем в потрепанной жестяной коробке из-под печенья лежали пинцет и скальпель.
— Они сами, — ответила Хулия. Это был единственный вариант.
— Бедные женщины, — повторила Сестеро.
Хулия кивнула. Она чувствовала ненависть к сестре Тересе, к мертвой женщине с голубыми глазами и их пособницам. Она осмотрелась в поисках чего-нибудь приятного, но в этой ужасной комнате ничего подобного не было. Даже огромное распятие на стене не внушало спокойствия — скорее наоборот.
— А что насчет этой двери? — Сестеро потянула за ручку, но та не поддалась. Дверь была расположена в боковой части комнаты, рядом с двумя покрытыми пылью колыбельками.
— Заперта на ключ, — объяснил полицейский, который и сообщил им о том, что они обнаружили родильное отделение.
— Я приведу сестру Тересу. Пусть откроет, — заявил Айтор.
Как только он вышел, Сестеро нанесла удар по замку. Хулия дернула ее за руку прежде, чем она ударила снова.
— Можно мне?
Это было ей необходимо. Или она выместит свой гнев на чем-то, или он останется внутри. Сестеро отступила в сторону, чтобы Хулия могла изо всех сил наброситься на деревянную дверь. Скрип, еще один — и дверь резко распахнулась, с грохотом ударившись о стену темного коридора внутри.
— Вы сошли с ума, — заметил Айтор, включив фонарик. Он вернулся, заслышав удары.
Луч света выхватил коридор, который вел в четыре комнаты. Настенный выключатель не работал, значит, придется работать с фонариком.
В нос ударил такой сильный запах сырости, что Хулия сморщила нос.
— Сколько же лет они сюда не заходили?
— Вы обратили внимание на двери? — спросила Сестеро, толкнув одну из них. Та открылась с едва слышным скрипом. Двери здесь были очень прочные, сделанные из массива дерева. Но хуже всего были задвижки — судя по их расположению, запереть дверь можно было только снаружи.
Четыре клетки, в которые они вели, были куда меньше, чем кельи монахинь этажом выше, и очень просто обставлены. Здесь стояли койка, умывальник и простой письменный стол. Где-то часть стен покрывала черная плесень, от которой тянуло влажностью. В других плесени не было, но во всех четырех стоял спертый воздух, кислорода не хватало.
— Это тюрьма, — осознала Хулия. И без того израненное сердце заболело еще сильнее. — Тюрьма для беременных. Вот почему их не было в списках из Лурда. Их запирали в этом подвале, пока не подходило время родов.