– Я прекратила. В спорте есть такой момент, когда ты либо отдаешься этому – чтобы оказаться на вершине, либо уходишь. Я не добралась бы до вершины. А даже если бы добралась, одного плавания всегда было недостаточно.

– Почему нет?

– Мне не хватало духа соперничества. А он должен быть. Причем агрессивного соперничества. У меня его нет.

– Лаффертон должен вам подойти. Тут не особо-то «добиваются», это не место для «достижений». Мне кажется, как и англиканская церковь.

– О, вы бы удивились. Но я приехала в Лаффертон не за спокойной жизнью.

– Но вы приехали, чтобы оказаться подальше от Лондона.

– Не совсем так. Я приехала, чтобы оказаться подальше от своей матери. – Она спрятала лицо в ладони. – О господи.

– Все в порядке, – тихо сказал Саймон.



Меньше чем через час они уже стояли у главного входа в больницу и разговаривали с Инспектором столичной полиции Алексом Голдманом. Он выглядел моложе Натана Коутса.

– Она в очень плохом состоянии. Врачи не питают особых надежд.

– Это не первый раз.

– Может быть, это не связано. В этот раз ничего не взяли, ничего не тронули. Криминалисты все тщательно проверяют. Мы их достанем. Вы родственник?

– Нет.

Инспектор окинул его быстрым взглядом.

– Ясно.

– Нет, не родственник.

– В какой-то момент нам нужно будет поговорить с преподобной наедине.

У Саймона зазвонил телефон.

– Натан.

– Ничего нового, сэр. Еду домой. Займусь этим завтра первым делом. Начну тогда с самого начала. У вас все в порядке?

Саймон задумался. Ему захотелось рассказать Натану, где он сейчас находится и почему, и это желание удивило его.

– Все нормально. Просто помогаю другу кое с чем разобраться. Увидимся завтра утром.

– Удачи, босс.

Две женщины, живущие более чем в сотне километров друг от друга, одна молодая, одна пожилая, одна забита до смерти в своем саду, другая забита до полусмерти в собственном доме. Ни очевидных подозреваемых, ни очевидных мотивов, ни следов ограбления, ни чьих-либо вообще следов, ничего. Они были никак не связаны, и все же Серрэйлеру казалось, что их объединяет нечто неосязаемое, что они являются частью единой картины, и все ниточки в итоге ведут к нему, к его работе, к его жизни. Его злила эта вызывающе бессмысленная, очевидно бесцельная жестокость, но за каждым из этих происшествий как будто крылось нечто гораздо большее, чем за парой уличных нападений или грабежей, вышедших из-под контроля.

Он убрал свой телефон и направился ко входу в больницу, когда заметил Джейн Фитцрой, медленно идущую по коридору. Он внимательно посмотрел на нее. Она выглядела такой маленькой, потерянной, побледневшей. Уязвимой. Ее волосы были похожи на вьющуюся медную проволоку, мерцающую в искусственном свете. Ему захотелось, чтобы она застыла в этом образе, чтобы запечатлеть его с помощью карандаша и бумаги.

Он вошел в двери и двинулся ей навстречу.

– Она не пришла в себя, – сказала она, дрожа. Саймон взял ее за руку и отвел к скамье у стены.

– Она не знала, что я пришла.

– Но вы пришли. И вы никогда не можете знать наверняка… Люди часто чувствуют, что кто-то рядом.

– Я тоже такое говорила. Я старалась, чтобы людям стало полегче. Но она не почувствовала, Саймон. Она была бесконечно далеко, и удалялась все дальше и дальше… как будто уплывала в открытое море. Я не смогла прикоснуться к ней, и она ушла. Она выглядела… ужасно. Ее невозможно было узнать. Кто бы это ни сделал…

Она замолчала. Краем глаза Саймон заметил инспектора Голдмана и жестом показал ему уйти.

– Что мне теперь делать?

– Вы хотите сходить в дом?

– А я должна?

– Конечно же, нет. Сегодня от вас больше ничего не требуется. Я отвезу вас обратно.

– Куда?

– Обратно в Лаффертон.

– Да. Это же теперь дом? Видимо, да.

– Я позвоню сестре. Вы не должны сейчас оставаться одна, а у нее всегда подготовлена комната для гостей.

– Но уже слишком поздно, я не могу…

– Джейн. Все в порядке.

– Я в полном отчаянии. Я не должна себя так чувствовать.

– Да? Это еще почему?

Она слабо улыбнулась.

– Значит, полицейские, доктора и те, кого инспектор Голдман называет «преподобными» – сверхлюди. Ну так тому и быть.

Он встал и протянул ей руку, и, через несколько мгновений, она взяла ее. По пути к машине Саймона она заплакала.

Пятьдесят один

Он промок. Он был рядом с водой. Он потрогал руками свои волосы, они тоже были мокрыми. Его голова раскалывалась, а левая рука горела от боли. Небо наверху грозно взгремело. Лиззи. Он беспомощно мыкался по темным закоулкам своей памяти, чтобы понять, что с ней случилось. Лиззи. Она сидела в саду спиной к нему, и что-то было не так, что-то было неправильно.

Макс понял, что он сидит, нагнувшись, как будто его сейчас стошнит на землю, но его не тошнило. Он выпрямился. Было почти темно. Он встал. От канала пахло гниющими овощами, смытыми в него из помоек грозой. Никого не было рядом. Лиззи не было. Не было…

Поскальзываясь в грязи, он зашагал прочь, вдоль дороги. Случилось что-то не то, его голова гудела, будто предупреждая об опасности, но он не имел никакого понятия, что это могло быть. Он пил виски, но бутылки в его кармане уже не было. Было жарко и влажно, и он видел Лиззи в саду, но что-то было не так. Он поранил руку.

У него в голове как будто разбилось огромное блюдо, мелкие осколки разлетелись по всему полу, а самая большая и важная часть вообще пропала. Он не переставая мотал головой, пока шел по дорожке вдоль воды, а потом нашел переулок и вышел на улицу. Вокруг никого не было, и ему захотелось, чтобы кто-нибудь появился. Ему нужно было с кем-то поговорить, чтобы кто-нибудь успокоил и убедил его, что он все еще человек, он все еще существует, у него есть имя, и дом, и… Но никого не было. Ему нужно было тепло, что-нибудь согревающее и сухая одежда. Лиззи. Кто угодно. Если он никого не встретит, он полностью потеряет себя, потеряет последнее понятие о том, где он и кто он, потеряет то немногое, что от него осталось.

Он медленно поднялся по лестнице в свою квартиру. Может, кто-нибудь уже там, может, Лиззи пришла туда до него. Он подумал, что сейчас почувствует ее запах, немного пряный лимонный аромат, который всегда шел от нее.

Конечно же, там никого не было. Ни Лиззи. Никого. Квартира всегда оставляла Макса наедине с собой.

Его одежда, кажется, подсохла. Он взял новую бутылку виски, налил себе стакан и включил радио рядом с раковиной.

Спустя десять минут он бежал. Виски обжигал его рот и желудок, дверь осталась открытой, радио – включенным. Он бежал по улицам, как обезумевшее животное, его преследовали голоса, он поскользнулся на мостовой и чуть не упал, перебежал через дорогу, и его чуть не сбил мотоцикл, пробежал через толпу людей, обогнув пару, проскочил мимо автобусной остановки, свернул не на том повороте и оказался в тупике, и ему пришлось возвращаться, все еще бегом. Он бежал, бежал и бежал, и тут снова начался дождь, и промочил его с ног до головы во второй раз, и как будто помог ему, отчистив его сознание и смыв с него в сточную канаву абсолютно все.

Он бежал, бежал и бежал – прочь от голосов, туда, где не страшно.

Пятьдесят два

– Что бы я ни говорил, какое бы впечатление ни производил, у меня было хорошее детство. По сравнению с большинством людей, с которыми я имею дело каждый день, это был рай. То же самое, вероятно, можно сказать и о вас, так что давайте отставим в сторону похеренное детство… Прошу прощения, преподобная.

– Если вы еще раз назовете меня преподобной, я уйду.

– Домой?

– Да.

Саймон, сидящий напротив, внимательно посмотрел на нее.

– А вы ведь можете.

Он съехал с шоссе, чтобы заправиться, а еще выпить кофе и поесть. На заправке почти никого не было. Завтрак, который подавали круглые сутки, оказался на удивление вкусным, кофе – отвратительным. Джейн насадила кусочек бекона на кончик своей вилки, посмотрела на него, потом опустила вилку на место.

– Ешьте.

– Я поела.

– Половинку помидора. Ай-яй-яй, преподобная.

Но тут он понял, что шутку пора заканчивать. Что все шутки закончились. Шутки были неуместны, учитывая то, где они только что были и почему.

– Вы правы, разумеется. С моей матерью было непросто, но у меня был замечательный отец, мы жили в комфортном доме, мне нравилась моя школа, у меня было плавание. Плакаться особо не о чем. Мне надо будет возвращаться завтра?

– Нет. Не раньше чем через несколько дней. Сейчас они сосредоточатся на том, кто это сделал.

– Зачем они снова вернулись и при этом ничего не взяли? Зачем?

– Если что, я не считаю, что случилось именно это. Я думаю, это был кто-то другой.

Джейн покачала головой.

– Я выйду с ними на связь завтра с утра. От вас пока ничего не требуется.

– Я буду в Бевхэмской центральной весь день. Смогу чем-то занять голову.

– Вы уверены, что стоит? Такое не каждый день случается. Вашу мать убили, Джейн.

– Спасибо. Я знаю, что произошло.

Когда они шли к выходу, снаружи остановилась машина, и из нее вывалилась кучка молодых людей в разной степени опьянения. Они были явно агрессивно настроены. Двое из них влетели в кафе, третьего обильно стошнило на его же собственные ботинки. Четвертый качнулся в сторону Саймона и Джейн.

– Чего на хрен уставились?

– Хватит, – тихо сказал Саймон.

– Да? Хватит, хватит… – брызгал слюной он.

Саймон оглянулся и окинул взглядом кафе. Он увидел, как пьяные, повиснув на стойке, с криками хватали подносы и еду. За стойкой стояли две женщины, молоденькая девочка протирала столы.

– Возьмите ключи, запритесь в машине. Я вызову наряд. Идите.

Джейн убежала. Двое мужчин все еще оставались на стоянке. Саймон развернулся, чтобы видеть их, пока он набирает номер. Но в этот момент водитель машины припарковался и пошел в его сторону.

– Стойте где стоите, я офицер полиции. Не двигайтесь.

– Иди на хрен, Блондинчик, кому это ты тут говоришь не двигаться, я ничего такого не делаю, какого хрена я вообще сделал?

– Управляли автомобилем в пьяном виде для начала. Я сказал, стойте где стоите.

Из кафе раздался крик, потом второй. Саймон развернулся и кинулся в двери. Один мужчина стоял на столе, держа над головой стул, другой перевалился через стойку и схватил за запястье официантку. Единственное преимущество Саймона заключалось в том, что они были пьяны и рассредоточены, а он – предельно собран, но у них было явное численное превосходство, и с минуты на минуту должны были прийти остальные.

Он снова нажал кнопку на телефоне, и на этот раз вызов уже был экстренный. Он не сводил глаз с тех двоих, изо всех сил удерживая дверь, в которую уже ломились остальные. Женщины кричали, и стоило Саймону отвернуться в сторону девушки, которую держали за руки, парень со стулом спрыгнул вниз и метнул его прямо ему в голову. Он пригнулся, но теперь уже сам мужчина пер на него, готовясь впечатать в лицо Саймона свой кулак и с удовольствием добить ногами.

В кафе больше никого не было, но, когда Саймон отразил первый удар предплечьем, он увидел надвигающийся силуэт, который сбил с ног его соперника, так что тот с грохотом повалился на пол и взвыл от боли, упав на собственную согнутую руку.

Через несколько секунд стоянка заполнилась визгом шин и мигающими синими огнями, а заведение – полицейскими.

Мужчина, уложивший хулигана, напавшего на Саймона, отряхивал рукава своего пальто. Ему было лет пятьдесят, и сложен он был как танк.

– Вышел из туалета, услышал крики. С вами все в порядке?

– Мне чертовски повезло, что услышали. Спасибо. Вы будете нужны в качестве свидетеля. Кстати, я офицер полиции – но не из этого отдела. Я просто остановился подзаправиться, когда тут все началось. Они запишут ваши данные.

Саймон пожал мужчине руку. Какая это редкость в наше время, подумал он, какая неслыханная история! Обычный человек вмешался, а не убежал куда подальше. Он заслуживал благодарность. Упоминание в прессе. Медаль.



Джейн сидела в машине с запертыми дверями, белая как мел.

– По-моему, с меня уже хватит, – сказала она.

Дорога была спокойная, и Саймон ехал быстро. Он уже позвонил Кэт, и гостевая комната была готова. Где-то полчаса Джейн удалось поспать. Ее разбудил телефон.

– Серрэйлер.

Это был сержант, оформлявший пьяных хулиганов.

– Джентльмен, который остановил нападавшего, сэр, – вы не запомнили, случайно, его имя?

– Нет. Я не спросил. Приехали ваши ребята, и я оставил это им.

– Понятно.

– Вы не хотите мне сказать, что не так?

– Ну, как вы понимаете, там творился полный кавардак, и он не стал дожидаться. Но мы заметили его машину на камерах наблюдения.

– Ну так отследите его по ней.

– Мы так и сделали. Она зарегистрирована на епископа Уотермана.

– Он не похож на епископа.

– А он и не епископ, в этом все и дело. Эта машина была украдена у епископа пару дней назад.

– Неудивительно, что он не назвал мне своего имени.

– Эдакий герой!

– Слушайте, сержант, мне наплевать, даже если он угнал автобус. Я помню только, как он остановил кулак, летящий прямо мне в лицо.

– Нам нужно будет ваше заявление.

– Спокойной ночи, сержант.

– Когда я была маленькой, – сказала Джейн, – моя мать всегда повторяла одну и ту же фразу: доброта не окупается. Мне она не нравилась тогда и не нравится сейчас – как будто люди делают добро только для того, чтобы оно окупилось. Только проблема в том, как бы ужасно это ни раздражало, что это очень часто оказывается правдой.

– Не делай добра, не получишь зла?

– Иногда так все и бывает.

– Точно. Мы называем это полицейской работой.

– Вы очень быстро едете.

– Извините. – Он снял ногу с педали газа.

– Я думаю, у вас автоматически срабатывает иммунитет.

– Нет, не когда я не при исполнении.

– Вы отвезете меня домой? Я не могу остаться у вашей сестры.

– Она будет рада.

– Мне кажется, я во всем этом теряю себя.

– С вами случилась череда чудовищных происшествий. Позвольте другим взять удар на себя. Что тут такого?

– Обычно я беру удар на себя. Я обязана.

– О, ради бога!

– Именно.

– Ну насчет Бога я не уверен. Вам, наверное, виднее.

– Почему?

– Точно не знаю. Кэт всегда была уверена – она говорит, что без этого она не смогла бы делать свою работу.

– Нет: почему не ради Бога? И почему мне виднее?

Он не ответил.

– Я встречаю больше людей, которые не уверены насчет Бога, чем тех, кто уверен. И часто я встречаю их в той точке, когда они начинают задавать этот вопрос.

– Я не задавал вам вопросов.

– Ладно. Но я пошла в священники не для того, чтобы проповедовать новообращенным. Хотя, кажется, именно это я делаю большую часть времени.

– Вы предпочитаете работу в больнице работе в соборе?

Джейн устало откинула голову назад.

– Я не знаю, Саймон, я правда не знаю, получается ли у меня хоть что-нибудь из этого. Раньше я думала стать монахиней.

– Господи боже.

– Да-да.

– Я рад, что вы передумали.

– Я не уверена, что передумала.

– Вы же это не серьезно?

С дороги, ведущей в Лаффертон, они свернули на съезд в сторону дома Дирбонов. Саймон знал, что он за рулем уже слишком долго. Он понял, что, устроив на ночь Джейн, сам ляжет и заснет на диване на кухне. Он слишком устал для двадцатиминутной поездки обратно в Лаффертон.

– Я еду восстанавливать силы в монастырь дважды в год. Иногда мне кажется, что я могу остаться.

Ему было нечего сказать. Сама идея казалась пугающей, но с Джейн так много всего случилось, что почва казалась недостаточно безопасной, чтобы спрашивать, почему так. Он свернул на подъездную дорожку загородного дома. Свет горел и внизу, и наверху. Было начало третьего ночи.

Крис стоял на кухне и ждал, пока согреется молоко. Наверху плакал Феликс.

– Привет. Плохая ночь?

– Плохая ночь, – сказал Саймон.

– Вы Джейн, я Крис. Я только что пришел.



Через десять минут Джейн уже была наверху и разговаривала с Кэт, которая пыталась снова уложить Феликса. Крис отнес им обеим горячего шоколада.

– Виски, – сказал он, вернувшись на кухню.

– Дело говоришь. Я прикорну здесь, если вы не против, у меня нет сил ехать домой.

– Конечно. Ее мать умерла?

– Удивительно, что она дотянула до больницы с такими травмами. Я видел инспектора, который занимается этим делом.

– Что происходит, Сай? Мою пациентку убили в собственном саду, а сегодня меня вызвали в хоспис, чтобы я осмотрел тело. Парень вскрыл себе вены прямо за зданием. Какая-то несчастная женщина, муж которой только что умер, вышла подышать свежим воздухом и нашла его. – Крис рухнул на диван. – У меня это все уже вот где.

– Возьмите отпуск на неделю. Мама заберет детей.

– У нее не получается справляться с Феликсом. Не уверен, что у нее сейчас получается справляться и с остальными, если честно. Мы о ней немного беспокоимся.

– Надо мне туда съездить. Я так закрутился. Идиотизм какой-то. Что с ней происходит?

– Не уверен. Кэт хотела, чтобы она сделала некоторые тесты, но она, конечно, не стала. У меня такое чувство, что я уже выпадаю из реальности, Саймон.

– Но мне казалось, что ты, наоборот, с головой погрузился в жизнь больницы. Ты просто устал быть терапевтом.

– Устал – это точно.

И вот снова над ним нависла угроза, от которой Саймон пытался отмахнуться – что новый старт для них будет означать Австралию. Это, а теперь еще и угроза Джейн Фитцрой…

– Ты можешь лечь в спальнике в комнате Сэма, – сказал Крис, поднимаясь. – Или я могу постелить в кабинете Кэт.

– Я слишком длинный для спальника, тем более Сэм просыпается в полшестого.

– Тогда увидимся.

Саймон взял подушку и одеяло в игровой комнате. Ему нравилось на кухне. Тут было тепло и всегда стоял уютный, успокаивающий гул. На посудомойке сиял красный огонек. Через пару минут он услышал, как хлопает кошачья дверца, и почувствовал, что Мефисто запрыгнул на диван, свернулся у него под боком и, как следует устроившись, заурчал.

Пятьдесят три

Хуже всего был шум. Ее не очень волновало все остальное, только шум. Грохот, стук, крики, лязг. Все здесь было сделано из металла, все звенело и дребезжало. Тарелки, двери, лестничные пролеты, коридоры, ключи. Никто не мог пройти мимо, чтобы его шаги не зазвучали у тебя в голове, никто не мог ничего сказать, чтобы его голос эхом не разнесся по лестницам. Днем было плохо, но ночью было гораздо хуже. Кто-нибудь начинал орать, другой подхватывал, начинались крики, кто-то принимался стучать по решеткам. А потом шаги, ключи – и снова крики. Эдди накрывала голову подушкой, но это никак не помогало. Она скрутила из туалетной бумаги затычки и запихала их себе в уши, но звуки никуда не делись, только стали более гулкими, словно со дна колодца. Все равно их было слышно. Ей принесли завтрак. Она съела тост и выпила чаю. Все остальное было мерзким. Склизким, мерзким и жирным. Но тост был ничего. Не особо горячий, но ничего.

А потом она услышала шаги и ключи.

– Доброе утро, Эдди.

Это было кое-что. Они спросили, как бы ей хотелось, чтобы ее называли, и она ответила, что Эдди, и так и повелось.

Эту звали Ивонн, она была как воробушек, ненамного больше Эдди. Сбоку одна прядь у нее была выкрашена в рыжий – она сказала, что просто пробовала на ней цвет, и слава богу, что это была только одна прядь. «О чем я только думала?!»

– Как ты?

Эдди пожала плечами.

– В общем, с нами тут вышли на связь через службу поиска заключенных. Твоя мать отправила заявку на посещение.

– Я не хочу ее видеть. Я не обязана.

– Нет. Ты не обязана, это твое право. Но просто подумай, Эдди. Как она себя чувствует.

– Понятия не имею.

– Ты не ладишь со своей матерью?

Эдди снова пожала плечами.

– Поссорились?

– Не совсем.

– Но все-таки она твоя мать, и она у тебя одна. Она сможет тебя поддержать, так?

– Мне не нужна поддержка.

– Ты в этом уверена?

– Зачем ты все время спрашиваешь меня о чем-то таком?

– Потому что люди в твоей ситуации нуждаются в поддержке… Им нужна любая поддержка, какая только возможна, если судить по моему опыту.

– Она тут ни при чем.

– Выглядит так, как будто хочет быть при чем.

– Ну я уже сказала, она мне не нужна. Так что я не хочу видеть ее. И вообще, ей есть чем заняться.

– У тебя есть сестры и братья?

– Тебя это не касается.

Ивонн вздохнула.

– Боже, ты делаешь все еще сложнее.

Молчание.

– Не для меня сложнее, Эдди, а для себя. Чем ты так гордишься?

– Сосиски отвратительные. Передай им, что я это сказала.

– Ладно. Я имею в виду, ладно – твоей матери передадут через СПЗ, что ты не хочешь контактировать с ней, а не ладно – я передам твою жалобу на кухню. Тебе же так повезло, Эдди. Подумай как следует, она же может писать тебе. Она не может прийти сюда и увидеть тебя без твоего согласия, но ведь было бы здорово получать письма?

– Нет.

– Подумай о ней.

– Ты уже это говорила.

– Она, наверное, очень много чего хочет тебе сказать. Может быть, спросить.

– Ответов она не получит. Я же говорю тебе, у нее другие дела… она снова вышла замуж. Давай уже заканчивать с этим разговором.

– Значит, ты не ладишь со своим отчимом? Ну это обычное дело. Сказать по правде, я своего тоже не очень люблю, но он делает маму счастливой. Подумай об этом, Эдди.

– Я могу сходить в библиотеку?

– Конечно. Открывается в десять. Я отведу тебя.

– Почему ты должна меня туда отводить? Дай мне сходить туда одной, а? Зачем тебе со мной нянчиться? Какая хрень!

Ивонн оперлась о стену и посмотрела Эдди прямо в лицо. Так она простояла несколько секунд, молча.

Она ничего, подумала Эдди. Не очень добрая, не очень умная, но ничего. Для надзирательницы очень даже неплохо.

* * *

Приспособления для уборки выдавали три раза в неделю – швабру, ведро, веник, тряпку и моющее средство. Она всегда ждала этого с нетерпением. Ей нравилось убираться, нравилось приводить это место в порядок, хотя тут никогда не будет так же идеально, как в ее собственном доме.

Она не хотела думать о своем доме, но его образ постоянно вставал у нее перед глазами, и она не могла прогнать его. В конце концов она перестала бороться и начала мысленно обходить его, комнату за комнатой, смотреть на мебель, на обои, на шкафы, на содержимое шкафов, на окна, на подъездную дорожку, на сад… Она смотрела и смотрела на все это, пока не подумала, что может сойти с ума.

Она, конечно же, вернется. Когда они ее отпустят – а они обязательно это сделают, потому что она знала, и они знали, и ее адвокат более или менее понимал, что доказательств нет. Никаких доказательств ни по какому делу, не считая похищения девочки. От этого она не сможет отвертеться и не будет даже пытаться. Смысла нет. «Признаю себе виновной», – сказала она на первом же допросе. Одно похищение. Но больше у них не было ничего. Какие-то следы в машине. Но ни одного тела, которое бы им соответствовало.

Эдди закрыла глаза, чтобы увидеть свой дом более ясно. Сад выглядел хорошо, но кое-где его надо было подстричь. У нее для этого был маленький секатор с длинными ручками. С его помощью все получалось очень аккуратно. Кира любила смотреть, как она им работает, хотя ей самой она бы никогда его не доверила – слишком опасно.

– Я смогу, Эдди, смогу, ну давай, дай мне попробовать, я тысячу раз видела, как ты это делаешь, я тоже смогу.

Но она могла отрезать себе палец или что-то в этом роде, это было небезопасно. Она не хотела рисковать, когда дело касалось Киры. Кира была особенной. Драгоценной. Она готова была сделать что угодно, лишь бы быть уверенной, что Кире никто и ничто не сделает больно. Ничто. И никогда.

Она не хотела никого видеть – ни свою мать, ни Джэн, никого. Но если бы она смогла увидеть Киру, она бы схватилась за эту возможность. Могут они позволить Кире прийти вместе со своей матерью? Эдди не видела, почему нет. К некоторым приходили дети, она достаточно часто слышала их во время дневных посещений. Почему она не могла попросить увидеться с Кирой? Ее приведет Натали, вот почему, а ее она не хотела видеть. Она ничего не имела против Натали, кроме того, что она была невнимательной матерью, недостаточно хорошей для Киры. Натали не была плохой. Но Эдди не хотела ее видеть. Только Киру.

Она открыла глаза.

Конечно же, они не позволят Кире прийти.

Снова начался шум. У дверей камер начали выставлять ведра – бах, бах, бах, потом кидать к решеткам швабры – тук, тук, тук. Они прошли весь коридор по одной стороне, потом обратно по другой, прежде чем дверь Эдди отперлась, и толстая женщина закинула внутрь ведро со шваброй и веником внутрь, не взглянув на нее.

Что за черт. Она была заключенной под следствием, но не тем, с кем можно так обращаться – просто игнорируя и делая вид, что ее не существует. Ивонн была не такой. Ивонн хорошо знала свое место. Эдди подумала, что она заслужила хотя бы полслова. Они обязаны говорить с ней, обязаны быть вежливыми. Она была подследственной, а не осужденной. У нее было право, чтобы с ней разговаривали.

Потом она обязательно обратится с жалобой. Обязательно.

Пятьдесят четыре

Последний раз, когда он был здесь, кофе c пенкой ему подали в прозрачной дешевой чашке, и он был совершенно безвкусный. На этот раз кофе налили в высокий бокал с длинной ложкой, и он оказался довольно крепким. Даги Милап сел за стол в дальнем углу кафе со своим высоким бокалом и газетами. Тремя газетами. Одну он прочитал от корки до корки, не считая раздела «Бизнес», в том числе все статьи о спорте, кроме гольфа, и осилил уже половину второй. Если он задержится еще на полчаса, он прочтет их все. А потом он может взять еще газету и ненадолго вернуться.

Последнее время он проводил в кафе столько же времени, сколько и дома, по крайней мере, днем. Эйлин этого, в общем-то, не замечала. Его это и волновало, и злило одновременно. Сначала она проводила каждый свободный час за компьютером, пытаясь разобраться, как он работает, а потом начала пересматривать все подряд – перечитывать, кажется, каждое слово, которое было написано сначала про дело Винни, а потом про исчезнувших детей. Она попросила Кита купить и установить ей принтер, и он начал печатать – день и ночь, шур-шур, вжик-вжик – пока кухонный стол не превратился в белый океан бумаги и весь дом не оказался заставлен коробками с распечатками из Интернета.

– Я должна все это делать, мне нужно разобраться, нужно понять, если я не буду это делать, я не смогу решить проблему, Даги.

Потом бумаги подшивались в толстые бухгалтерские папки, за которыми она специально съездила в город. А потом становилось тихо, и она садилась их читать – она внимательно перечитывала каждую, одну за другой, а иногда просила его послушать, пока она читает вслух, и высказать свое мнение. Ему всегда было сложно ответить.

– Я не знаю, Эйлин, тут все так официально, одни полицейские и юридические термины, я не знаю…

– Ты привыкнешь к этому, – говорила она. – К юридическим терминам и полицейскому жаргону. Скоро ты начнешь понимать, что за всем этим кроется.

Потом она начала собирать имена и адреса, ими были исписаны целые страницы. А потом начались письма. Она выслала письма о Винни, как ему показалось, половине страны – Господину такому-то, Сэру такому-то и Судье эдакому. Он просмотрел несколько, когда она была в ванной. Они все были одинаковыми. В них были просьбы о помощи с делом, просьбы написать в какие-нибудь инстанции, вопросы о том, как такое случилось, что Винни арестовали за такие страшные, ужасные преступления, которые она никак не могла совершить, просьбы дать еще имена и адреса людей, которые смогли бы присоединиться к ее кампании. Просьбы, просьбы, просьбы. Через какое-то время начали приходить ответы. Потом она начала обзванивать всех – газеты и полицейские участки, членов Парламента, судей. Полстраны. Полмира.

Ел он один. Она съедала банан, или пачку печенья, или кусочек сыра и делала себе чай. Чайные кружки стояли на каждой полке, на каждом подоконнике. Раковина была заполнена пустыми чайными кружками. Он мыл их, прибирался на кухне, шел в супермаркет и готовил, а потом пытался звать ее за стол, чтобы поесть вместе с ним, но в итоге сдавался и садился один. Но вскоре он завел привычку ходить в кафе и брать себе кофе с пенкой, добавляя в каждый стакан по три длинные ложки сахара. Он читал газеты, решал кроссворды, следил за разделом с гонками и научился разгадывать головоломки с буквами, так что смог дойти до сложного уровня, а один раз даже до очень сложного.

Его жизнь перевернулась вверх дном, и он никак не мог придумать, что с этим делать, как вернуть ее на место, как помочь, как привести Эйлин в чувство. Как. Как. Но одно он знал точно. Он никогда не сказал бы это вслух – ни Эйлин, ни кому-либо другому. Но он знал. Они не арестовали бы человека за такое ужасное преступление, если бы не знали наверняка. Это была не магазинная кража или, например, похищение сумочки. Людей не сажают за решетку и не делают официальное заявление, если это просто домысел, догадка, разумное предположение.

Он не знал Винни. Она один раз заехала к ним – оказалось по пути, как она сказала – принесла дорогой букет цветов, осталась на чашку чая с пирогом. Худенькая, темные волосы, черная куртка, черные джинсы. Когда она уехала, у него возникло странное ощущение, будто никого и не было, не о ком было вспомнить, что это было какое-то пустое место, маленькая, темная, неуловимая тень. Она не очень много с ним говорила, но все, что она ему сказала, было очень мило и очень приятно. Но он почти ничего из этого не помнил. Было такое чувство, что даже ее слова толком не прозвучали, не оставили никаких следов, просто растворились в воздухе и никак не отпечатались в его памяти.

Он посмотрел в газету. Массельбург, 3:30. Выбор был между Имперским Золотом и Мильей. Разницы особой не было. Наверное, надо было ставить на несколько исходов, по пятерке на каждую. И тогда он окажется в плюсе на семь фунтов, кто бы ни выиграл. Но стоило ли идти к букмекерам и отстаивать очередь ради семи фунтов, при этом лишь предполагая, что он прав и выиграет одна из них? В кафе было тихо. Дверь за стойкой была открыта во двор, чтобы впустить побольше воздуха, который при этом смешивался с запахом из помойки.

В букмекерской конторе будет пахнуть потом и сигаретами.

Эйлин будет печатать и кликать мышкой, уткнувшись в экран.

Он почувствовал, что совершенно внезапно впал в отчаяние. Ему захотелось спросить у кого-нибудь, что он может сделать, что он может сказать, как он может помочь, как он может поддержать Эйлин и в то же время освободить ее из этой ловушки, в которую она попала, пытаясь доказать недоказуемое: что арест Винни был какой-то ужасной ошибкой. Это не было ошибкой, но он никогда не сможет это сказать. Она снова и снова спрашивала его, что он думает, будет ли он писать вместе с ней письма, но его язык будто немел у него во рту, потому что он никак не мог ответить, правильных слов тут не было, а говорить правду было нельзя. Ему было бы проще, если она хотя бы не бросала работу. Она говорила, что ей нужно все ее время, чтобы заниматься тем, что она теперь стала называть своей кампанией. Но он думал, что ей может быть страшно, как и ему, – страшно, что кто-то узнает, станет показывать пальцем, шептать, болтать, распускать слухи. Он вышел на солнечную улицу. Город кипел. Он решил, что пойдет к букмекерам, сделает ставку, а потом купит что-нибудь для нее, хотя он не знал, что именно и заметит ли она вообще.

Коэффициент на Милью был гораздо лучше, чем он ожидал, сто к тридцати вместо семи к четырем, так что он получил десять фунтов вместо пяти, а еще увидел прямо на дорожке, как она обошла соперников на корпус, что должно было его как-то порадовать, но не порадовало. Он вышел и уселся на столбик на солнце и подумал, что бы купить Эйлин. Цветы. Шоколадные конфеты, которые она всегда так любила. Но он знал, что она не обратит внимания на цветы, а конфеты так и останутся неоткрытыми.

Он вернулся в машину и начал ехать в сторону перекрестка и дома, но сам не заметил, как свернул на первом же повороте.

Ли была в саду и занималась маленькими фонариками, которые расположились вдоль дорожки, на альпийской горке и на деревьях. Даги иногда задумывался, связаны ли эти фонарики с ее религией, но спрашивать ему не хотелось. Она спустилась с лестницы, отвлекшись от развешивания фонариков, когда услышала стук открывшихся ворот.

О Даги Милапе никогда нельзя было сказать, что он – человек с предрассудками, он никогда не поддавался им настолько, чтобы обращать внимание на цвет чьей-то кожи. Люди – это люди, даже если тебе иногда непросто находить с некоторыми общий язык. Но когда Кит сказал, что хочет жениться на девушке с Филиппин, он забеспокоился. Тут все было другое, не только цвет кожи, все: то, как она была воспитана, ее образование, ее семья, религия, кухня, погода, одежды, традиции. Все. «А понравится ли ей здесь? Вот что меня волнует. Тут все будет другое, все будет новое, в том числе и муж. Что, если она не будет счастлива? Ее нельзя будет за это винить, но что ты будешь делать? Сжечь за собой все мосты, переехать сюда – это большой шаг, и, если что-то пойдет не так, что ты сделаешь?»

Но ничего не пошло не так. Все пошло так с первого же дня. Ли никогда не выезжала за пределы своей страны, но ее английский был вполне удовлетворительным и становился все лучше и лучше, а все остальное было как будто и неважно. Она как будто родилась, чтобы переехать сюда – такая мысль приходила Даги в голову, хотя у нее были филиппинские друзья, с которыми она довольно часто встречалась, и она постоянно писала домой. Он никогда не спрашивал Кита, как они познакомились, но Кит всегда был скитальцем, постоянно ездил куда-нибудь с рюкзаком за плечами, и Даги предполагал, что они познакомились где-то в баре, или на пляже, или даже в самолете.

– Интернет, – сказал Кит, лопаясь от смеха. – Сайт знакомств в Интернете, где английские парни могут найти девушку с Филиппин. – Он не мог перестать смеяться, глядя на пораженное лицо Даги.

– О, вы пришли, как замечательно, Даги. Мне сделать холодный напиток или вы, как всегда, будете чай?

Всегда она так, подумал он, всегда что-нибудь предложит, напитки или еду, всегда усадит на лучшее место, не успеет человек войти. И на этот раз она стрелой сбегала в сарай, вынесла складной стул, поставила его в тени и протерла концом своей футболки.

– Слушайте, это так здорово, присаживайтесь, Даги, и скажите, что вы хотите из напитков.

Это было правильно. Это было правильное место.

– Кита нет, как вы, конечно, понимаете, вы же не рассчитывали его застать в это время дня, но если вы хотели увидеть именно меня – отлично.

Даги сел. Он не мог не сесть. Если бы он это сделал, он бы обидел ее.

– Так вы хотите холодный напиток или чай?

– Чашечка чая будет как раз то, что надо. Спасибо, Ли.

– Без проблем, только пару минут подождите.

И она молнией унеслась на кухню.

Сад был точно таким же, как и дом – светлым и ухоженным, как с иголочки. У Ли никогда не было ничего похожего на сад, но она подошла к нему со всей душой, засадив все клумбы, горшки и подоконники цветами всех возможных самых ярких цветов, а все остальное украсила маленькими огоньками. Каждый вечер, от весны до осени, если не шел дождь, она выходила и зажигала свечки в лампах.

Даги закрыл глаза. Ему надо было все рассказать – абсолютно все, всю историю целиком, и поразмышлять вслух, что тут можно сделать, а Ли послушает и ничего не скажет, не осудит, не упрекнет.

Тут появился поднос с чаем и свежим пирогом. Он прекрасно знал, что какую-то помощь ей предлагать бесполезно.

– Это очень, очень мило с вашей стороны, вы знаете? – сказала она, улыбаясь и передавая ему чай. Но в ее глазах читался вопрос.

Даги съел кусочек бисквитного пирога, прожевав его медленно и вдумчиво, чтобы она поняла, что он оценил его вкус, и отпил чаю, прежде чем поставить чашку. Только потом он сказал:

– Дело в Эйлин. Творится что-то ужасное, Ли. Я не знаю, что делать. Мне кажется, пытаясь со всем этим справиться, я дошел до предела.

Пятьдесят пять

– Привет.

Эдди не подняла голову.

– Я Кат. Все называют меня Рыжей.

Она села рядом на скамейку.