Рыбкин наговорил сорок бочек угрюмо-тревожного вздора - и улетел в Лондон. Сделавшись в глазах журналистов трусом и лжецом.
Ну, свалил из Москвы на пару дней, не доложившись супруге. И все три мобилы отключил. А там, куда свалил, так оказалось интересно, что к паре дней нечувствительно прибавилась вторая. Супруга же, не находя себе места от беспокойства, дождалась, как добрые люди посоветовали, четвертого дня и - в милицию: найдите моего Ивана Петровича! А по радио и в газетах ее тревогу вовсю расписывали еще раньше. Но Иван Петрович газет не читал, радио не слушал.
Вот это, пожалуй, странно. Ведь уехал-то в аккурат накануне перемены в судьбе: допустят его или не допустят к соревнованиям за титул Любимого Руководителя? - никто не знал, а шло к тому, что под каким-нито предлогом отстранят.
Это какое же нужно - прямо древнеримское - величие души, какое - истинно христианское - безразличие к земной славе, - чтобы хоть одним глазком не заглянуть в газету: дескать, не стал ли я случайно кандидатом в президенты одной довольно крупной страны? чтобы ящик на минуту не включить?
Алекс Шульман
Это какой же должен быть - чисто русский - загул: гори, мол, огнем и карьера, и фортуна, и даже ради власти над одной седьмой пальцем не шевельну, пока сияет чертог и гремят хоры, и, предположим, пляшут передо мною нагота и красота!
Выжившие
Лично я не утерпел бы - у первого встречного полюбопытствовал бы, в крайнем случае - у ближайшей наготы-красоты, шепотом: а что, милочка, слышно про Рыбкина?
© Юченкова А., перевод на русский язык, 2021
Ну, а Иван Петрович, получается, обо всем позабыл - газету развернул только на пятый день - страшно удивился - мобилу включил и сказал \"Эху Москвы\" веселым голосом:
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021
- Что, в самом-то деле, уж и отдохнуть человеку нельзя в кругу иногородних друзей!
И сделался в глазах избирателей существом легкомысленным. Необузданно-безответственным.
Часть 1
Но несколько часов спустя в Домодедове с трапа самолета сошел совсем другой Иван Петрович: очень бледный, очень мрачный, почему-то в темных очках. С несвязной речью, в которой мелькали слова: произвол и беспредел.
Загородный дом
На следующий день он дал пространное, туманное интервью, не ответив толком ни на один вопрос, в том числе на главный: по своей ли воле отсутствовал. Выглядел слегка помешанным, но сострадания не добился: в конце концов, у многих политиков (особенно - у бывших коммунистов) такая речевая манера - подлежащие без сказуемых, сказуемые без подлежащих. Наговорил сорок бочек угрюмо-тревожного вздора - и улетел в Лондон. Сделавшись в глазах журналистов трусом и лжецом.
Глава 1
23:59
В Лондоне Ивана Петровича обследовали врачи. Вроде бы нашли симптомы сильного отравления каким-то газом. Он подписал заявление для прессы: мол, все, что я рассказывал в Москве, не соответствует действительности. Мол, боялся за семью.
Полицейский автомобиль медленно пробирается сквозь заросли по узкой дорожке к участку. Вот и загородный дом, одиноко стоящий, проглядывающий сквозь неплотные сумерки июньской ночи. Простой деревянный дом, немного кривоватый, неправильных пропорций, он кажется выше, чем нужно. Белые уголки поблекли, красная краска на стенах южной стороны выгорела. Черепица заросла травой, крыша напоминает кожу доисторического животного. Ветер стих, похолодало, стекла запотели. Лишь окно верхнего этажа светится ярко-желтым светом.
А на самом деле, мол, его выманили из Москвы - старый знакомый (названы имя и фамилия) предложил устроить тайную встречу с Асланом Масхадовым. Привез в Киев, на какую-то квартиру, угостил чаем с бутербродами - тут Рыбкин и отрубился. Когда пришел в себя - через двое суток, - старого знакомого след простыл. Какие-то неизвестные прокрутили Ивану Петровичу мерзкую видеозапись: какими обычно шантажируют. Потом субъект по имени Василий вывел его на улицу, велел позвонить в Москву - проследил, чтобы голос звучал весело... Вот, собственно, и всё.
А там, внизу, озеро, темное, тихое, у самой кромки воды растут березы. Баня, в которой мальчики мылись вместе с отцом летними вечерами, а затем осторожно спускались к воде, наступая на острые камни, балансируя вытянутыми руками, словно на распятии. «Хорошо!» – рычал отец, первым бросаясь в воду, и его рык долго звенел над озером, а потом наступала тишина. Такая тишина бывает лишь в глуши, вдалеке от других людей, от этой тишины Бенжамину иногда становилось страшновато, а иногда казалось, что все вокруг слушает их.
Тоже и тут не срастается. Что за надобность такая спешная приспичила: кандидату в президенты - с лидером сепаратистов консультироваться, то есть самому на себя фабриковать компромат? И как он мог поверить, будто Масхадов рискнет жизнью ради этой встречи? И как мог не подумать, что тут ловушка, в которой он если не добыча, то приманка, - ведь сам публично говорил: я под колпаком, за мной повсюду ходят и ездят, за каждым шагом следят?
Чуть дальше у самой воды стоит лодочный сарай, дерево потемнело, а вся конструкция накренилась к воде. Чуть выше – амбар, балки изъедены миллионами термитов, а цементный пол изгажен животными, приходившими сюда последние семьдесят лет. Между амбаром и домом небольшая площадка, где мальчики играли в футбол. Она неровная, так что тот, кто стоял спиной к озеру, все время был вынужден бегать вверх.
Так что в любом случае остается Иван Петрович под сильным подозрением насчет остроты своего интеллекта.
Но это его история, его отныне личное дело. Как он выразился в лондонском далеке: \"После того, что произошло в Киеве, я убежден, что эти выборы - игра без правил. И она может кончиться для меня, даже не начавшись\".
Таково место действия: несколько маленьких строений на полянке, сзади лес, впереди вода. Неприступный уголок, такой же глухой, как и раньше. Если отойти подальше и посмотреть в эту сторону, вообще не увидишь никаких следов человека. Изредка дети слышали приглушенные звуки работающего на низких оборотах двигателя – по грунтовой дороге на другом берегу озера проезжала машина, в сухие летние деньки замечали дымок, поднимавшийся над лесом. Но они никогда никого не видели в этом уголке, который они почти не покидали и куда никто никогда не приезжал, они были совсем одни. Впрочем, однажды они видели охотника. Мальчики играли в лесу и внезапно наткнулись на него. Седой мужчина в зеленом бесшумно проскользнул между деревьями метрах в двадцати от них. Поравнявшись с мальчиками, он равнодушно взглянул на них, приложил палец к губам и исчез в чаще леса. Они ничего о нем так и не узнали, как о мистическом метеорите, подобравшемся слишком близко к земле, но пролетевшем мимо. Мальчики никогда не говорили о нем, и Бенжамину даже иногда казалось, что этого и вовсе не было.
Если вы не знали этого до Киева, Иван Петрович, не стоило и начинать.
Солнце село два часа назад, полицейский автомобиль осторожно пробирается по дорожке. Водитель оглядывается, пытаясь разглядеть, какой след остается за ним, а потом перегибается через руль, пытаясь увидеть что-то наверху, но деревья заслоняют весь вид. Невероятной высоты ели поднимаются выше крыши дома. Еще когда мальчики были маленькими, ели уже были огромными, а уж теперь и подавно. Они тянутся вверх на тридцать-сорок метров. Отец всегда гордился местной растительностью, как будто в этом была его заслуга. Но сам он всего лишь бросал в землю семена редиса в начале июня, а через пару недель приводил детей на огород, чтобы посмотреть на показавшиеся из земли розоватые колобки. Сейчас вокруг дома почти ничего не растет, местами трава полностью вытоптана. Яблоня, которую папа подарил маме на день рождения, никуда не делась, вот только почти не выросла и совсем не плодоносит. Кое-где почва тяжелая, черная, без камней, в других местах горные породы лежат очень близко, почти сразу же под травой. Отец устанавливал загон для кур и копал землю, иногда лопата мягко и легко входила в насытившуюся дождем траву, а иногда сразу же упиралась в камень, и отец вскрикивал, его руки дрожали, сражаясь с неподатливой землей.
Как это вы умудрились не заметить, по какому сценарию игрались выборы в Чечне? в Башкирии? как падали претенденты, словно кегли? Уж какой решительный был генерал Асланбек Аслаханов - правду так и резал - не отступлюсь, говорил, ни за что, - в течение одной-единственной ночи сделался ниже травы.
На что же было рассчитывать вам? Все просто. В среду, допустим, печатает человек статью под названием \"Путин не имеет права на власть в России\". И по радио что-то такое бубнит. Про какие-то компрометирующие президента факты: дескать, погодите, на той неделе обнародую. А в четверг - звонит старый знакомый: махнем, говорит, в Киев по самонужнейшему делу. Ну, и так далее, см. выше.
Полицейский выходит из машины. Привычным движением приглушает рацию на плече, которая продолжает свое бесконечное щебетание. Он высокий. В темной форме кажется очень внушительным, по земле ступает тяжело.
Синие проблесковые маячки отражаются в высоких деревьях.
Почерк знакомый. С оттенком презрительной гуманности. Не уничтожить, а слегка опустить. См. также дело Андрея Бабицкого - первую, так сказать, пробу этого пера.
Сцена крайне живописная: синие горы над озером, синий свет полицейской мигалки.
Стиль заимствован у итальянцев. Муссолини примерно так же обходился с политическими противниками: разных там коммунистов, антифашистов забирали в участок и там насильно пичкали касторкой. Чтобы обделались. Недорого, забавно, эффективно. Не все же убивать.
Полицейский шагает к дому и останавливается. Нерешительно осматривается. На ступеньках, ведущих к дому, сидят трое мужчин. Они плачут и обнимаются. Все одеты в костюмы, на шеях галстуки. На траве перед ними урна с прахом. Он встречается глазами с одним из мужчин, тот встает. Двое других сидят, прижавшись друг к другу. Они в крови, сильно избиты, полицейский понимает, почему, кроме него, сюда едет «Скорая».
Полагаю, тут орудует некое сообщество - как бы подпольное, но на больших гос. окладах - что-то вроде священной дружины. Эскадрон смерти - допустим, гражданской. Черные гусары - наверное, в штатском.
– Меня зовут Бенжамин. Это я вам звонил.
Любопытная будет лет через 50 книжка - типа \"Россия в начале XXI столетия. История провокаций\". Да, боюсь, прочитать не судьба.
Полицейский шарит в карманах в поисках блокнота. Он еще не знает, что эту историю вряд ли можно записать на бумаге, не знает, что сейчас перед ним предстает финал длящейся уже много десятилетий истории о трех братьях, которые давным-давно сбежали отсюда, но были вынуждены вернуться. Все здесь так запутано, все переплетено. Сейчас происходит кое-что очень важное, но на самом деле все случилось давным-давно. Сидящие на ступеньках плачущие братья, их опухшие окровавленные лица – лишь последний круг на воде, оставленный тем, что произошло очень-очень давно.
24/2/2004
Глава 2
Соревнование по плаванию
Пребывание как проблема
Правительство Соединенных Штатов предложило несчастным месхетинцам: а переезжайте лучше к нам!
По вечерам Бенжамин с сачком и ведром стоял у воды чуть выше того места, где сидели мама и папа. Они следовали за вечерним солнцем, двигая стулья и стол, когда те попадали в тень. Медленно отодвигались от сумерек. Под столом сидела Молли, собачка, и с удивлением следила за тем, как исчезает ее тень, а потом брела за остальными вдоль кромки воды. Сейчас родители добрались до конечной станции; они наблюдали, как солнце опускается за верхушки деревьев на другом берегу озера. Они всегда сидели рядом, плечом к плечу, так, чтобы смотреть на воду. Белые пластиковые стулья утопали в высокой траве, маленький деревянный столик, на который они ставили стаканы с пивом, поблескивал на вечернем солнце. Разделочная доска с палкой салями, куском мортаделлы и редиской. На траве между ними – сумка-холодильник, в которой охлаждалась водка. Перед тем как глотнуть, папа каждый раз коротко выдыхал «Хей!», чокался с воздухом и выпивал. Папа начал резать колбасу, столик зашатался, пиво расплескалось, легкое раздражение появилось на мамином лице – поморщившись, она приподняла стакан и подождала, пока он закончит. Папа ничего не заметил, не то что Бенжамин. Он видел все малейшие перемены, всегда стоял чуть поодаль, чтобы они могли посидеть спокойно, но все-таки так, чтобы слышать каждое их слово, контролировать атмосферу и настроение. Он слышал их обычное бурчание, слышал, как стучит по тарелке вилка, как зажигается сигарета, слышал их смех, значит, все в порядке.
Ну что ж, я очень, очень рад за этих самых турок-месхетинцев.
Так называемых. Насколько я понимаю, турки они как бы не совсем. А происходят из Месхетии. Эта часть Грузии была в XVI веке завоевана Турцией... Короче, это грузинские мусульмане. Тюркоязычные. В Российской империи существовали, как все. Сталин в 1944-м выслал их в Узбекистан, в Ферганскую долину.
Бенжамин брел по берегу, сжимая в руке сачок. Он проводил им по воде, и иногда ему удавалось взглянуть прямо в отражение солнца, от этого в глазах появлялись темные пятна. Он балансировал на больших камнях, искал на дне головастиков, удивительных животных, черных, неуклюжих, похожих на плавучие запятые. Он поднял парочку за хвост и сразу же опустил в красное ведерко. Так было заведено. Он собирал головастиков, пока родители были рядом, а потом, когда солнце садилось и они уходили в дом, отпускал головастиков в озеро и тоже спешил за ними. Так продолжалось каждый вечер. Однажды он забыл головастиков в ведре. На следующий день все они были мертвы, засохли на солнце. Он испугался, что об этом узнает отец, и выбросил ведро в озеро. Бенжамин знал, что папа был в доме, но его взгляд, казалось, буравил шею мальчика.
Просто так, без объяснения причин. Наверное, чтобы жизнь не казалась медом. Или, как выдающийся антрополог всех времен, ради научного опыта: вымрут или нет?
– Мама!
Не вымерли. Но когда нерушимый зашатался, случилось и в Ферганской долине обострение дружбы народов. И чтобы, значит, предотвратить Варфоломеевскую ночь, партия и правительство - или лично тов. Горбачев - переселили данную группу советских граждан в Краснодарский край. На время. Как размещают погорельцев в помещениях маневренного фонда. Это было лет пятнадцать тому назад.
Бенжамин оглянулся и увидел, как по лестнице от дома спускается его младший брат. Даже отсюда было заметно, что он рассержен. Но загородный дом – не место для таких эмоций. Особенно этим летом – они приехали сюда на неделю раньше, чем обычно, и родители запретили им смотреть телевизор все каникулы. Сообщили об этом в торжественной обстановке, и Пьер расстроился сильнее других, когда папа выключил телевизор из розетки и положил шнур сверху на аппарат. Он свисал оттуда, словно с виселицы, как напоминание всем членам семьи о том, что происходит с техникой, которая не дает семье проводить лето на улице.
В текущем году советские паспорта превращаются в макулатуру, а эти люди окончательно переходят на нелегальное положение. Несколько тысяч семей - в большинстве, конечно, многодетных.
У Пьера были журналы комиксов, которые он медленно, спотыкаясь на длинных словах, читал вслух себе под нос, лежа на животе на траве. Но в конце концов ему надоедало, и он спускался к родителям. Бенжамин знал, что мама с папой могут отреагировать по-разному. Иногда можно было забраться к маме на руки, и она сидела, поглаживая сына по спине. А иногда появление сына раздражало ее, и волшебное время исчезало навсегда.
Ни в Грузию, ни в Узбекистан им дороги нет. А Россия обрушила на них всю свою всемирную отзывчивость - за которую так хвалил ее, помните, Достоевский.
– Мне нечего делать, – сказал Пьер.
Им пока еще разрешают жить в построенных ими либо купленных домах. Позволяют пользоваться выращенным на приусадебных участках урожаем. Их детей все еще пускают в школы.
– Может, поможешь Бенжамину ловить головастиков? – предложила мама.
Но не прописывают, не регистрируют, не предоставляют гражданства, не выдают никаких документов. Взрослых регулярно, чуть ли не каждый день, штрафуют: за то, что нет у них ни российских паспортов, ни регистрации, ни прописки. Не берут ни на работу, ни даже в армию; про институты и прочие техникумы смешно и говорить.
– Нет, – ответил он. Он остановился возле маминого стула, щурясь от низкого солнца.
– А Нильс? Может, вы вместе что-нибудь придумаете? – сказала мама.
Короче, держат вне закона. Закону, само собой, вопреки. Но какой же суд примет от них жалобу? От людей, на бумаге не существующих?
– Что? – спросил Пьер.
Это же Краснодарский край, там начальники вообще без намордников.
Молчание. Они, мама и папа, сидели, словно обессиленные, словно утонувшие в пластмассовых стульях, пришибленные алкоголем. Они смотрели на озеро. Казалось, они думают, придумывают какие-нибудь развлечения, но вслух они ничего не говорили.
Патриот на патриоте сидит и патриотом погоняет. Государственники, блин. Приезжая в Москву, моментально подключаются к заупокойному хору: ах, распрекрасный Союз, великий, могучий! да на кого ж ты нас оставил? да что ж теперь будет с возлюбленными нашими соотечественниками?
– Хей! – крикнул отец, опрокинул стопку, улыбнулся и трижды хлопнул в ладоши. – Так, – закричал он. – Всем мальчикам через две минуты быть здесь в плавках!
И непременно, непременно Латвию какую-нибудь клеймят: наглая! до чего дошла - обучает школьников латышскому языку! как будто он им понадобится!
Бенжамин взглянул на него, отошел на несколько шагов от кромки воды и бросил сачок в траву.
Заодно уж и Францию - за то, что попирает право ребенка на мусульманский головной убор.
– Мальчики! – крикнул отец. – Общий сбор!
Но, высморкавшись, говорят голосом уже обычным:
Нильс лежал в гамаке, натянутом между двумя березами возле дома, и слушал музыку. Бенжамин старался прислушиваться к звучанию семьи, Нильс же старательно его избегал. Бенжамин всегда держался поближе к родителям, Нильс же отдалялся, как только мог. Он всегда находился не там, где все, никогда ни в чем не участвовал. По вечерам, когда братья ложились спать, через фанерные стены им было слышно, как родители ссорятся. Бенжамин внимательно вслушивался в каждое слово, пытался уловить масштаб трагедии. Иногда они кричали друг другу ужасные гадости, говорили друг другу такие вещи, что казалось, катастрофа неизбежна. Бенжамин часами не спал, проворачивая в голове всю ссору. Нильс, казалось, совершенно не обращал на это никакого внимания.
- В станице Нижнекубанской есть школа, где из 1400 учащихся 600 турецких детей. Из шести первых классов четыре полных турецких. Вы бы отдали своих детей в такую школу?
– Сумасшедший дом, – бурчал он, отворачиваясь к стенке и засыпая. Его это не касалось, днем он держался в стороне, стараясь не попадаться на глаза, разве что иногда у него случались вспышки ярости, они неожиданно возникали и так же неожиданно стихали. – Черт! – слышалось из гамака, и Нильс, ругаясь и истерически отгоняя подобравшуюся к нему осу, выскакивал на полянку. – Чертово отродье! – вопил он, несколько раз хлопая руками в воздухе. И все стихало.
Такая фигура речи называется - риторический вопрос. Предполагается, что бывшие советские, весь блок коммунистов и беспартийных, воскликнут, как один человек: \"Своих? В школу, где эти? Никогда!\"
– Нильс! – крикнул отец. – Сбор на пляже!
Во Франции - да и в Латвии - должностное лицо за такую фигуру речи угодило бы, пожалуй, как и следует, на нары. Но это же Краснодарский край - кого стесняться? Ну, не нравятся его превосходительству дети возлюбленных соотечественников: \"Турки ведут себя по-хамски, не хотят учить русский язык...\"
– Он не слышит, – сказала мама. – Он слушает музыку.
А должны. Хотя бы для того, чтобы оценить слог г-на губернатора: \"Их пребывание стало проблемой\". Известно, что бывает с теми, чье пребывание стало проблемой. Тем более, когда гражданскую смерть им уже организовали. А что - Гитлеру можно, Сталину можно, а Ткачеву, что ли, нельзя?
Папа крикнул громче. Никакой реакции с гамака. Мама вздохнула, поднялась, подошла к Нильсу и демонстративно помахала руками у него перед глазами. Он снял наушники.
– Папа зовет! – сказала она.
Но есть на свете такая страна - Соединенные Штаты Америки. Там государственников мало, и население растет со скоростью один эмигрант в секунду, поэтому государство мощное. Такое мощное и богатое, что своими спутниками-шпионами избороздило весь небосвод, в том числе и над Краснодарским краем. И, должно быть, разглядел спутник-шпион через какой-нибудь томограф, что назревает у этого Ткачева в голове.
Сбор на пляже. Золотой момент. В глазах отца загорелся тот огонек, который так любили мальчики, огонек, обещавший игру и веселье. Его голос, сообщавший об очередном соревновании, звучал очень торжественно. Он был очень серьезен, но в уголках губ таилась улыбка. Все было очень церемонно, возвышенно, как будто на кону стояло что-то очень важное.
И правительство Соединенных Штатов предложило несчастным месхетинцам: а переезжайте лучше к нам! Вас ждут готовые дома, полностью обставленные, с холодильниками, набитыми едой. Обучим английскому, поможем найти работу. Молодым - пособия, старикам - пенсии. А главное - \"чурками\" никто и никогда больше не обзовет.
– Правила просты, – сказал он, расхаживая перед тремя стройными мальчиками в плавках. – По моей команде мальчики прыгают в воду, доплывают до буйка и возвращаются на берег. Тот, кто придет первым, будет объявлен победителем.
Поедут, поедут, это единственный шанс. Будем считать - счастливый. Кубанские казаки вслух завидуют.
Мальчики напряглись.
– Все понятно? – спросил он. – Сейчас мы посмотрим, кто из вас самый быстрый.
У нас-то, у провожающих, государства нет. Вместо него - вертикаль власти, попросту - номенклатура. Которой много населения не нужно. Ну, обслуга. Ну, охрана. Ну, ракетные войска, чтобы мир трепетал. Погранцы, чтобы полезных ископаемых никто чужой не трогал. Сколько-нибудь крупных челноков: ископаемые - туда, дефицит - оттуда, выручку - полюбовно, всей вертикали вдоль. Вот, собственно, и всё. Остальные люди - лишние. Персонал для подземных скважин можно и за границей принанять.
Давным-давно, в Перестройку, приезжали в Петербург какие-то из госдепа, спрашивали у журналистов, даже и у меня: чем реально могла бы Америка помочь России? Говорил я им: увезите детей. Всех. Пусть они там, у вас, за океаном, подождут, пока мы, совершеннолетние, уничтожим окружающую среду и друг друга. Потом вернутся и заживут по-человечески. Не послушались меня самоуверенные янки. Решили, что это я так неудачно шучу.
Бенжамин похлопал себя по худеньким бедрам, он видел, что так всегда делают спортсмены перед решающим стартом.
Утешает одно: случись катастрофа - мы теперь и не заметим. Триста тридцать три грызлова и примкнувшие жириновские придумали специальный закон: о катастрофах - ни гу-гу, пока начальство не сочтет нужным. Пока не убедится, что причина катастрофы - не теракт.
– Подождите, – сказал отец и снял с руки часы. – Я засеку время.
Песня старая, о главном. Болтун - находка для врага. Какой такой Чернобыль? Нечего тут распространять вредные слухи. Марш на демонстрацию, да смотри не урони портрет!
Папины пальцы были слишком большими для маленьких кнопок наручных часов, и он несколько раз выругался, пока пытался наладить секундомер. Он посмотрел на сыновей.
– На старт!
9/3/2004
Марш Кориолана
Бенжамин и Пьер пихались, пытаясь занять самую выгодную позицию.
Единица, деленная на единицу, обрастает необходимым и достаточным количеством нулей, - на том стоим. Первыми сведениями о процедуре демократических выборов я, как и каждый советский человек, обязан Вильяму Шекспиру. Весь ее психологический зигзаг чудесно расписан в трагедии \"Кориолан\". Там некто Кай Марций, аристократ и полководец Древнего Рима, прославившийся победой над Кориолами (ну, типа присоединил к столице Волоколамск и принял псевдоним \"Волоколамский\"), - домогается должности консула.
– А ну, прекратите, – сказал папа. – Сейчас же перестаньте!
Верней, не домогается, но у него честолюбивая мамаша, это во-первых; а во-вторых, римский сенат, опасаясь плебса (недовольного, как всегда, ценами на хлеб), прямо-таки мечтает, чтобы к власти пришел силовик - с большими погонами, с авторитетом в войсках.
– Вы сейчас все испортите! – предупредила мама, все так же сидя за столом и наполняя бокал.
И вот непосредственно после аншлюса - в смысле сразу после вхождения братских Кориол в союзное государство - сенат возводит бывшего Кая Марция, ныне Кориолана, в сан консула. Тот кланяется и благодарит, и мамаша счастлива: мечта сбылась.
Братьям было семь, девять и тринадцать, и когда они играли вместе в футбол или в карты, то иногда ругались так сильно, что Бенжамину казалось, что между ними все давным-давно сломалось. Ссоры становились еще яростнее, когда папа сравнивал братьев между собой, когда он прямо говорил, что хочет проверить, кто из его сыновей лучше.
Но проблема в том, что по Конституции сенат вправе лишь предложить кандидатуру, а утвердить ее должен свободный народ (население Вечного Города минус рабы) прямым и равным голосованием. Правда, не тайным.
– На старт!.. Внимание!.. Марш!
Обычай, по Шекспиру, таков: кандидат стоит на каком-нибудь пешеходном перекрестке, завернувшись в затрапезное тряпье - в какую-нибудь застиранную тогу, - но так завернувшись, чтобы шрамы от ран, полученных в битвах за отечество, были открыты взорам прохожих. Они, гуляючи, проходят мимо, а он как можно более жалобным голосом и с максимально приветливой улыбкой просит каждого отдать ему свой голос - в виде талона или, не знаю, черепка, лоскутка. При этом он, не умолкая, озвучивает свою анкету, послужной список, наградной лист, - а полученные голоса складывает в саквояж.
В общем, картина знакомая. В наши дни более типичная для переходов подземных. (Рабам Рима было влом построить метро, что и предопределило судьбу империи.)
Бенжамин бросился к воде, обгоняя братьев. Нырнул. Позади, на берегу, мама и папа подбадривали своих спортсменов.
Тут и начинается трагедия как таковая. Нашему Кориолану западло изображать бомжа и попрошайку. Как говорит руководитель его предвыборного штаба, некто Менений, Кориолан любит народ, но в одной постели с ним спать не станет, не настолько демократ. И к тому же скромен и прост: одно слово - рубака. От рекламных роликов его буквально тошнит:
– Браво!
Избранники народа, как он может
Льстить вашим плодовитым оборванцам
(На тысячу которых нет и двух
Людей достойных), если много легче
Ему отдать всю жизнь во имя чести,
Чем пять минут вниманья восхваленью
Своих деяний?
– Хей-я!
Соответственно, не может быть и речи о дебатах, программных заявлениях и прочей ерунде.
Великий драматург тонко уловил некий моральный изъян всей этой работы с электоратом: в ней заложена фальшь. Лидер идет на выборы, словно раб - на рынок, и должен суметь себя продать, - чтобы стать хозяином тому, кто его купит. А еще не родился Достоевский, и некому сказать: смирись, гордый человек. И сенат уговаривает Кориолана: смирись притворно, только для виду, а уж потом покажешь этой грязной черни кузькину мать. Сохрани, так сказать, преемственность власти, а то нелегитимно получится:
Несколько быстрых гребков, и каменистое дно под ним исчезло. У берега вода была по-июньски холодной, а чуть дальше становилась еще холоднее. Течения приходили и исчезали, словно озеро было живым и хотело испытать их разной температурой воды. Белый буек спокойно лежал на зеркальной поверхности озера прямо перед ними. Несколько часов назад братья сами спустили его на воду, когда вместе с отцом ставили сеть. Но Бенжамину казалось, что он стоял гораздо ближе к берегу. Они плыли молча, берегли силы. Три головы в черной воде, крики с берега становились все тише. Солнце скрылось за верхушками деревьев на другом берегу. Стемнело, внезапно вода под ними стала совсем другой. Бенжамину показалось, что она чужая. Внезапно он подумал обо всех тех существах, которые находились сейчас под ним, тех, кому, может быть, вовсе не нравилось, что мальчики здесь плавают. Он вспомнил, как они с братьями сидели в лодке, пока папа вытаскивал из сети рыбу и бросал ее в лодку. Братья наклонялись и рассматривали острые зубы щуки, колючие плавники окуня. Иногда рыба билась, и братья вскрикивали и отпрыгивали от нее, и папа, испуганный неожиданными криками, ругался на них. Потом, успокоившись, сматывая сеть, он говорил им: «Не бойтесь рыбу». Бенжамин подумал, что, может быть, эти существа сейчас плывут прямо рядом с ними или под ними, скрытые темной водой. Белый буек, окрасившийся в розовый цвет под закатным солнцем, был еще далеко.
Через несколько минут от начала заплыва стартовый порядок изменился – Нильс намного опередил Бенжамина, Пьер держался последним. Но когда сгустились сумерки и холод начал кусать их за ноги, братья снова объединились. Они плыли совсем рядом. Возможно, они даже не замечали этого и, конечно, никогда бы не признались друг другу, но там, в воде, они не хотели терять друг друга.
Головы все глубже погружались в воду. Гребки становились короче. Вначале вода бурлила от движений мальчиков, но сейчас все стихло. Когда они доплыли до буйка, Бенжамин обернулся и посмотрел на дом. Отсюда он казался красным кубиком лего. Только сейчас Бенжамин понял, как далеко они заплыли.
...Не раздражай народ напрасно,
Смирись с обрядом древним и добудь
Свой сан по установленному чину,
Как все, чей ты преемник.
Усталость словно появилась из ниоткуда. От молочной кислоты стало трудно поднимать руки. От удивления он словно бы забыл, как двигать ногами, он просто не понимал, как это делается. Холод распространился от шеи вверх по затылку. Он слышал свое дыхание, оно становилось чаще, поверхностнее, в груди появился ледяной ком: обратный путь ему не одолеть. Он увидел, как Нильс запрокинул голову, чтобы вода не попадала в рот.
Ответ Кориолана - совершенно поразительный:
Роль такую
Играя, покраснею я, и лучше
Народу этого не видеть.
– Нильс, – позвал Бенжамин. Нильс не отреагировал, просто плыл дальше, уставившись в небо. Бенжамин догнал старшего брата, они оба тяжело дышали. Их взгляды встретились, и Бенжамин увидел в глазах брата страх, незнакомый ему раньше.
Тем не менее, партия \"Единый Рим\" добивается своего: Кориолан идет на выборы. Топчется, значит, на Форуме и препирается с избирателями, пытаясь, однако, сохранить достоинство:
- Если вы настроены так, чтоб я был консулом, отдайте мне свои голоса. Вы же видите: я одет, как полагается по обычаю.
– Как ты? – спросил Бенжамин.
Спектакль раздражает его безумно, и в голосе то и дело прорывается язвительный рык:
- Если мудрому народу милей согнутая спина, чем прямое сердце, что ж, я выучусь кланяться пониже и корчить сладкие рожи на манер тех, к кому он благоволит; словом, буду прислуживаться ко встречному и поперечному. Поэтому прошу вас: изберите меня консулом.
– Не знаю… – прошептал он. – Не знаю, смогу ли я….
Но едва очередная группа трудящихся удаляется, исполнив свой гражданский долг, соискатель скрежещет:
Не лучше ль,
Чем роль шута играть, отдать и должность
И честь тому, кто ради них все стерпит?
Нильс уцепился за буек обеими руками и повис на нем, но тот не выдержал его веса и ушел в темную глубину. Мальчик взглянул на берег.
И нервно щелкает застежкой саквояжа. Который, между прочим, исправно наполняется. Электорат в целом настроен благодушно, рассуждая примерно в таком ключе, что не избрать Кориолана - \"это, конечно, наше право, но ведь этим правом мы воспользоваться-то не вправе - уж если он нам про свои благородные дела расскажет, так нельзя же нам такое неблагородство проявить, чтоб ему в признательности отказать!\"
Короче, солнце заходит, участок закрывается, exit-pollы предсказывают убедительную победу, и уже можно, приняв душ, облечься в одежду консула, - сенат готов утвердить протоколы избиркома, - но тут в дело вмешивается демшиза в лице так называемых народных трибунов: требует отменить результаты выборов. Юридическое основание - отсутствие у Кориолана внятной программы с конкретными обещаниями. Психологическое - он не скрыл своего презрения к формальной процедуре - точно так же попрет (от \"попирать\") и права древнеримского человека и гражданина. Органы самоуправления тут же санкционируют митинг протеста:
– Ничего не выйдет, – пробормотал Нильс. – Слишком далеко.
Плебеев созовите
Для обсужденья дела и отмены
Избранья безрассудного. Сошлитесь
На то, как он спесив и вам враждебен,
На то, с каким презрением одежду
Смиренья он носил и как глумился
Над вами, голосов прося...
Бенжамин вспомнил все, чему его учили в школе плавания, долгие лекции тренера о безопасности на воде.
Тут происходит что-то вроде торжества ГКЧП, - и вообще дальнейший ход произведения безмерно печален.
– Нужно успокоиться, – сказал он Нильсу. – Грести реже. Дышать медленнее.
Вот что бывает с народами, живущими по Евклидовой какой-нибудь арифметике, - приученными с детства выбирать одно из двух, из трех и так далее. У нас-то, слава тебе, Господи, - у нас, безошибочно и единодушно выбиравших Сталина и Брежнева, - есть в заветном слое мозга одна такая замкнутая цепь, что никакое крючкотворство не разомкнет. Единица, деленная на единицу, обрастает необходимым и достаточным количеством нулей, - на том стоим. А Древний Рим пусть отдыхает.
Он взглянул на Пьера.
15/3/2004
Мусорелла
– Как ты? – спросил он.
По радио сообщили, что 1 апреля в СПб начнется Месячник, а в его рамках пройдет Субботник...
Это жанр такой. Мой, можно сказать, излюбленный. Практически ничего другого и не пишу.
– Мне страшно, – ответил Пьер.
Но на этой неделе все это вот - окружающее - всенародно избранное - меня, наконец, достало. И толкнуло на путь индивидуальной борьбы.
Решил взяться за оружие.
– Мне тоже, – сказал Бенжамин.
Раздобыть его не составило большого труда. По-за помойкой вмерзли в желтый снег связки отличнейших прутьев, сгруженных здесь еще в сентябре, не то в августе, - короче, с намеком: все - на выборы новой местной метлы, и, вот увидите, процветет порядок! С тех пор эти метафоры власти тут и валяются, больше похожие (поскольку черенков не подвезли) на пучки розог.
– Я не хочу умирать! – закричал Пьер. Его полные слез глаза чуть выступали над поверхностью воды.
И продать их в семинарию никто не догадался. Что даже отчасти странно: клоаку в нашем дворе курируют люди серьезные, убежденные рыночники, скорлупке жестяной пропасть без пользы не дадут. Но, видно, не захотели связываться с отделенной от государства.
– Иди сюда! – сказал Бенжамин. – Иди ко мне!
Братья сблизились.
Как бы то ни было, мне повезло. Помойный сугроб оказался не так уж прочен (весна-с!), и буквально через пару минут я стал - не знаю, законным ли - обладателем этой штуки. Супервеника. По латыни - фасции, от которой, как известно, и фашизм.
– Мы поможем друг другу, – сказал Бенжамин.
Они вместе поплыли в сторону берега.
Естественно, что тут же поднялась во весь рост и проблема Совка. Но быстрота и натиск все перетрут. Поднимаюсь на крыльцо, соседнее с моим, тяну на себя железную дверь. Она поддается! Позабыли запереть! Опять удача!
– Длинные гребки, – сказал Бенжамин. – Гребем вместе.
Пьер перестал плакать и сосредоточенно поплыл вперед. Через некоторое время они поймали единый ритм гребков и дыхания, вдох – выдох, долгий вдох – долгий выдох.
Внутри все, как обычно: женщины в кольцах пьют чай с конфетами. Женщин, впрочем, бывает когда три, когда пять; одна называется - домоуправ, другая - техник-смотритель, третья и пятая - еще как-нибудь, а вместо конфет в этот раз был, по-моему, торт, - не важно. А важно, что посчастливилось застать их в момент покоя и воли: типа ножик занесен уже над сливочной гладью, - и вдруг откуда ни возьмись жилец, явно готовый на все, с охапкой вонючего хвороста... В общем, выдали Совок беспрекословно. Да удобный такой, с бортиками. Сверкающий новехонькой жестью. Не знакомый с прикосновением руки человека.
Бенжамин посмотрел на Пьера и засмеялся.
– У тебя губы синие.
– У тебя тоже.
И - я подмел! Я прибрал! Девять лестничных маршей, включая и тот, что ведет к чердаку! И площадку под лестницей! Эти два участка упоминаю особо, потому что наверху регулярно в течение всей зимы освобождалось от шлаков одно неустановленное лицо (судя по типу ночного храпа - дама), внизу же - все желающие. (Причем - из естественной стыдливости - разбивая лампы.)
Они похихикали друг над другом. Снова сосредоточились. Голова над водой. Медленные гребки.
Бенжамин видел вдалеке дом, маленькую футбольную площадку с вытоптанной травой, каждый день он играл там в футбол с Пьером. Погреб и кусты ягод слева, туда они ходили после обеда за малиной и черной смородиной и возвращались со свежими царапинами на загорелых ногах. А сзади в сумерках темнели высоченные ели.
Я вынес в своем замечательном Совке десятки бутылок из-под того и сего (пристальные у клоаки сходу рассортировали), сотни листовок и газет с призывами проголосовать, как один человек, за Порядок - в смысле за Ту, а потом за Того, кто как только, так сразу. Тысячи окурков. Два шприца: рядом школа с углубленным изучением английского. А также пыль, пыль, пыль от шагающих сапог.
Братья приближались к берегу.
Когда до берега оставалось всего метров пятнадцать, Нильс прибавил скорости и начал грести, как сумасшедший. Бенжамин обругал себя за глупую доверчивость и пустился догонять брата. Озеро внезапно вскипело, схватка братьев стала ожесточеннее. Пьер тут же безнадежно отстал. Нильс раньше Бенжамина добрался до берега, но из воды они выскочили почти одновременно. Бенжамин схватил Нильса за руку, чтобы опередить его, но тот сумел вырваться. Они добежали до беседки. Остановились, оглядываясь.
Потому что хватит с меня. Потому что по радио сообщили, что 1 апреля начнется Месячник, а в его рамках пройдет Субботник (спорим, Валентина Ивановна, что я угадаю число?) - сопротивления мусору. Потому что сколько лет живу, только про это и слышу - и никак не могу понять: отчего ну никак невозможно приступить к такому нехитрому делу прямо сегодня? Ну, в крайнем случае, завтра с утречка?
Бенжамин шагнул к дому и заглянул в одно из окон. Там, в кухне, виднелась папина фигура. Его большая спина, склонившаяся над столом.
Все время слышится в ответ какой-то вздор. Типа что негде взять дворников и надо пригласить их из других городов, а чтобы согласились - каждому предоставить по квартире (желательно - где деньги лежат).
– Они ушли, – сказал Бенжамин.
Уперевшись руками в колени, Нильс пытался перевести дыхание.
Дворников, значит, нету, а квартир - завались.
Тяжело дыша, на полянку поднялся Пьер. Он удивленно разглядывал пустой стол. Три недоумевающих брата стояли на поляне. Три неровных дыхания в полной тишине.
Глава 3
Насчет квартир - начальству видней. Но, спрашивается, если дворников нет, - кто получает их зарплату? а если ее никому не выдают, где она - в своей целости, конечно, и сохранности - лежит? вообще, что ли, не начисляют?
22:00
Нильс изо всех сил швыряет урну своему брату. Пьер к этому не готов, и урна ударяется ему в грудь. Бенжамин тут же слышит, как что-то у Пьера в груди ломается. Наверное, ребро. Бенжамин всегда видел на три шага вперед, всегда предугадывал конфликты между членами семьи еще до того, как они разгорались. Он замечал малейшие признаки раздражения, такие тонкие, едва уловимые, и всегда знал, как начнется ссора и чем она закончится. Но сейчас все было иначе. До тех пор, пока в теле Пьера что-то не сломалось, Бенжамин ничего такого не чувствовал. До сих пор все было спокойно. Пьер лежит у кромки воды и щупает грудь. Нильс уже рядом:
И видел ли кто-нибудь, где-нибудь, когда-нибудь, хоть раз за последнюю четверть века простенькое такое объявление: \"требуется дворник\"?
– Как ты?
Ну как вы не понимаете? - мне говорят. Натурально, есть выплатная ведомость, в ней фамилии, против фамилий цифры, - но такие смешные (не фамилии, а цифры), что какой же дурак станет ради них пыль глотать?
Он наклоняется, чтобы помочь брату подняться. Он испуган.
Пыль, пыль, пыль, пыль от шагающих сапог.
Пьер бьет брата по ногам, и тот падает на каменистый берег. Пьер бросается на него, они катаются по берегу, колотят друг друга кулаками по лицу, груди, плечам. Они не останавливаются ни на секунду. Вся эта сцена кажется Бенжамину нереальной, как будто постановочной, они ведь разговаривают друг с другом, одновременно пытаясь друг друга убить.
Врач - станет. Библиотекарь. Учитель. Музейный экскурсовод. Журналист. Доцент какой-нибудь. Профессор. А среди дворников - дураков нет.
Хорошо. А депутаты? Хотя бы в этих самых муниципальных, прости, Господи, новообразованиях - десятки, страшно сказать, тысяч (!) микроорганизмов. И каждый домогается: ну дайте же мне поднять Россию с колен - доверьте какую ни на есть должность. Отчего бы на них, на патриотов таких беззаветных, подметалово не возложить? Самое то. У них и квартиры свои.
Бенжамин поднимает урну, которая валяется на берегу. Крышка с нее слетела, и часть праха высыпалась на землю. Остатки скелета серого цвета, уходящего в синеву, он просто подмечает это, пока поднимает урну и закрывает крышку: не так он представлял себе прах матери. Он держит урну обеими руками, немного отходит назад, встает прямо перед дерущимися братьями. Эта сцена завораживает его так же, как и раньше. Он видит яростную драку, чувствует неловкость. Неужели Пьер не мог выбрать другой день, чтобы избить своего брата до полусмерти? Он дрался с подросткового возраста. Воспоминания о школьных временах: Бенжамин идет по школьному двору и видит мальчишек, сгрудившихся, чтобы посмотреть на драку. Между куртками Бенжамин видит своего брата, склонившегося над кем-то. Он проходит мимо, не хочет видеть, как колотит кого-то его брат, бьет даже тогда, когда противник уже не двигается, кажется безжизненным. Пьер хорошо умеет драться, но здесь, на берегу, силы равны, потому что у него сломано ребро, и он едва может выпрямиться. Большинство ударов братьев попадают в воздух или мимо цели, некоторые блокируются. Но иногда атаки оказываются весьма успешными. Пьер попадает Нильсу в глаз, и Бенжамин видит, как струйка крови стекает по щеке на шею. Нильс скрутил Пьера, кажется, он пытается сломать ему шею. Он рвет Пьеру волосы, и когда наконец отпускает его, несколько прядок волос Пьера застревают у него между пальцами. Братья устали. На мгновение кажется, что сил продолжать у них не осталось. Они сидят у кромки воды в нескольких метрах друг от друга и переглядываются. А потом начинают снова. Драка длится долго, они хотят друг друга уничтожить и совсем не торопятся.
Но, по-видимому, поднимать с колен и вообще наводить Порядок по вертикали - приятней, чем прибирать горизонталь. Главное - плоды трудов гораздо быстрее созревают.
И все время говорят.
А комбинации какие изящные! Назначаем, например, вице-премьера полпредом, чтобы сделать губернатором. А губернатора повышаем до вице-премьера, чтобы понизить до полпреда... Красота! То есть Порядок. И у каждого начальника свой такой же пасьянс. И всегда сходится.
Нильс пытается пнуть брата, но промахивается и падает на землю. Пьер отступает и поднимает камень, изо всех сил бросает его в брата. Камень пролетает мимо, но Пьер поднимает еще один и снова бросает его, в этот раз камень попадает Нильсу в щеку. Снова кровь. Бенжамин осторожно поднимается по склону, сжимая в руках урну так сильно, что белеют пальцы. Он поворачивается и медленно идет к дому. Он заходит внутрь, идет в кухню, достает свой мобильный телефон. Набирает 112.
А лестницу - подметай, не подметай...
– Мои братья дерутся, – говорит он. – Боюсь, они поубивают друг друга.
Пока я сочинял эту колонку, там уже опять сделалось, извините, нехорошо. Сортир на моем Староневском и при райкомах-то был один, а теперь там и вовсе бутик.
– Вы можете вмешаться? – спрашивает женщина в трубке.
Но зато в городе Воронеже, пока я ее сочинял, сдули последнюю пылинку с нового президентского самолета. Стоил жуть $ миллионов. Потому что обустроен не как Россия. В нем, говорят, можно наводить Порядок прямо на лету. Высоко-высоко над уровнем мусора. Клокочущего вокруг нас, как океан.
– Нет.
– Почему? Вы ранены?
22/3/2004
– Нет, нет…
Свобода и жалость
– Тогда почему вы не можете вмешаться?
Сто тридцать лет со дня рождения Николая Александровича Бердяева, русского философа.
Бенжамин прижимает трубку к уху. Почему он не может вмешаться? Он смотрит в окно. Здесь повсюду он в детстве играл. Именно здесь, на этой земле, все когда-то началось, и здесь же все закончилось. Он не может вмешаться, потому что однажды именно здесь он застыл и с тех пор не может двигаться. Ему все еще девять, а там, внизу, дерутся взрослые мужчины – его братья, которые смогли жить дальше.
Того самого. Знаменитого на Западе настолько, что кое-кто даже читает его книги (переведены в двух десятках стран). А на родине известного тем, что по приказу правительства ее покинул: уплыл в сентябре 1922 года на так называемом \"философском пароходе\". (Кстати, на самом-то деле назывался пароход - \"Oberburgermeister Haken\".)
Он видит контуры двух человек, пытающихся убить друг друга. Не самый достойный финал, хотя и предсказуемый. А чем еще это все могло закончиться? Что еще может произойти, если приходится вернуться туда, откуда убегаешь всю свою жизнь? Сейчас братья дерутся по колено в воде. Бенжамин видит, как Пьер сбивает Нильса с ног так, что тот падает в воду. Нильс лежит, не встает, и Пьер ничего не делает, чтобы ему помочь.
Изгнание - признание. Кого попало не выдворяют. На пять советских лет пришелся пик русской славы Бердяева. Ему даже выписали было - как одному из двенадцати самых видных интеллигентов - спецпаек. И в ЧК допрашивал его Дзержинский лично. А закончив допрос, обратился к Менжинскому с такими словами:
Бенжамина поражает мысль: они оба погибнут там.
- Сейчас поздно, а у нас процветает бандитизм, нельзя ли отвезти г. Бердяева домой на автомобиле?
Он бросает телефон и бежит вниз. Он несется по каменным ступенькам, по тропинке к озеру, мышцы все помнят, даже на большой скорости ему удается обойти все препятствия, он огибает выступающий из земли корень, перескакивает через острый камень. Он бежит через свое детство. Он пробегает мимо того места, с которого родители обычно наблюдали за заходящим солнцем. Он проносится мимо леса, встающего стеной на востоке, мимо лодочного сарая. Он бежит. Когда он последний раз бегал? Не помнит. Свою взрослую жизнь он проживал словно на паузе, словно зажатый в скобки, а сейчас чувствует, как колотится в груди сердце, как его наполняет эйфория: он может, у него есть силы, но больше всего – он хочет. Он чувствует, что его что-то наконец волнует. И он перепрыгивает через маленький затон, где когда-то ловил головастиков, и бросается в воду. Он бросается к братьям, он готов вклиниться между ними, но видит, что это уже не нужно. Они перестали драться. Они стоят рядышком по пояс в воде в нескольких метрах от берега. Они смотрят друг на друга. У них одинаковые темные волосы, одинаковые каштанового цвета глаза. Они молчат. На озере тихо. Слышно только, как плачут три брата.
(\"Автомобиля не нашлось, но меня отвез с моими вещами солдат на мотоциклетке\".)
Они сидят на ступеньках, осматривая раны друг друга. Они не просят прощения, они просто не умеют этого делать, их никогда этому не учили. Они осторожно ощупывают друг друга, смазывают раны, прижимаются лбами друг к другу. Три брата заботятся друг о друге.
Забавно, что и при первом аресте, задолго до революции, жандармы вели себя исключительно корректно: обыскивали на цыпочках, арестовывали шепотом. Потому что Бердяевы - не только древний род, но и с большими заслугами перед престолом, со связями даже придворными: сплошь генералы, притом все, как один, георгиевские кавалеры; дед Н. А., герой сражения при Кульме, был атаманом войска Донского, и все такое. Мальчик должен был сделаться пажом, а после кавалергардом, - но увлекся марксизмом. Потом православием. Потом новым каким-то измом. И повсюду искал свободы уму. Две отсидки при царе, две - при Ленине; там ссылка, тут - высылка. Как заметил сам Н. А., - для философа это много.
В вязкой, влажной тишине летней ночи Бенжамин внезапно слышит звук приближающейся к ним через лес машины. Он смотрит на склон. Полицейский автомобиль медленно пробирается сквозь заросли по узкой дорожке к участку. Вот и загородный дом, одиноко стоящий дом, проглядывающий сквозь неплотные сумерки июньской ночи.
Важнейшие сочинения - \"Философия свободы\", \"Смысл творчества\", \"Философия неравенства\", \"О назначении человека\", \"Русская идея\". И еще много, все с названиями бесконечно заманчивыми. Очень хороши статьи о Достоевском - \"Ставрогин\" и \"Великий инквизитор\". Есть еще - мемуары, не мемуары, большой автопортрет - \"Самопознание\", труд последний. Кажется, над одной из его страниц Бердяев и умер. В марте 1948-го. За письменным столом, с пером, как говорится, в руке. У окна, выходящего в сад. В Кламаре, под Парижем.
Глава 4
Кто я такой, чтобы пересказывать философию, чью бы то ни было? Да и мало кто может. Мы не приучены думать об отвлеченных предметах - оттого и считаем их отвлеченными, эти предметы: такие, допустим, как личная участь каждого из нас в вечности. Для метафизики, как все равно для секса, в русском языке даже нет обыкновенных слов: какие-то газообразные (а в другом случае - наоборот, сверхплотные). Попросту сказать, не нужна она нам, - хотя в сущности это значит, что мы сами себе не нужны.
Столб дыма
Бердяев и написал еще в 1909-м:
Мама и папа пообедали в беседке. Папа собрал тарелки и стаканы. Мама взяла бутылку белого вина и аккуратно поставила ее в холодильник. Затем из туалета раздался звук спускаемой воды. Папа прополоскал горло и сплюнул в раковину. Затем оба тяжело поднялись по ступенькам. Бенжамин слышал, как хлопнула дверь в спальню, и все стихло.
\"С русской интеллигенцией в силу исторического ее положения случилось вот какого рода несчастье: любовь к уравнительной справедливости, к общественному добру, к народному благу парализовала любовь к истине, почти что уничтожила интерес к истине. А философия есть школа любви к истине, прежде всего к истине\".
Они называли это «сиестой». Ничего странного, объясняли они детям – в Испании так все делают. Хорошо вздремнуть часок после обеда, чтобы начать вечер свежими и отдохнувшими. Для Бенжамина это был долгий час безделья, за которым следовали очень странные полчаса, когда родители заходили в беседку и тихо сидели на пластмассовых стульях. В это время Бенжамин старался держаться подальше, чтобы дать им возможность спокойно проснуться, но потом все-таки подходил, и братья тоже стягивались сюда с разных сторон участка, потому что иногда после сиесты мама читала детям вслух. В хорошую погоду они усаживались на пледе в саду, а в дождь забирались на кухонную софу перед камином. Дети сидели тихо и слушали, как мама читает старых классиков, книги, которые, как она считала, они должны знать. В такие моменты существовал лишь мамин голос, больше ничего. Свободной рукой она поглаживала кого-нибудь из мальчиков по голове, и чем дольше она читала, тем ближе придвигались к ней сыновья, пока наконец не начинало казаться, что они все сидят в обнимку, и непонятно, где начинается один ребенок, а где заканчивается другой. Дочитав до конца главы, мама резко захлопывала книгу перед носом мальчиков, и все вскрикивали от неожиданности.
Если считать последнюю фразу автобиографичной, то про школу - неточно. Просьба также не путать любовь к истине с тягой к знанию. Это скорей предчувствие, что чего-то самого главного не узнать никогда, - и, значит, это главное - существует.
Бенжамин сидел на ступеньках. Он ждал. Он рассматривал свои угловатые загорелые ноги, укус комара на худенькой коленке, чувствовал запах обожженной солнцем кожи и «Салюбрюна», которым папа смазывал ожоги. Сердце забилось чаще, хотя он почти не двигался. Он не тосковал, нет, он чувствовал что-то, чего и сам не мог объяснить. Ему было грустно, и он сам не знал почему. Он посмотрел на спускающийся к озеру холм, на побелевшую выжженную солнцем траву. И почувствовал, как все вокруг него рушится. Казалось, что поляну накрыли стеклянной крышкой. Он смотрел на осу, кружившую над тарелкой с соусом, оставшейся на столе. Оса была тяжелой, двигалась неуверенно, с ней что-то было не так, крылышки двигались слишком медленно, все тяжелее и тяжелее, и вот она попала в соус и увязла в нем. Бенжамин следил за тем, как насекомое изо всех сил пытается выбраться, его движения становились реже, наконец оно замерло. Он прислушался к пению птиц, внезапно ему показалось, что они тоже чирикают медленнее, в половину обычной скорости. Затем все стихло. Бенжамина охватил страх. Остановилось время? Он пять раз хлопнул в ладоши, он всегда так делал, чтобы вернуться в сознание.
Но раз уж оно существует - не думать о нем невозможно.
– Эй! – закричал Бенжамин. Он вскочил, снова хлопнул в ладоши пять раз так сильно, что рукам стало больно.
А думать о том, чего знать не дано, нельзя иначе как сквозь мнимость, ограниченность и условность всего, что знаешь; усилием погружения в собственный ум на максимальную глубину; при этом предчувствие - истины - то есть поражения - то есть победы - становится все сильней, волнуя необыкновенно.
– Что ты делаешь?
\"Однажды, на пороге отрочества и юности, я был потрясен мыслью: пусть я не знаю смысла жизни, но искание смысла уже дает смысл жизни, и я посвящу свою жизнь этому исканию смысла. Это был настоящий внутренний переворот, изменивший всю мою жизнь\".
Чуть ниже, у озера, стоял Пьер и смотрел на него.
Странный был мальчик. Играл в куклы и читал Шопенгауэра. Любимую куклу - в офицерском мундире - звал Андреем Болконским, соответственно и обходился: как с абсолютно реальным (в отличие от товарищей по кадетскому корпусу) существом. Кузине в альбом вписывал цитаты из Гегелевой \"Феноменологии духа\".
– Ничего, – ответил Бенжамин.
И на всю жизнь остался таким, как будто Толстой и Достоевский его сочинили, - самым симпатичным персонажем русской жизни - вечным Подростком. Это, если помните, такое состояние, когда теория терзает, как тревога; когда \"за разговором или спором по какому-нибудь вопросу я склонен видеть решение судеб вселенной и моей собственной судьбы\". Когда основной внутренний конфликт - между свободой и жалостью.
– Пойдем рыбу ловить!
– Ага.
Бенжамин вошел в дом и надел стоявшие в коридоре сапоги. Потом обошел вокруг дома и взял удочку, прислоненную к стене.
\"Ничего нельзя любить, кроме вечности, и нельзя любить никакой любовью, кроме вечной любви\". \"Я не делаю себе никаких иллюзий о действительности, но считаю действительность в значительной степени иллюзорной\". \"Жизнь эротическая, за вычетом отдельных мгновений, - самая печальная сторона человеческой жизни\". \"Бог никакой власти не имеет, Он имеет меньше власти, чем полицейский... Потому что на Него не может быть перенесено такое низменное начало, как власть\".
– Я знаю, где взять червяков, – сказал Пьер.
Они пошли за сарай, земля там была влажной. Всего два удара лопатой, и перед ними полная яма червей. Братья вытащили их из земли и сложили в банку, червяки не двигались и совсем не сопротивлялись внезапному плену. Пьер тряс и переворачивал банку, чтобы оживить червяков, но те явно спокойно восприняли грядущую смерть – даже когда Бенжамин насадил их на крючок, они абсолютно не протестовали, просто бессильно повисли на кусочке стали.
Так изо дня в день он записывал скороговорку своего ума. Признавался, что внутренний голос ему диктует.
Они немного поспорили о том, кто будет держать удочку. Красно-белый поплавок был хорошо заметен на черной воде; правда, иногда он исчезал в солнечной дорожке на озере. К воде подошли сестрички Ларссон, три местные курочки, они пришли вместе, но каждая была занята своим делом. Курочки сосредоточенно клевали землю, тихонько кудахча. Бенжамину всегда становилось не по себе, когда они приближались, ведь в их поведении совершенно не было логики. Он напрягся; могло произойти все, что угодно, как на рынке, когда к тебе внезапно пристает пьяница. Отец говорил, что одна из куриц слепая, она может разозлиться в любой момент, решив, что ей что-то угрожает. Бенжамин часто вглядывался в пустые глаза куриц, но так и не смог вычислить слепуху. А может, слепые все три? Когда они взволнованно бегали по участку, казалось именно так. Несколько лет назад именно папа купил куриц, чтобы наконец осуществить свою мечту о свежих яйцах на завтрак. Папа кормил их, бросал им корм и кричал – пот-пот-пот, а по вечерам загонял их в сарай, он колотил половником по кастрюле, и этот звук эхом раздавался по всему участку. Каждое утро Пьер должен был ходить в курятник к сестричкам Ларссон и собирать яйца, он бежал по дорожке обратно к дому с корзинкой в руках, а папа торопился поставить на огонь кастрюлю с водой. Это была их традиция, Пьера и папы, и Бенжамину тоже становилось приятно, спокойно, можно было выдохнуть.
Куры прекратили клевать землю и уставились пустыми глазами на стоявших у воды мальчиков. Бенжамин припугнул их, сестры Ларссон вскинулись и, глухо кудахча, отправились дальше, не поднимая глаз от земли. Скоро они совсем исчезли.