Но Кира не ответила.

– Ты рассказала им, что было у Эдди?

Ничего.

– Про то, как вы пекли пироги и все остальное?

Через какое-то время Кира кивнула.

– И они сказали, что в этом нет ничего такого, да? Печь пироги и все такое?

Ничего.

– Что еще ты им рассказала? Про то, как ты туда ходила? О чем еще они тебя спрашивали? Что они говорили?

Ничего.

– Черт, Кира, я пытаюсь понять, все ли нормально, я не хочу, чтобы они расстраивали тебя, мне нужно знать, что все прошло хорошо.

– Все прошло хорошо.

Натали сдалась.

А теперь она поглаживала тонкие светлые волосы Киры, легкие, как пушинки от одуванчиков, убирая их ей за уши. Веки Киры медленно опустились, но потом распахнулись снова.

– Ты бы мне рассказала, правда?

– О чем?

– О чем угодно. Если бы что-то случилось.

Кира нахмурилась.

– Эдди не?…

Кира тут же закрыла глаза.

Натали подождала. Ничего.

Глаза Киры оставались закрытыми.

Натали спустилась и включила чайник, зажгла сигарету и села за столешницу. Где-то на улице залаяла собака. Она хотела бы сейчас быть в другом месте. Может, они могли бы. Она могла бы устроиться на работу в колл-центре в любом другом городе, или вернуться туда, откуда родом, или даже попытать счастья в Лондоне. Теперь каждый день, просыпаясь, она чувствовала себя плохо, паршиво. Как старуха. А ей было всего двадцать шесть. Она не заслужила провести остаток жизни по соседству с детоубийцей. Никто не заслужил.

На секунду ей показалось, что она слышала шум наверху, но, когда она вышла в коридор, было тихо. От скуки Натали включила круглосуточное радио и полчаса слушала звонки в студию от грустных людей, которым было необходимо поболтать с незнакомцами о том, как им грустно, в три часа ночи.



Когда Кира услышала тихие голоса из радио, она вернулась на свой пост у окна. Дом Эдди был освещен уличными фонарями. Выглядел он печально.

Они спрашивали ее, что она думает о доме Эдди. Когда она сказала им, что ей больше нравится там, чем в собственном доме, и быть с Эдди ей нравится больше, чем со своей матерью, они странно на нее посмотрели. Спросили ее почему, и уверена ли она, и имеет ли она в виду именно это, и не попросила ли ее сказать это Эдди – что показалось Кире вообще самым глупым вопросом на свете. Они попросили ее рассказать, что Эдди говорила, и брала ли она ее с собой кататься на машине, или в бассейн, или в магазин, или за город, и бывал ли у Эдди дома кто-нибудь из друзей Киры – может, они готовили или еще что-то делали вместе или по отдельности.

Вопросы. Все – об Эдди. Странные вопросы, грубые вопросы, глупые вопросы. Но если на их вопросы она отвечала, то они на ее – нет, не до конца. Она хотела знать, куда Эдди делась, и знает ли она о том, что какие-то люди свободно заходят и выходят из ее дома, и когда она вернется, и может ли она с ней увидеться, но они не ответили ни на один из ее вопросов. Ни на один.

Двадцать восемь

– Почему ты плакала, Эдвина?

– Эдди. Сколько можно вам говорить.

– Эдди.

– Так вы знаете, почему это с вами могло произойти?

Не говори ничего. Как в полиции. Не говори ничего.

– Просто вы мне не кажетесь человеком, который легко может расплакаться.

Ничего.

– Вы не помните, вы много плакали в детстве?

Понеслось. Она знала, что сейчас будет. Абсолютно точно. Твое детство. Это все, о чем им было интересно спрашивать, именно его во всем винили и туда хотели залезть. Ладно, без проблем. Рассказывать нечего. А даже если бы и было что, то нужно молчать.

Комната была небольшая. Красный стул в твидовой обивке. Довольно удобный. Докторша сидела напротив нее в точно таком же с блокнотом в руках. Она ожидала, что врач будет сидеть за столом. И лучше бы было так, на самом деле. А еще она была женщиной. Доктора всегда мужчины. Должны быть. Как медсестры – всегда женщины. Только не в этот раз. Это была женщина. Молодая. Слишком молодая. Как она может быть такой молодой и работать здесь? Короткие, темные, блестящие волосы. Дизайнерские очки. Овальная оправа. Голубая футболка. Синяя джинсовая юбка. Бледно-голубые ботинки без каблуков. Обручальное кольцо. Еще одно кольцо с закрученной верхушкой, в которой блестел крошечный бриллиант и отражал лучики света. Ожерелье с большими бусинами. Улыбка. Она смотрела прямо на нее. И улыбалась.

Не говори ничего. Ни полиции, ни тюремщикам, ни мозгоправу. Ничего.

– Почему люди вообще плачут?

Казалось, что она действительно хочет знать. И спрашивает ее. Почему люди плачут?

Она думала об этом. Почему? У тебя умирает собака. Сбегает кот. Ты прищемляешь палец дверью машины. Она моргнула, вспомнив ту боль, от которой ей стало плохо до тошноты.

– Что? Вы что-то вспомнили?

– Да, как защемила палец дверью в машине. Жуть.

– О, да, со мной такое тоже один раз было. Это агония. Хуже, чем схватки.

– Про это я ничего не знаю.

– Это, и еще когда тебе попадают хоккейной клюшкой по носу.

– О…

– Было и такое.

Эдди представила. У нее заслезились глаза.

– Это одна причина.

– Что?

– Причина для слез. Боль.

Проклятье. Они разговаривали, как нормальные люди, обычный разговор, и она много чего сказала.

Не говори ничего.

На подоконнике стояла пара комнатных растений, и они выглядели заброшенными. На них скопилась пыль. Внизу были желтые листочки, которые никто не потрудился оторвать. Одно из них явно нужно было подрезать. Ее такое выводило из себя. Почему не завести пластиковое растение, если ты не можешь ухаживать за настоящим?

На полу, рядом со стулом докторши, лежала ее сумка, прислоненная к строгому черному кейсу. На сумке была напечатана фотография. Скарлетт и Рэтт из фильма. Она смотрела его раз десять. Ожерелье Скарлетт украшали стразы, и ими же была усыпана рубашка Рэтта. У нее как-то не укладывалось в голове, что у мозгоправа может быть такая сумка. Она не могла оторвать от нее взгляд. Скарлетт и Рэтт.

У Эдди не было сумок, она пользовалась карманами или таскала вещи в пакетах.

– Я думаю, вы заплакали, потому что что-то вспомнили.

– Нет.

– Ладно.

Эдди ждала. Теперь докторша должна была пойти по списку. Вы заплакали, потому что вспомнили что-то из своего детства. Свою мать. Своего отца. Кто-то бил вас, кто-то кричал на вас, кто-то заталкивал вас в темный подвал и запирал дверь, кто-то говорил, что от вас воняет. Или еще что-то.

Она ждала.

Но доктор Горли сидела молча и смотрела на Эдди. Потом снова взглянула в свой блокнот. Потом снова на Эдди. Но не нервно, без раздражения. Просто так. Как на обычного пациента. Спокойно. Терпеливо.

Не говори ничего.

Она знала, почему заплакала, и была зла на себя, но ничего не могла с этим поделать. Слезы просто потекли сами собой. Полицейский со светлыми волосами смотрел не нее, задавал вопросы, и все смотрел, говорил одно, другое. А потом в ее голове появилась картинка, а вместе с ней – четкое и мгновенное осознание того, что теперь случится. И чего теперь никогда не случится.

Она увидела себя в фургоне вместе с Кирой. Они спустились по лесенке, крепко заперли за собой дверь, а потом пошли гулять туда, где было видно море. К пляжу, на котором они проведут весь день. Кира несла ведерко и совок, а Эдди – мячик и пакет с едой для пикника. Но напитки и мороженое они купят внизу. Было солнечно. Было тепло. Они слышали голоса других детей, люди на пляже что-то кричали, окликали друг друга и смеялись. Кира скакала рядом, держа Эдди за руку и нетерпеливо поглядывая то на нее, то перед собой. Эта неделя, эти выходные должны были стать самыми лучшими и для Киры, и для Эдди. В сознании Эдди они находились в прозрачном радужном пузыре, и этот пузырь существовал совершенно отдельно, парил где-то очень далеко от всего остального. Всего.

И теперь ни с того ни с сего он лопнул. Она посмотрела на кабинет вокруг себя. Посмотрела на полицейских. Посмотрела на свои руки. И пузырь лопнул, и она осознала правду, что эти выходные никогда не настанут, и она больше никогда не увидит Киру. Неважно, что Эдди скажет или не скажет, неважно, что еще случится. Пузырь лопнул.

Ее глаза наполнились слезами.

– Что такое? – сказала доктор Горли. У нее был мягкий голос – такой милый, приятный голос! Она хотела знать, потому что ей было не все равно, и потому что она хотела помочь. Потому что она друг, а не потому, что она мозгоправ и хочет изучить ее, поковыряться, а потом доложить, нет…

Черт.

Слезы начали стекать по щекам Эдди.

Двадцать девять

Даги Милап был добрым человеком. Взять хотя бы эти выходные. В четверг он пришел домой и сообщил, что у него есть билеты на поезд, бронь в гостинице и план на целую поездку специально для нее. И это не был ее или его день рождения, и не какая-то годовщина.

– Тебе не помешает немного отдохнуть, – сказал он. – И ты любишь Девон.

И вот они уже прогуливались по набережной и собирались занять одну из скамеек под солнцем. День был яркий и ветреный. В любом случае у нее сегодня не было смены, а Даги вычел один день из своего отпуска; поезд уехал в половине второго, а сейчас была половина шестого, и у них впереди было еще два полных дня.

– Если мы присядем здесь, я смогу принести нам чая из той палатки. Ты пока устраивайся.

Эйлин поняла, что он добрый, в первый же вечер знакомства, когда Норин и Кен Кавана вытащили ее в боулинг. По ее мнению, боулинг был развлечением для пожилых дам в белых панамках, и она не думала, что ей там понравится. Но они не приняли отказа. К ее дому просто подъехала машина, и у дверей встал Кен, так что вариантов не было.

Она оказалась права насчет боулинга. Может, от игры еще можно получать удовольствие, но смотреть на это было словно наблюдать за сохнущей краской, и она зареклась еще когда-нибудь в жизни сюда ходить. Но с появлением Даги все изменилось.

Эйлин четыре года как была вдовой, и к тому времени, как Клифф Слайтхолм умер, они уже мало что могли сказать друг другу, а это и означало приход старости, как думала Эйлин. Она никогда не представляла себе жизни без него и была потрясена, насколько опустел дом после его ухода и насколько само собой разумеющимися были для нее его присутствие и его компания. Может, им особо нечего было сказать друг другу, но это было не одиночество. Через три месяца она начала работать кассиром, отчасти потому, что оставленных ей денег оказалось меньше, чем она рассчитывала, отчасти потому, что она не могла дни и ночи напролет сидеть дома в одиночестве. Благодаря этому она как будто снова вернулась в большой мир – подружилась с Норин и еще с парой человек. Но когда она возвращалась домой, она снова оказывалась одна.

Даги Милап был добрым. В боулинге она не знала никого, кроме Кена и Норин, а он принес ей чашку чая и занял для нее место на скамейке в передней части павильона. Он спрашивал о ней и то, что она решилась ему рассказать, выслушал с большим вниманием – так всегда слушают действительно добрые люди. Его собственная жена сбежала от него с кем-то в прошлом году. «Это разбило мне сердце, – сказал он, – я даже предположить не мог».

Но у него были его мальчики. Они оба были женаты, с парой детишек, и оба жили в том же городе.

– Кэмпбелл и Мэри приглашают меня на обед через воскресенье, – сказал он спустя несколько недель после того, как они стали встречаться и ходить на свидания. Это было в один из дней, когда они решили поехать за город. – Почему бы тебе не пойти со мной в следующий раз?

– Не глупи.

– Почему?

Он выглядел обиженным. Эйлин почувствовала укол вины.

– Я к тому, что они хотят видеть тебя. Они меня не знают, зачем я им? Естественно, я им там не нужна.

– Нужна. Мари сама сказала мне по телефону, чтобы я приводил свою подругу. Она бы не сказала это просто так, она обсудила это с Кэмпбеллом.

– Откуда они обо мне знают?

– Эм, ну потому что я им сказал, откуда же еще?

И она пошла. Было тяжело ровно до того момента, как Мэри с улыбкой открыла перед ними дверь, а потом все было хорошо. Даже очень хорошо. В следующее воскресенье уже Кит и его филиппинская жена Ли организовывали воскресный обед – на этот раз барбекю, и хозяйничал тут Кит, потому что не верил, что женщина может приготовить мясо правильно.

Выйти замуж за Даги значило выйти замуж за его семью. Во время свадьбы именно они были в центре внимания – сыновья, невестки, внуки – весь зал регистрации был забит ими под завязку.

Эйлин плакала от счастья, от доброты Даги и от того, что бежала от одиночества в большую семью. А еще потому, что ни Джэн, ни Винни там не было.

– Как это ты снова выходишь замуж, о чем ты вообще говоришь, мама? – говорила Джэн, все сильнее и сильнее повышая голос. – О чем ты вообще думаешь? А что насчет нас? Ты не можешь просто выйти замуж за какого-то странного человека.

Эйлин рассказала ей о Даги все в длинном пятистраничном письме, и Винни отправила такое же. Еще она посылала фотографии целыми стопками – с Даги, мальчиками, детьми, собаками, фургоном Мари и Кэмпбелла.

– Он не какой-то странный человек. Я все вам о нем рассказала.

– Я не понимаю, с чего тебе вдруг пришло в голову снова выходить замуж в твоем возрасте?

– Я нашла человека, который позаботится обо мне и составит мне компанию, когда я состарюсь, – сказала она. – Чтобы вам не пришлось.

Это заставило Джэн замолчать. Но на свадьбе ее не было.

– Слишком уж далеко туда ехать.

– Есть поезда. Ты даже можешь долететь из Абердина. Я оплачу цену билетов, чтобы ты приехала.

Она решила, что это сработало. Джэн согласилась. Эйлин выслала деньги. Только в последнюю минуту один из детей внезапно с чем-то слег, и Джэн не смогла его оставить.

– Я не верю ей, – сказала она Даги. – Я не думаю, что Марк вообще заболел. Она просто не хочет приезжать. Не собиралась с самого начала.

При этом деньги на билеты Джэн оставила себе.

Если одну свою дочь она хотя бы надеялась увидеть на своей свадьбе, то насчет другой знала точно – Винни не приедет. Особенно после письма.

На открытке были нарисованы примулы, и Винни подписала ее очень убористым почерком. Она сообщала, что слишком занята «разъездами» по своей работе «торговым представителем». Эйлин понятия не имела, чем занимается Винни. Она не могла понять, что сделала не так – не сейчас, когда решила выйти замуж за Даги, а тогда, в прошлом, в их детстве. Ей просто ничего не приходило в голову. Клифф гордился Винни. Он учил ее быть жесткой, но сестры сражались друг с другом каждый день: с момента рождения Винни до того, как Джэн ушла из дома жить с Нилом. Они сражались за внимание, за любовь, за карманные деньги, за комнату побольше, за первый кусок пирога и последнюю конфету в упаковке. Их дом был полем битвы в течение двадцати двух лет, и, когда они обе уехали, с разницей в несколько месяцев, Эйлин почувствовала, что долгая, затяжная война окончена. Но Клиффу это не понравилось. Клифф больше не считал нужным что-либо говорить после того, как Винни уехала.



Эйлин сидела на солнце, подняв воротник плаща, чтобы спрятаться от свежего бриза, и смотрела на искрящееся море, набегающее гладкими сливочными волнами на песок. Ей вспомнилось стихотворение со школьных времен: «Они плывут на хрустящем блинчике/ Из желтой пены прилива».

Чайки качались на сверкающей под солнцем воде.

– А вот это для тебя – сладкий и горячий.

Никто, кроме Даги Милапа, не выпросил бы у них целый поднос с чаем, причем не в бумажных стаканах, а в настоящих фарфоровых чашках с блюдцами и куском домашнего фруктового пирога на тарелочке.

Эйлин посмотрела на него. Он аккуратно поставил все это на скамейку рядом с ней.

– Что я такого сделала, чтобы заслужить тебя? – спросила она. И это действительно был для нее вопрос.

– Подвинься. – Он откинулся на спинку скамейки и вздохнул. – Замечательно, – сказал он, глядя на море. – Правда ведь, замечательно? Рада, что приехала?

Они вместе смотрели на чаек, болтавшихся на волнах. Да, подумала она, вот так проходят долгие, долгие годы, и ты думаешь, что такие уж тебе выпали по жизни карты, и тебе с ними играть. Но потом все переворачивается с ног на голову, а что ты, собственно, сделал, чтобы это заслужить? Она не заслуживала Даги.

– Я просто хочу…

Он опустил свою чашку чая. Он все понял по ее тону.

– Должно пройти время, – сказал он, как обычно.

– Но сколько времени? Если бы они хотя бы попытались, приехали увидеть меня, тогда все было бы нормально.

Наверное, он уже устал – постоянно подбадривать ее, заставлять ее посмотреть на вещи с точки зрения девочек, увидеть в этом позитивную сторону, подождать еще немного.

– Чем ты хочешь заняться завтра? Поехать куда-нибудь или здесь остаться?

– Ты…

– Нет, – сказала Эйлин, – ты. Ты всегда предлагаешь мне выбирать, теперь твоя очередь.

Он повернул голову и посмотрел на побережье. А потом он сказал тоном маленького мальчика, который выпрашивает угощение и боится, что ему не дадут:

– Тогда я тебе вот что скажу…

– Что?

– Я бы многое отдал, чтобы покататься на лодке.

Тридцать

Птица за окном издавала противные раздражающие звуки – она не пела, а просто монотонно и пронзительно кричала. Таких птиц Серрэйлер раньше не слышал.

Он проснулся в полном недоумении от того, что рядом с ним делает чье-то тело и почему у него так надрывается телефон. Гостиничный будильник с радио показывал семь двадцать.

– Серрэйлер.

– Босс? Я был не уверен, в какое время вас можно будить…

Саймон сел. Диана зашевелилась и перевернулась.

– Все нормально. Что такое, Натан?

– Я знаю, что вы в отпуске. Но мы взяли ее. Она загнана в угол.

Саймон присвистнул.

– Криминалисты?

– Да. Сообщили мне вчера поздно вечером, я пытался до вас дозвониться…

– Что у нас есть?

– Дэвид Ангус.

– О господи.

– Два волоса.

– В доме?

– Нет, в машине. В багажнике.

Саймон прогнал образ, который возник у него в голове.

– Это все?

– Нет. Есть еще кое-что… Ноготь… Не Дэвид, не Скотт, не девочка… Они пока не нашли совпадений.

– Значит, еще один ребенок?

– Похоже на то.

– Боже. О боже. Кто-нибудь уже ходил к Мэрилин Ангус?

– Пока нет.

– Вот и не надо. Это моя задача.

– Босс.

– Я буду там через пару часов. Пусть никто другой за это не берется и не едет туда, понятно?

– Так точно.

Саймон резко развернулся и опустил голову между коленей. Это были потрясающие новости. Это было именно то, чего они хотели. Это было то, ради чего все они работали и о чем молились. Эдди Слайтхолм прижали. Все остальное разрешится само собой, это теперь просто вопрос времени. Неважно, сколько их было.

Но еще это значило, что последняя искорка надежды теперь погасла. Для Мэрилин Ангус, для других родителей – одному богу известно, скольких еще, для всех в этой стране, кто ждал и молился, безнадежно и все же с надеждой, что каким-то невероятным чудом, где-нибудь и как-нибудь, Дэвида Ангуса и другого ребенка – или детей – найдут живыми.

У него в горле пересохло.

– Дорогой? – Диана протянула руку и потрепала его по плечу.

Он не ответил и через пару секунд сбросил одеяло.

– Мне нужно возвращаться в Лаффертон.

– Но почему? Ты же в отпуске на неделю.

– Это был мой сержант. – Он пошел в ванную, запер дверь и громко включил душ.

Через десять минут он оделся, вытер насухо волосы и начал складывать свои вещи в дорожную сумку.

Диана сидела на краю кровати.

– Ты сегодня вернешься в Лондон?

– Сомневаюсь.

– Завтра? Как много времени это займет?

Он пожал плечами, укладывая фотоаппарат в боковой карман.

– Я могу поехать с тобой?

– Нет… извини, но нет, может, я пробуду там не так долго.

– Значит…

– Скорее всего, мне надо будет снова поехать в Йоркшир.

– Это по поводу той женщины, про которую писали в газетах? С маленькой девочкой в багажнике?

– Не торопись, закажи завтрак, отдыхай.

– Когда я тебя увижу?

Он не хотел смотреть на нее, потому что ему было стыдно за себя и потому что он был зол, зол на нее. Зол. Она протянула к нему руки. Он взглянул на них, но не коснулся ее.

– Я поняла, – сказала Диана.

– Так бывает. И ты уже давно это знаешь.

Она не ответила.

– Так устроена работа в полиции.

– Нет. Так устроен ты.

Он взял свою сумку и вышел.

* * *

Он выехал из Лондона и уже был на трассе, когда впервые позволил себе задуматься о том, что произошло. О чем он думал? Зачем он пригласил Диану на ужин? И, самое главное, почему он с такой ленивой легкостью поддался искушению пригласить ее к себе в отель и в постель? Именно так когда-то все и происходило, и он пытался освободиться от этого. Он проклинал себя и в сотый раз обещал себе так не делать, все набирая и набирая скорость. А потом он отодвинул Диану и все произошедшее в Лондоне на задворки своего сознания и начал думать об Эдвине Слайтхолм.

После часа пути ему пришлось остановиться на заправке, и он отправился в кафе за свежими газетами и кофе. Он уже изнывал в очереди за ним, когда у него зазвонил телефон.

– Дорогой?

– Извини, я могу тебе перезвонить?

– Я просто хотела услышать твой голос. Так жаль, что ты не смог остаться.

Лавируя по узким проходам между столиками со своей кружкой, Саймон уронил телефон, и он отлетел в сторону. Когда он поднял его и уселся, на линии уже никого не было.

Он позвонил в участок, уточнил, не появилось ли у Натана каких-нибудь новостей, и сказал, что его не будет на телефоне, пока он не вернется.

– Могу вас понять, босс, вы сейчас должны быть в отпуске.

– Я хочу подумать. Вряд ли выяснится что-нибудь, что не сможет подождать.

В газетах не оказалось ничего нового. Это было хорошо. Он пробежался по другим новостям и допил свой кофе. Вернувшись в машину, он сделал звонок в уголовный розыск Йоркшира, но Джима Чапмэна не было на месте.

Теперь его голова была полностью забита этим делом. Вот все и разрешилось. У них была убийца и улики, по которым ее можно было обвинить как минимум в двух преступлениях. Он должен был быть доволен, но никакого удовольствия все это ему совсем не доставляло, только мрачное удовлетворение от того, что маленькая темноволосая женщина, которую он преследовал на скалистой тропе и удерживал на отвесном морском обрыве, сядет в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. Но он хотел большего. Ему нужно было понять почему. Что она была за человек, что двигало ею в этой жизни? «Психопатка» – вот каким словом ее окрестят, но Эдди Слайтхолм не казалась ему такой. Саймон видел сумасшедших, и ему было их жаль, но он не мог соотнести себя с ними ни на одном уровне, понятном и им, и ему. «Психопатка» – это было самое простое объяснение, и явно неверное. Но что же было здорового в такой женщине, как Эдди?

Он пытался решить эту загадку, крутил ее так и эдак у себя в голове большую часть дороги домой. Он сконцентрировался на ней. Так он мог избежать мыслей о Диане.



Кабинет уголовного розыска гудел, когда он вошел туда в поисках Натана. Атмосфера изменилась. Чувствовалось всеобщее облегчение. У них был результат.

– Натана нет?

– Да, шеф, Инспектор взял его на операцию в Старли… Какой-то чудик развешивает объявления с угрозами.

– Объявления?

– Да, на остановках, на витринах… Довольно агрессивные. А вы разве не в отпуске на этой неделе, шеф?

– Вы меня не видели.

Он пошел в свой кабинет. Казалось, что команда была сосредоточена на новых делах, что они стали двигаться дальше. А чего он ожидал? Зачем он вообще вернулся?

Он сел за свой стол и просмотрел отчеты криминалистов, а потом несколько минут просто смотрел в окно. Лица убитых детей с постеров, висевших когда-то на каждом углу, горели в его мозгу. Маленькие тела, маленькие жизни, стертые с лица земли ради удовлетворения потребностей одной женщины, которая выглядела совершенно нормально, разговаривала так же, как и все остальные, никак не выделялась из толпы; женщины, которая жила в аккуратном домике и у которой были соседи, в том числе маленькая девочка, любившая к ней заходить и проводить с ней время. Ему доводилось встречать психопатов-убийц довольно часто, и он знал, что где-то в глубине души они не приравнивали себя к другим человеческим существам, были чужды людям в силу природы своих желаний и отсутствия любых тормозящих факторов при их осуществлении, в силу своей сосредоточенности на себе и поглощенности собой, своего извращенного коварства и жестокости, в силу отсутствия самосознания, эмоций, эмпатии, воображения. Но такие Эдди Слайтхолм не были сумасшедшими – не в том смысле, что они не могли функционировать, не могли выполнять работу, спать, есть, водить машину, разговаривать с людьми в магазинах или автобусах. Голоса не приказывали им, что делать, и у них не случалось безумных приступов, во время которых они вели бы себя так, как обычно, по мнению людей, ведут себя психи – не бегали с криками в голом виде по улице, не пели и не плясали, как дурачки, с потерянным взглядом и жутким калейдоскопом страхов в голове.

Холодная, расчетливая, бесчувственная. Эдди Слайтхолм была такой, и даже больше, но, по мнению старшего инспектора, вовсе не безумной и не лишенной способности реагировать. Он знал, что психиатрическое освидетельствование будет обязательно, и кто бы его ни проводил, его не удастся одурачить, какие бы уловки Слайтхолм ни пыталась использовать.

Он крутанулся в кресле. Ему нужно было пойти к Мэрилин Ангус. Ему нужно было пойти в этот дом сейчас, чтобы мать Дэвида услышала новости от него, лично, глядя ему в глаза.

У него зазвонил телефон. Он его проигнорировал. По дороге к машине у него зазвонил и мобильный. Он не стал доставать его из кармана.



Уже через час он выехал из Лаффертона и направился за город. Он шел к Мэрилин Ангус, готовясь снова увидеть ее неприкрытое горе и безутешные слезы, как было в те дни и недели, которые последовали сразу за исчезновением Дэвида, а потом и самоубийством ее мужа. Но вместо этого она вела себя сдержанно и спокойно, ее настроение было нейтральным, как будто она в качестве адвоката получила какие-то новости об одном из своих клиентов. Она была хорошо и опрятно одета, накрашена, и, когда он заканчивал рассказывать ей новости о ее сыне, у него появилось чувство, что это она пытается подбодрить его, а не наоборот. Во всяком случае, она поблагодарила его, сказала ему, как ей жаль, что именно ему пришлось приносить ей эти новости, и что она не так из-за них расстроена, как он, наверное, ожидал, просто потому что в душе уже смирилась с тем, что Дэвид давно мертв. «Я знала, что что-то обнаружится, – сказала она, – какое-то подтверждение. Но мне оно уже не нужно. Оно нужно суду. Вот и все».

Саймон чувствовал, что между ними не было контакта. Мэрилин выстроила невидимую, непроницаемую стену вокруг себя, словно покрылась твердым панцирем. Он подумал, что теперь эта стена никуда не денется до конца ее жизни. Может быть, ее дочери Люси было дозволено заходить за нее. Возможно, и нет.

С одной стороны, она сделала эту встречу проще для него – гораздо проще, чем тогда, в первые дни после пропажи Дэвида, когда она даже не пыталась сдерживать свои яростные, отчаянные порывы скорби. Он задумался, что она будет делать теперь, останется ли в Лаффертоне, в этом же доме, на той же работе, или изменит все, может, уедет за границу, станет другим человеком?

Ему в голову пришла строчка: «Верни вчерашний день – итыснимвместе…» [10]

У людей неверное представление о полицейских, подумал Саймон. Все считают, что они никак не могут, не имеют права позволять работе слишком сильно на себя влиять, не могут принимать все слишком близко к сердцу и быть чересчур открытыми и уязвимыми для того, что они видят, слышат и делают. Большую часть времени так и было, но только потому, что обычно это была рутинная работа, которая не могла особо никого задеть. Но потом появляется дело Дэвида Ангуса, и, как бы ты ни был опытен и профессионален, ты рассыпаешься на тысячу кусочков, и раны потом заживают очень медленно. Он знал, как тяжело его команда все это переживала, и для него самого восторг от ареста был омрачен скорбью и горечью. Когда это все закончится, даже спустя годы, именно эта горечь будет оставаться у них в подкорке, а не триумф от поимки убийцы.

Он припарковался перед загородным домом своей сестры. Кэт пока еще не работала на полную ставку, и он надеялся застать ее – может, позвать ее на обед в паб. Но на подъездной дороге машин не было, окна были зашторены, а двери заперты. Он обошел дом и облокотился на ворота загона. Серый пони ненадолго отвлекся от корма, но не двинулся ему навстречу. Куры что-то клевали в траве у него под ногами. Было очень тихо. Его угрожало накрыть мрачное, депрессивное настроение, как будто темное облако парило на краю ясного голубого неба. Он был в отпуске. Участок прекрасно жил своей жизнью без него. Как и его семья. Он глупо повел себя с Дианой. Перспектива увидеться с ней наедине была пугающей.

Саймон понимал, что заставляло людей исчезать, садиться на самолет или лайнер и просто уезжать куда глаза глядят, не оставляя следов. Он мог бы сделать это прямо сейчас. Африка. Он всегда хотел поехать в Африку.

Он покачал головой, чтобы привести мысли в порядок. Обязательства, которые лежали на нем, были более чем реальные, и сознательность у него была развита гораздо сильнее, чем его сестра могла предположить.

Он попрощался с пони и красно-коричневыми курицами и выехал на дорогу, которая вела в Галлам Хауз, к его родителям. Если кто-то и будет рад пообедать в пабе, а особенно в его компании, так это его мать.

Полчаса спустя он уже ехал по шоссе обратно в Лондон. В Галлам Хаузе тоже никого не оказалось. Саймон перебирал радиостанции в поисках музыки, юмористической передачи или хотя бы хороших новостей.

Тридцать один

В половине восьмого Линси Уильямс уложила свое снаряжение в спортивную сумку, замотала салат с лососем в пищевую пленку, написала записку: «Мэтт, еда в холодильнике, целую» – и вышла из дома. Мэтт бегал по освещенному прожекторами полю для мини-футбола с мальчиками, которых тренировал после школы.

Идя по Сейнт-Люк-роуд, она задумалась, почему некоторые пары испытывают такие непреодолимые сложности с тем, чтобы жить вместе и сохранять друг другу верность, но при этом иметь собственную жизнь. Для нее и Мэтта это не было проблемой. Кто бы что ни говорил, но школьные каникулы довольно длинные, и она выстраивала свой график относительно работы Мэтта так, что у них была возможность как минимум три раза в год ездить вместе в отпуск, чтобы лазить по скалам, нырять с аквалангом и кататься на лыжах, при этом имея возможность потратить целую неделю на ничегонеделанье на солнечном пляже. Во время учебного года Мэтт от звонка до звонка проводил в школе, а потом вел дополнительные занятия в качестве тренера и ездил то туда, то сюда на матчи и тренировки. Линси впихивала максимум своих рабочих проектов именно в учебный год, благо она имела такую возможность. Пять лет назад она купила первую недвижимость – старый полуразрушенный дом – и преобразила ее не без титанических усилий со стороны Мэтта и своего брата. Теперь она занималась уже своим двенадцатым домом, перепродав некоторые очень быстро, чтобы заняться другими. Она попала на нужное время, рынок переживал бум. Дела у нее шли отлично.

Ее занимала единственная проблема: расширяться ей или нет, нанимать ли дополнительный персонал, увеличивать ли обороты. Она играла с цифрами месяцами, но ее волновали не столько деньги, сколько этот гигантский шаг вперед относительно маленькой самостоятельной компании, которой они были сейчас. Ей нравилось делать большую часть работы и принимать большинство решений самостоятельно. Расширение? Да о чем она вообще думает? Но она знала, что эта мысль не оставит ее в покое ни на секунду, пока она будет делать свои сорок заходов в центральном городском бассейне. Мэтта спрашивать было бесполезно. «Чтоб я знал», – был его обычный ответ.

Она завернула за угол. И тут кто-то позвал ее по имени. Она оглянулась. Какой-то мужчина махал ей рукой и бежал ей навстречу через дорогу. Линси не была уверена, что делать. Она не узнавала его, и он был еще достаточно далеко, но, когда он снова отчаянно прокричал ее имя, она остановилась. Может, он интересовался одним из ее домов, может, он был жильцом, хотя она проводила все сделки через агентство.

– Линси… – Так он сказал?

Теперь он подошел ближе, и у него было странное выражение лица, как будто он поражен встречей с ней, и очень возбужден, и еще он выглядел… Линси не могла подобрать другого слова, кроме как «диковато».

– Лиззи…

Он замер на месте, в паре ярдов от нее.

– Да? – сказала Линси. – Извините, вы ко мне обращаетесь?

Он смотрел на нее, и его лицо исказилось то ли от гнева, то ли от замешательства – она никак не могла определить. Но теперь она уже нервничала и, едва успев задать свой вопрос, начала отворачиваться от него и быстро двигаться в сторону главной дороги, где были машины, открытые магазины и другие люди.

– Нет… Не уходи, не надо. Остановись. Пожалуйста. Стой на месте. Стой НА МЕСТЕ.

И она встала. Он медленно приблизился к ней.

– Кто ты? – спросил он.

– Линси… – выдавила она.

– Нет. Нет, ты Лиззи. Повернись. Дай мне посмотреть на твои волосы.

Она замерла.

– Ты Лиззи. Ты должна быть Лиззи.

– Я Линси. Извините, мне надо идти, меня… меня там люди ждут.

Он стоял, уставившись на нее и отчаянно изучая ее лицо.

– Повернись.

У нее были длинные волосы, завязанные бархатной резинкой.

– Пожалуйста, распусти свои волосы… Я хочу увидеть твои волосы. Я должен, пожалуйста…

Он не подошел ближе, но его голос звучал очень настойчиво, а его выражение было все таким же странным, так что она опустила на землю свою сумку и подчинилась, стянула с волос резинку и потрясла головой, пока они не распустились.

– Лиззи?

– Нет. Я же сказала. Я Линси… Линси Уильямс. Послушайте, вы просто приняли меня за кого-то другого… Пожалуйста, давайте я пойду, я опаздываю, я сказала вам, меня ждут.

– У тебя волосы не того цвета. Это не волосы Лиззи.

– Нет, – сказала Линси. – Извините. Нет.

Дом рядом с ними был огорожен невысокой стеной, и мужчина неожиданно ухватился за нее рукой, как будто ему стало плохо, и тяжело осел на землю. Линси стояла и ждала от него знака, что она может идти, бежать, исчезнуть за углом, испариться.

А потом она увидела, что он плачет. Не прячась, тихо, прижимая тыльные стороны ладоней к лицу и вытирая ими глаза, которые после этого сразу же снова наполнялись океаном слез. Она чувствовала неловкость и смущение, не знала, что сказать, и отчаянно хотела просто уйти. И, в конце концов, поскольку он все равно не обращал на нее никакого внимания, погрузившись в себя и в свое собственное горе, она так и сделала – повернулась и пошла прочь, но очень медленно. Когда она дошла до угла, она оглянулась. Она расстроилась из-за всего этого, и она хотела бы знать, как она может помочь, хотя и не знала, что именно случилось и что ему было нужно.

Только после дюжины медленных заходов в бассейне она немного успокоилась, но до конца вечера образ плачущего человека преследовал ее, и она никак не могла стереть его у себя из памяти.

Она пошла по другому, более длинному маршруту, и шла домой быстро, периодически оглядываясь и прислушиваясь, не зовет ли снова ее кто-нибудь по имени.

Но никто не звал.



Мэтт был на кухне, салат с лососем был съеден, а тарелки и приборы вымыты и прибраны. Жить с Мэттом – это была сказка, настолько он был аккуратный и внимательный во всем, опрятный, организованный и пунктуальный. Он сидел за кухонным столом и пытался закончить какой-то нерешаемый кроссворд.

– Привет, детка. Хорошо поплавала?

Линси бросила сумку.

– Линс?

– Случилось нечто странное.

Он оглянулся на нее.

– Что такое? Все нормально?

– Я думаю, да. Да. Да, конечно. Просто это было… немного странно, вот и все.

Она взяла бутылку воды из холодильника, задумчиво прошлась к столу, потом к раковине, потом опять к холодильнику. Этот мужчина все не шел из ее головы – как он сидел у стены посреди улицы и плакал.

Мэтт внимательно ее выслушал.

– И он ничего не сделал, не тронул тебя?

– Нет. Я думаю… Когда я оказалась не той, кем он думал – той Лиззи, а не Линси – он просто сломался, понимаешь? Он как будто больше не замечал меня.

– Ну, да, люди иногда ошибаются, иногда видишь кого-то со спины, он оборачивается, а это вообще не тот человек… Но никто никогда не просит тебя снять резинку с волос. Это странно. Вот это мне не нравится.

– Ну да.

– И что ты хочешь делать?

– Что ты имеешь в виду?

– Пойти в полицию? Сейчас? Завтра?