Глаза Алекса расширились. Он несколько раз моргнул.

Он посмотрел в иллюминатор на затянутое зелеными волнистыми тучами небо.

– Что? Серьезно?

– Серьезно.

— И Фритьоф с коллегами живы где-то там, — сказал он просто, но весомо. — С трудом верится, что всего через три поколения человечество может деградировать до такого состояния.

– Вы..?

— О последствиях продолжительного воздействия радиации на человека мы мало что знаем, сэр, — заметил я. — Длительное близкородственное скрещивание и…

– Поймала его? Да. Я поймала его. То есть мы его поймали.

Алекс сложил ладони в кулаки и вскинул их вверх.

Он прервал меня. Лицо его все еще оставалось бледным.

– Да! Черт, это круто. Вы надрали ему задницу?

– Вроде того. Ты ослабил его для меня, – улыбнулась она.

— Фритьоф прав, — твердо сказал он, снова становясь самим собой. — Надо немедленно приготовиться и приступить к уничтожению этих тварей в их собственном логове.

– Что с ним будет? – спросил Алекс с нотками радости и волнения в голосе.

– Как минимум, он будет сидеть пожизненно. Как максимум – получит смертельную инъекцию.

Он улыбнулся вымученной улыбкой:

– Смертная казнь? – спросил Алекс.

– Я не должна тебе этого говорить, но я знаю, как это, когда что-то не дает тебе покоя всю жизнь. Мужчина, напавший на тебя, был серийным убийцей. Прежде чем добраться до тебя, он убил четырех человек. Ты должен был стать его пятой жертвой, а я едва не стала шестой.

— Что же, воспользуемся прозорливостью Фритьофа. Как он пытался нам сказать в конце записей, «маскирует единственно возможный ответ». Разумные меры предосторожности против запаха, источаемого этими созданиями. Позаботьтесь об этом.

Алекс раскрыл рот, едва не уронив челюсть на пол.

– Серийный убийца? Я спасся от серийного убийцы?

XIII

– Да. Не многим это удалось.

По Алексу было видно, что он не знает, что сказать.

– Черт подери. Думаю, стоит купить лотерейный билет, пока удача на моей стороне, – сказал он.

Посудина с квадратным носом, похожая на коробку, болталась в грохочущем прибое, и водопады зеленоватых, фосфоресцирующих брызг то и дело обрушивались на палубу. Дышать в тяжелой маске было трудно; одной рукой я стискивал огнемет, а другой цеплялся за борт, чтобы удержать равновесие. Входное отверстие пещеры то увеличивалось, то совершало причудливый танец в лад с движениями судна на волнах, то отдалялось, заливаемое приливом, то снова приближалось по мере того, как двигатель толкал вперед наше неуклюжее суденышко.

– Удача здесь ни при чем. Ты его поборол. Можешь собой гордиться.

– Кто он такой? Он живет где-то неподалеку?

– Местный. Это все, что я могу сказать, но уверена, очень скоро ты узнаешь все из новостей. Надеюсь, в ближайшее время тебе не понадобится твоя машина, поскольку полиция немного подержит ее у себя как улику.

Рорт, неузнаваемый в плотно облегающем черном прорезиненном костюме, ободряюще кивнул мне и похлопал рукой по прозрачной пластине маски, словно передавая мне свою уверенность. Я огляделся по сторонам. Наш карательный флот состоял из шести таких посудин; на желто-зеленой поверхности моря и на черном песке играли тусклые отблески зари. На носу соседнего судна я увидел Мастерса; где-то неразборчиво бормотало радио. Прикрытый брезентом корпус излучателя торчал на носу соседней лодки слева, подобно коровьему рогу, который я однажды видел на рисунке в старинной книге.

Алекс усмехнулся.

– Эта машина – кусок металлолома, так что я рад от нее избавиться. Мне все равно. Но хотелось бы получить мое кольцо для ключей обратно. Думаете, это возможно? Если полиции оно больше не нужно?

Элла заметила, что в Алексе кое-что переменилось, будто он что-то сдерживал в себе.

На склонах прибрежной скалы мелькали крошечные фигурки людей Мак-Ивера; они ожидали сигнальной ракеты, чтобы начать свои согласованные с нами действия. Всего в акции было задействовано почти восемьдесят человек — почти все население острова. Даже женщины были вовлечены в дело, хотя на лодках их было мало, за исключением наиболее крепких. Большинство располагались на скале, где безопаснее и от них могло быть больше толку.

– Возможно. Оно представляет для тебя ценность? – спросила она.

Алекс пожал плечами.

Сам Мак-Ивер помогал Мастерсу: видимо, именно его коренастую фигуру я и увидел рядом с коммандером на носу лодки. Одежонка на нем была собственная, а маска и специальное снаряжение, предоставленное К-4, не мешали ему выглядеть, как всегда, вполне самобытно. У берега проходило очень сильное течение, и рулевому пришлось пережить весьма беспокойные минуты, когда мы проходили мимо зазубренных скал, закрывавших подход к берегу. Мастерс намеренно выбрал раннее утро и высокий уровень прилива для нападения. Прилив, впрочем, уже шел на убыль.

– Мама подарила мне его, когда у меня появилась первая машина. Она умерла через пару месяцев после этого.

– Мне жаль это слышать. К сожалению, полиция не нашла кольца от ключей, когда обыскивала дом.

Расстроенный Алекс снова пожал плечами.

Таким образом, карательная экспедиция могла подобраться к самому входу в пещеру, а тусклый рассвет способствовал неожиданности нашего появления. Мастерс также учел и то, что в случае неблагоприятного развития событий мы смогли бы сравнительно быстро отступить вместе с отливом, а потом, по необходимости, расположились бы в боевом порядке на песке у кромки отступившей воды. Излучатели следовало установить на флангах в зоне высадки, чтобы контролировать вход в пещеру на случай, если чудовища набросятся на десант, еще не закрепившийся на берегу.

– Ясно. Что ж, бывает.

– Я понимаю, как это тяжело. Когда я была ребенком, кое-кто тоже забрал у меня кое-что, и все, о чем я мечтала, – вернуть это. Больше двадцати лет я надеялась, что однажды это вернется, и нет ничего больнее, чем просыпаться и понимать, что его нет.

Мы с Рортом входили в первую группу, и перед нами стояла задача прикрывать установку излучателей. Пока мы подходили к берегу, море тяжко билось о борта большой рыбачьей лодки, и над нашей армадой носились клочья пены, поднятой резким, колючим ветром. К счастью, ветер дул с берега, что маскировало шум двигателей. У нас не было ни малейшего представления о том, каким органом слуха, в человеческом понимании слова, обладают эти моллюскообразные существа, но Мастерс, с присущей ему предусмотрительностью, решил исключить всякий ненужный риск.

– Хреново, правда?

– Да, поэтому я не смогла отдать это полиции, – сказала Элла.

Она достала блеснувший кусок металла из кармана и положила его на кровать Алекса. На нем были выгравированы слова: «АЛЕКС, НЕВАЖНО, КАК ДАЛЕКО МЫ ДРУГ ОТ ДРУГА, – ТЫ ВСЕГДА БУДЕШЬ В МОЕМ СЕРДЦЕ».

На мое плечо легла рука Рорта, а секундой позже раздался возглас рулевого, когда лодка царапнула днищем по песку. В утренней дымке очертания берега и скал проступили более отчетливо. И мы с Рортом прыгнули за борт. Холодная вода вначале вызвала неприятные ощущения, но глубина здесь была не более трех футов, и мы вместе с двумя деревенскими жителями в ореоле брызг затопали к берегу. Наш небольшой отряд занял позицию на берегу, расчехлил огнеметы и навел их на входное отверстие пещеры. Вдоль берега со всех неуклюжих суденышек в зеленую пену прибоя спрыгивали люди и закреплялись на черном береговом песке.

Алекс увидел кольцо и сразу же прикрыл рот рукой и ахнул. Он вытер рукавом глаза, на которых выступили слезы.

– Что за… Где вы его достали?

Элла пожала плечами.

– Так выглядит настоящая магия, – засмеялась она.

На самом деле Элла и сама не знала. Прошлой ночью, когда ее везли в больницу, она сунула руку в карман и нашла там кольцо для ключей. Возможно, она подняла его с пола, когда искала оружие во время драки. А может быть, забрала у него, когда избивала до полусмерти.

Мы рассыпались полукругом, прикрывая по левому флангу излучатели, которые вытаскивали по сходням тягачи для установки на берегу. Казалось, что здесь собралось много народу, но на самом деле нас было слишком мало, чтобы противостоять опасности, с которой мы столкнулись. Я глянул вправо от пещеры и увидел, как там тоже спускают по сходням тяжелые излучатели. Пока все шло благополучно, и мы заняли удобную позицию для атаки. План сражения предусматривал, что, как только будут установлены излучатели на флангах, передовой отряд подберется к самой пещере, чтобы заблокировать выход для чудовищ, которые там скопились. Такой расклад сил обеспечил бы минимум опасности для пеших стрелков и максимум успеха в уничтожении опасных тварей.

– Спасибо вам большое. Думаю, это не случайность, – сказал Алекс, сдерживая слезы. – Это кольцо спасло меня. Я знаю, что мама смотрела на меня сверху, когда этот психопат пытался убить меня. Это она ему помешала.

Элла улыбнулась.

Излучатели предполагалось использовать в том случае, если какая-то часть монстров прорвется сквозь кордон: тогда их следовало отогнать от пещеры и ликвидировать все, что в ней останется. Во всяком случае, таков был план операции. Я заметил Мастерса среди тех, кто высадился на берег, и тут он поднял руку, подавая сигнал. Я бегом кинулся к нему, а остальные командиры групп спрыгивали с лодок и тоже бежали к нам. Мастерс отвел нас в укрытие за изъеденной морем скалой и провел короткое совещание.

– Могу я о чем-то тебя попросить? Никому не говори, что я дала тебе это.

Алекс искренне покачал головой.

Он инструктировал нас, как всегда, лаконично и по существу. Каждый знал, что делать: все, что находится внутри пещеры, должно быть уничтожено, невзирая на наши чувства в связи с получеловеческим происхождением этих существ. Маски не снимать ни под каким видом. Отпустил нас повелительным жестом, и мы побежали занимать свои позиции. Излучатели были уже на месте, установлены на массивных платформах, и операторы склонились над приборными панелями. Взмахом руки они докладывали Мастерсу о готовности. Рорт с двумя другими десантниками поднялись на ноги при моем приближении. Я оглянулся. В холодном свете зари зев пещеры выглядел пустым и зловещим. Затем прогудел клаксон на одной из рыбачьих лодок, махнул рукой, посылая нас вперед, и двадцать четыре пары ног затопали по песку навстречу неведомому.

– Это наш секрет. Спасибо вам.

Впервые за всю неделю Элла испытывала лишь положительные эмоции. Она видела плоды своей тяжелой работы. Она увидела в Алексе немного себя, но Алекс теперь был свободен от оков, которые сдерживали бы его до конца жизни, если бы убийца сбежал. Элла знала, что сделала важное дело для семей жертв, но видеть настоящие слезы радости, настоящую благодарность перед собой, было самой лучшей наградой. Впервые она чувствовала, что все это стоило того. Правосудие свершилось.

XIV

Может, это и не залечит душевные раны, но это был знак того, что он боролся с трудностями и выжил, чтобы рассказать об этом. Алекс обязательно услышит о недавних убийствах в новостях и, возможно, его будут донимать распросами о произошедшем всю его жизнь. Элла надеялась, что эта безделушка позволит ему помнить о том, что он вышел из этой схватки победителем.

После сигнала несколько мгновений было тихо, а затем на берегу раздались встревоженные крики. Один из тяжелых излучателей изрыгнул розовое пламя, и за нашими спинами вскипело море. Раздалось пронзительное, леденящее душу мяуканье, которое нам уже доводилось слышать прежде. Рорт круто развернулся. Мы были уже у входа в пещеру, и на черном песке извивались чудовищные создания. Внизу на берегу гигантская тварь, выползшая из моря, взбивала воду вокруг себя в предсмертных конвульсиях. Предусмотреть это было невозможно. Чудовища возвращались в свое логово, проведя ночь на суше.



* * *

Я увидел, как излучатели разворачиваются в сторону моря, а Мастерс пытается перегруппировать силы, чтобы отвести угрозу с тыла. Снова вскипело море, и из воды показалось несколько чудовищных бугров, но нам некогда было наблюдать за ними. Возле пещеры нас было человек десять, и нам предстояло сражаться с чудовищами, пока не подоспеют основные силы.



Огнемет Рорта изрыгнул огонь, и гравий у входа в пещеру раскалился от жара. Мы были уже под арочным навесом. Я лишний раз порадовался тому, что на мне надета защитная маска, когда увидел ту мерзость, что ворочалась и извивалась внутри пещеры. Чудовищная тварь вздымалась в свете угасающего пламени, а позади нее виднелись другие. Рорт снова и снова поливал их огнем, и мы вошли в пещеру, а за нами последовали и двое наших товарищей; языки пламени превратили огромное пространство, куда мы вторгались, в подобие геенны огненной.

Она наблюдала за тем, как Алекс покинул отделение вместе с отцом, пока ждала кофе из автомата, чтобы зарядиться перед долгой дорогой домой. Пока машина жужжала, сзади возникла тень. Кто-то подошел сзади, слишком близко для незнакомца.

В отражении на торговом автомате Элла увидела размытые очертания человека, которого она видела днем ранее.

– Так вы думали, я – серийный убийца, да? – спросил голос.

Вновь и вновь раздавались мяукающие вопли, и чернила защитной жидкости выплескивались на осклизлые камни. От общей массы отделилась серая складчатая тварь, огромная и бесформенная, словно всплывшая из неведомых подземных глубин, и зашевелилась прямо передо мной. Три длинных, похожих на бичи щупальца с белесыми присосками на концах взрыхлили песок; сквозь кожу просвечивал внутренний огонь, и она поблескивала на свету, словно окутанная слизью. Тварь утробно мяукала, словно похотливая кошка; округлый нарост наверху рассекала длинная щель, которая раздвигалась и сдвигалась, как будто втягивала воздух.

Элла обернулась и оказалась лицом к лицу с доктором Ричардсом, которого она ошибочно считала убийцей. Рипли рассказала ей о своей встрече с ним прошлым вечером. На лице Эллы отразились поражение и стыд.

Кто-то опустился рядом со мной на колени и выстрелил из огнемета вглубь пещеры. Вспышка пламени озарила пространство, по размерам сравнимое с кафедральным собором и уводящее в Грядущее знает какие неведомые глубины. Огромная тварь передо мной, раскачиваясь и пульсируя, выплеснула на нас защитную жидкость. Я протер маску и увидел, как Рорт поливает огнем тех, что шевелились позади нее. Мне стало дурно, потому что тварь развернулась, и в глубине ее студенистого тела проглянули очертания человеческой фигуры. Я едва не лишился разума от омерзения и ужаса.

– И я ошибалась. Извините, – сказала она, надеясь, что он не разозлился из-за ее предположения.

Его глаза были воспаленными, красными. Элла вдруг почувствовала глубокую вину за то, что вообще могла предположить его причастность.

Очистительное пламя моего огнемета устремилось в самое нутро чудовищного урода, и мяуканье сменилось жутким воплем: на моих глазах монстр съежился в пламени и превратился в черный маслянистый дым. Я стрелял без передышки, пока тошнота и ужас не перешли в целительный огонь и от чудовищного порождения тьмы не осталось ничего, кроме крошечных комков слизи, тут же развеянных ветром.

– Откуда вы узнали?

– Ну, я заподозрил что-то неладное, когда включил телефон и обнаружил там двадцать пропущенных звонков.

Все новые и новые твари выползали из щелей пещеры; они передвигались с невероятной скоростью, а их отростки, до того пребывавшие в расслабленной неподвижности, теперь рассекали воздух подобно бичам, так что надо было соблюдать крайнюю осторожность. Человек справа от меня внезапно вскрикнул, и, повернувшись, я увидел, как два таких отростка обвились вокруг него: одно обхватило поперек туловища, а другое прижало руку. Его огнемет со стуком вывалился из рук на камни, и щупальца неумолимо затягивали несчастного в пульсирующую студенистую массу. Рорт выстрелом из огнемета уничтожил обоих в милосердном пламени.

Элла обезоруживающе улыбнулась.

– И все?

Мяуканье сменилось криками, выражавшими тревогу и гнев; пещеру застилал дым, сквозь который мы пробирались уже с трудом. Чудовища метались передо мной во мраке, и возникла угроза того, что мои товарищи могут по ошибке принять друг друга за монстров — с самыми фатальными последствиями. Самый пол этого чудовищного храма в скале, казалось, сотрясался от неуклюжей поступи отвратительных тварей.

– Нет. Во-вторых, я понял, что что-то не так, когда агент ФБР ворвалась в палату моего отца в поисках меня.

– Ох, – Элла усмехнулась. – Что ж, похоже, мы выдали себя.

Мы останавливались, стреляли, ожидали, пока рассеется дым, и продвигались дальше в кошмарном хаосе среди шума и пронзительных воплей. Множество чудовищ скопилось в узкой части прохода на нашем пути; место было крайне опасное. Монстры были сбиты с толку тем, что их доселе выигрышная тактика завершилась провалом, и не стоило приближаться к ним слишком близко.

– Самую малость.

Я жестом приказал ближайшим товарищам отступить назад и повернулся, заслышав отчаянный крик: это кричал Рорт. Его борода задралась кверху в свете угасающего пламени, и я заметил, что в падении с него свалилась защитная маска. Его одежда была пропитана темной жидкостью из мешков этих чудовищ; он поднялся, отбросил огнемет и, раскинув руки, двинулся навстречу монстрам, которые протянули к нему свои щупальца. Я видел его лицо перед тем, как погасло пламя: этого зрелища я не забуду до конца своих дней. Рорт сиял от счастья, в то время как студенистая масса обволакивала его.

– На самом деле мне очень жаль. Ваша секретарша сказала, что вы празднуете день рождения, и я неправильно все поняла. Это целиком и полностью моя вина. Не вините в этом полицию или кого-то еще.

– Все нормально. Мы все порой ошибаемся. Бог свидетель, я сам сделал несколько ошибок в секционной, и знаете что? Ошибки всегда можно простить, если ты имеешь смелость признать их. Вы имеете, поэтому спасибо вам.

Я сделал для Рорта то, за что был бы благодарен сам. Вспышка за вспышкой, очистительное пламя превратило в пепел моего старого друга и вместе с ним испепелило студенистый мешок, который переваривал его живьем. Превозмогая тошноту, мы в дыме и пламени отступили из пещеры, заслышав сигнал клаксона. Из нашего отряда осталось в живых человек восемь, и мы выбрались на берег, залитый дневным светом.

Элла не ожидала такой реакции от человека, которого она считала убийцей.

– Я ценю ваше понимание. Многие повели бы себя иначе на вашем месте, – улыбнулась она.

Люди под командой Мастерса окружили оставшихся в воде монстров неумолимым кольцом и постепенно истребляли их. Здесь мы явно одержали полную победу, но из пещеры наружу выплеснулась волна серых грибообразных чудовищ, и мы криками привлекли к ним внимание основных сил. Я выбрался на песок и прислонился к валуну; сильная боль пронзила меня, и дневной свет померк перед глазами. Меня поддержали сильные руки, а в это время излучатель ударил по визжащим чудовищам, стиснутым в узком пространстве сводчатого входа в пещеру. В небо взмыла сигнальная ракета, и, пока огнеметы сжигали фунгоидов, тщетно пытавшихся пробраться по песку, наблюдатели на холме подорвали заряды взрывчатки, заложенные за два дня до того, и весь склон горы обрушился на проклятую пещеру, навеки запечатав в ней чудовищных тварей. Я потерял сознание, пока меня несли на судно, а потом, ненадолго придя в себя, в последний раз увидел отдалявшиеся очертания зловещего берега.

– Все хорошо. Не совершая ошибок, ничему не научишься. Что ж, не буду вас задерживать. Вам, наверное, нужно идти.

Элла задумалась. Ей отчаянно хотелось остаться и поговорить, извиниться за то, что сделала такие предположения о ком-то, кого едва знала, едва не испортив ему жизнь.

XV

– Передавайте отцу поздравления, – сказала она.

– Спасибо, но не получится. Он умер прошлой ночью.

Все это произошло много лет назад и уже стало частью истории нашей ужасной эпохи. Впоследствии видеокомментаторы и репортеры окрестили это нашествием беспозвоночных хлюпперов. Продлилось оно недолго, но в это время судьба человечества, да и всего мира, висела на волоске, ибо вторжение чудовищных тварей, поглотивших столько наших товарищей, распространялось не только на наш остров. Здешние монстры составляли лишь часть крупномасштабного наступления, охватившего все побережье океана, и только благодаря организованности добровольческих отрядов и чрезвычайным мерам, предпринятым Центральным Комитетом, с этим удалось справиться.

– Умер? О, боже, мне так жаль, – чувство вины усугубилось, она ощущала его в желудке. – Вы в порядке?

Но много народу погибло, и прошло несколько месяцев, прежде чем чудовищные порождения морских и подземных глубин были уничтожены или загнаны в те самые глубины, откуда они явились. Кто знает, не предпримут ли выжившие в этой бойне монстры, размножаясь с невероятной быстротой, новую, более успешную атаку на последние бастионы человечества? Откуда они появились, как жили и размножались, зачем захватывали наших товарищей, нам так и не удалось выяснить. Умирая, они превращались в жижу, состав которой не поддавался анализу в условиях наших лабораторий. Ни наши лучшие теоретики, ни исследователи-испытатели не смогли определить, какого рода разум руководил этими существами и каким образом они общались на значительном расстоянии, организуя одновременные наступления по всему побережью.

– Да, то есть я потерял его уже давно, если быть честным. Все к этому шло. Я просто рад, что мне удалось провести с ним немного времени, прежде чем он ушел.

– Это большее, что вы могли получить. Воспоминания – это дневник, который мы вечно носим с собой. Пока он в вашем сердце, он с вами. Мой отец так же живет в моем сердце.

Прошли годы; я теперь стал руководителем, умудренным и выдержанным благодаря многолетнему опыту принятия решений в различных ситуациях, но мне до сих пор снятся кошмары, напоминая о погибших товарищах.

– Мне жаль это слышать, но, кажется, у нас много общего. Жаль, что вам нужно так быстро уезжать.

– На самом деле прямо сейчас. Мой самолет до Вашингтона отправляется через несколько часов.

Особенно часто я вспоминаю Фритьофа, Карлу и Рорта, моего близкого друга, в связи с их ужасной и необъяснимой кончиной. Я подолгу размышлял над этим, но лишь за несколько дней до отъезда с острова собрал воедино разрозненные фрагменты мозаики, воссоздающей тот хаос, в который ввергли нашу хрупкую и шаткую цивилизацию беспозвоночные хлюпперы. Но и по сей день небо над землей все еще затянуто тучами, а болезни и мутации как последствия облучения все еще терзают нас, и я не в силах забыть кошмар, пережитый нами на берегу и в пещере.

– Жаль. Хотел бы я полететь с вами. Я никогда не был в Вашингтоне. Как там?

По возвращении на К-4 после битвы обнаружилось, что у меня сломаны два ребра, и я еще долго провалялся в лихорадке. Я начал вставать только две недели спустя, но прошло еще две недели, прежде чем я более или менее пришел в себя. Меня часто приглашал к себе Мастерс, и я отвечал на расспросы этого самого доброго и решительного человека из всех, кого я знаю. Часто мы обсуждали подоплеку этого, может быть, самого непонятного события из тех, с которыми сталкивалось человечество, но никак не могли нащупать его логику. Может, оно и к лучшему. С ученым такой вывод, наверное, не вяжется, но для душевного здоровья большинства людей он более приемлем.

– Людно и воняет серой, но, думаю, вам понравится, – пошутила она. – Вам нужно приехать. Могу узнать, есть ли там вакансии коронера, если хотите.

– Это было бы здорово. А если нет?

И только в последний вечер перед отъездом с острова я поделился с Мастерсом тем, что я увидел в пещере. Дежурное судно должно было прибыть за мной на следующее утро, и вместе с другими я отправлялся назад в столицу, где мне предстояло провести целый год, чтобы хоть отчасти восстановить пошатнувшееся здоровье. Море слабо мерцало зеленоватым светом и беспокойно ворочалось за окнами кабинета коммандера, и легкий ветерок бросал пенные брызги в стекла.

– Тогда проверю, нет ли у них вакансий серийного убийцы.

Они оба засмеялись.

В последнем приступе ярости и ужаса, в свете пламени огнемета, перед тем как уничтожить очередного монстра, я различил в нем лицо Фритьофа, все еще живого, поглощенного и полностью окутанного студенистой массой. Казалось, он одними глазами умолял меня уничтожить то кошмарное существо, в которое он превратился, и на этом лице отразилось умиротворение за миг до того, как последний поцелуй пламени уничтожил его навсегда.

– Хорошо. У меня есть ваш номер телефона, – сказал он.

С тех пор и по сей день меня преследует ужасная мысль.

– Напишите мне в этот раз, хорошо? Я буду ждать.

— Предположим, — спросил я Мастерса, — гора не раздавила их, когда обрушилась на пещеру? То есть на этих чудовищ. И тогда Карла и другие все еще живы где-то там, в глубине? Конечно, если это можно назвать жизнью…

Они попрощались и разошлись в разные стороны. Элла не знала, увидит ли его снова, но возможность – лучше, чем ничего.

Мы оба помолчали. Потом Мастерс постучал пальцами по столу. В этом звуке отразилось все его волнение.

ЭПИЛОГ

— Лучше не задаваться такими вопросами и не думать об этом, — тихо сказал мой начальник.

Элла открыла глаза. Она была на высоте тридцати тысяч футов над землей. Она сидела, закинув ногу на ногу, в белом кожаном кресле, а рядом стюардесса наливала напитки для людей в соседнем зале. Напротив сидела Рипли, активно печатая что-то на своем ноутбуке.

Он отвернулся и всмотрелся в призрачно-зеленое свечение моря. Когда он снова заговорил, голос его звучал глухо, как будто издалека.

Рипли заметила ее взгляд.

— Кто знает, друг мой, кто знает? — произнес он.

– Прости, я разбудила тебя? Ненавижу делать эти отчеты, поэтому печатаю их, как угорелая.

– Нет, не разбудили. Думаю, я все еще утомлена.

– Неудивительно. Когда вернемся, возьми пару выходных, дальше смотри по состоянию.

Перспектива вернуться в разведывательный отдел теперь казалась ей странной. Не то чтобы она переросла его, но она чувствовала, что за прошедшие несколько дней сделала для мира больше, чем за последние двадцать восемь лет. Но пусть даже так, с такими ранами, такой ли жизни она хочет для себя в будущем? Хочет ли она закончить, как Рипли: каждую неделю летать по стране, поглощая подробности самых жутких убийств в Америке?

До сегодняшнего дня она бы сказала, что нет. Но то чувство, когда она сказала Алексу, что поймала монстра, который бы, несомненно, охотился бы за ним вечно, было незабываемым.

Рипли слишком громко захлопнула ноутбук.

Роберт Холдсток

– Ты бы сделала это еще раз, Дарк?

Серебрение

Элла выглянула в окно и наблюдала, как крошечные здания под ней исчезают из виду. Под ними появились облака.

– Не знаю. А что? Вы бы хотели, чтобы я продолжила?


Отказавшись от медицинского исследования о реакции иммунной системы на паразитарную инвазию, Роберт Холдсток в 1975 году опубликовал свой первый научно-фантастический роман «Зрячий среди слепых» («Eye Among the Blind»).
Холдсток пишет научную фантастику, фэнтези (героическое и мифологическое), рассказы о сверхъестественному а также выступает в качестве автора идей кино- и телефильмов и иллюстрированных книг.
Его роман «Лес Мифаго» («Mythago Wood») завоевал Всемирную премию фэнтези. В продолжении цикла, романе «Лавондисс» («Lavondyss»), представлены десять «масок» палеолита, — например, «маска» «Серебрение» («Silvering») связана с одним из древнейших живых существ (лососем). В намерения автора входит написание произведений о каждой из десяти «масок». Пока их только четыре.
Цикл «Мифаго» («Mythago Cycle») также остановился на цифре «4», на очереди пятый том. Не так давно Холдсток завершил третью часть «Кодекса Мерлина» («The Merlin Codex») — «Поверженные правители» («The Broken Kings»), повествующую о приключениях Мерлина, Ясона и новых аргонавтов.
«Рассказ „Серебрение″ написан после веселой Ночи Бёрнса, когда Крис Дональдсон и Пол Олдройд пришли в восторг от селки[73], — поясняет Холдсток. — Придумать еще одну историю о селки показалось мне вызовом, и этот вызов был принят! Питер Кроутер как раз просил подкинуть рассказ для нового сборника, так что это произведение было опубликовано в антологии „Узкие дома“ („Narrow Houses“), книге о суевериях.
На просьбу поделиться собственным суеверием этот не подверженный предрассудкам автор вспомнил своего отца, приветствовавшего сороку, чтобы предотвратить неудачу. Решив шутки ради установить рекорд по суевериям, Кроутер теперь сам приветствует каждую сороку и умудрился стать суеверным“».


– Это не мне решать. Помнишь, что я тебе говорила? О том, чтобы не романтизировать эту работу?

Девять вечера. Хижина погрузилась во тьму. Селка запаздывала, и Питерсоном овладело нетерпение. На смену ожиданию приходило разочарование. Он встал со стула и уныло заглянул в маленькое окошко. Неровное стекло искажало контур луны. Бившиеся о берег волны вспыхивали беспокойными белыми бликами. Питерсон вслушивался в шуршащие переливы моря, в непрерывный их шум.

– Конечно.

Однако с берега не доносились никакие посторонние звуки.

– Я говорила серьезно. Твои таланты могут быть полезными и в других сферах, поэтому не думай, что ты обязана и дальше этим заниматься. Эдис захочет, чтобы ты вернулась, когда прочитает мой отчет. Я в этом не сомневаюсь, но решать только тебе. Не позволяй ему уговорить тебя.

– Не позволю. Спасибо за совет, но, по правде говоря, это нелегкий выбор. Часть меня хочет этого, но другая кричит: «ни в коем случае!»

Питерсон вышел за порог, радуясь чистому ночному воздуху и резкому соленому ветру. Он крадучись двинулся вдоль кромки прибоя, расшвыривая ногами прибитые к берегу обломки древесины, водоросли и пристально вглядываясь в серебряные отблески ущербной луны на темной воде. Он знал, что, влекомая этим светом, Селка всплывет из глубины к колышущейся оболочке своего мира.

– Если у тебя возникнут вопросы, обращайся ко мне в любое время, хорошо?

Вернувшись в дом, Питерсон нарезал сыра и, поеживаясь от холода, не спеша сжевал его, стоя у окна. Селка любит, когда в доме прохладно. В тепле или у огня она чувствует себя неуютно.

Элла на мгновение задумалась.

– Что ж, у меня есть вопрос.

Питерсон проголодался и наполнил тарелку холодными морепродуктами, которые он приготовил для этой женщины. Это было варево из морского угря, краба, голов трески, морских корешков, мидий, моллюсков и литорин[74] с добавлением обыкновенных водорослей, размякших нитей пузырчатых водорослей и ядрышек актиний с удаленными жалами. Для вкуса он добавил туда чеснока, вина и щепотку морской травы, что росла на возвышенном участке острова. Питерсон выпил вина и опьянел. Нервно вздрагивая от пляски перемежающихся сполохов лунного света, он направлял луч фонарика то на ржавые металлические панели низкого потолка, то на темные коврики, то на сети и ремни, развешанные на холодных каменных стенах.

– Ну же.

Море взволновалось. Монотонный рокот и шипение валов прервал характерный звук — будто что-то врезалось в берег. Питерсон услышал шуршание о песок разворошенного плавника и жуткий вопль выброшенной на сушу Селки. Он облегченно улыбнулся и налил в два бокала охлажденный «Макон»[75]. Спустя пять минут Селка пронзительно закричала, один за другим раздались три коротких, истошных вопля боли, и Питерсон заткнул уши. Однако сбрасывание тюленьей шкуры прошло успешно, поскольку несколькими минутами позже силуэт Селки уже темнел в низком дверном проеме. Ее мокрое от крови и морской воды тело дрожало. В руках у нее ничего не было, ни одного обломка потерпевшего крушение самолета. Питерсон испытал разочарование.

– Несколько дней назад вы сказали, что за свою карьеру только раз охотились на подражателя.

Рипли откинулась на сидении, явно понимая, к чему клонит Элла.

Селка быстрыми неуверенными взглядами окидывала маленькую комнату. Она казалась растерянной, как в тот раз, когда впервые вошла в его жилище. Озадаченный этим обстоятельством, Питерсон протянул руку, приглашая ее войти. Селка осторожно приблизилась. Широко распахнутые глаза излучали ясный, тихий свет. От нее сильно пахло морем, и, к удивлению обоих, на пол вдруг хлынула вода. Питерсон успокаивающим жестом погладил ее руку.

– Так и есть.

— Я приготовил тебе ванну.

– Кто это был? Потому что я не слышала о серийных убийцах-подражателях в США. По крайней мере, о тех, которые требовали вмешательства ФБР.

В селки было одновременно что-то и отталкивающее, и чувственное. Под сброшенной кожей тело ее было скользким от тины и в то же время упругим, мускулистым. Когда она смывала слизь, оно становилось слегка чешуйчатым, с щекочущими кристалликами соли в складках кожи. Но, живя на суше и регулярно принимая ванны, его гостья привыкла ухаживать за своим телом.

Рипли залпом выпила миниатюрную бутылочку виски и взглянула вверх на мигающий знак, сигнализирующий о том, что можно отстегнуть ремни. Она так и сделала.

– В далеком 1995 году я поймала парня по имени Люсьен Майерс. Слышала о таком?

Селка знала о необходимости мыться, но сегодня вечером она вела себя странно, словно впервые видела ванну с унитазом. Вместо этого она, согнувшись вдвое, извергла на пол содержимое своего желудка, чем не на шутку встревожила мужчину. Зловоние рыбы и водорослей было нестерпимым. Селка завывала и скулила, освобождаясь от издержек морского образа жизни. Питерсон набрал в ведро воды и протер пол. Женщина наконец нашла ванну, нырнула в нее с головой и принялась со смехом крутиться в этой узкой емкости.

Элла слышала. Люсьен Майерс убил пять женщин в сельской местности Айовы. Он был малоизвестен вне круга заинтересованных лиц, однако его преступления остаются одними из самых садистских в современной истории.

Стоя рядом и наблюдая за ней, Питерсон почувствовал, что его нетерпение переходит в острую тоску. Конечно же, это была не Селка, несмотря на их удивительное сходство. Он с тревогой посмотрел на безмятежное море. Луна уже села и не могла привлечь своим светом селки, которая стала его любовницей. Его не тянуло к этой новенькой. Ему не хватало близости, присутствовавшей в их совместной с Селкой жизни, общения, которое он так трепетно поддерживал все долгое лето, и горечи осенних ночей с их общими воспоминаниями о минувших годах.

– Конечно. Вы получили награду за его поимку.

В то время как новенькая купалась, барахтаясь в воде и поглядывая по сторонам с проницательностью, которая легко могла пронзить тьму Оркнейских островов, Питерсон вернулся к морю и оттуда по запаху, оставленному селки, шел до тех пор, пока не обнаружил аккуратно свернутую кожу. Его гостья спрятала ее на высоком берегу под выступающим на поверхность камнем и забила отверстие галькой вперемешку с древесными обломками. Зловоние моря привлекало по утрам мух, и эти крошечные существа уже суетливо прыгали на кусочке кожи, который торчал на виду.

– Верно. Все знают Майерса, но мало кому известно, что в 1998 году кое-кто вдохновился его преступлениями. Настолько вдохновился, что начал их копировать.

Питерсон осторожно извлек шкуру и отнес в дом. Новенькая испуганно забилась в ванне и выскочила из воды. Она стояла там, дрожа в темноте, и встревоженно следила за тем, как Питерсон разворачивает ее морскую оболочку.

– О нет, я не знала об этом.

— Все в порядке, — успокаивающе прошептал он. — Если прибрежные твари доберутся до нее, они ее уничтожат и обезоружат тебя. У меня она будет в сохранности.

– Возможно потому, что ему так и не удалось стать серийным убийцей. Но тот парень, или скорее одержимый фанатик, связался с Майерсом в тюрьме. Майерс дал ему мое имя, и после того, как тот убил женщину в Айове, он пришел за мной.

Он подержал кожу перед селки и указал ей на шкаф. Там стояла приготовленная для Селки чаша с морской водой. В нее Питерсон и погрузил кожу.

Элла попыталась представить, какой была бы жизнь, если бы изо дня в день тебя преследовал монстр, жаждущий мести. Оказавшись под прицелом одного из таких психопатов, она сама испытала огромное потрясение, но когда за тобой активно охотятся – это самый настоящий кошмар. Но еще хуже тот факт, что ты не знаешь, что на тебя объявил охоту некто, чьей миссией было подвергнуть тебя пыткам и убить. Элла испытывала сильное сочувствие, смешанное с вновь обретенным уважением к Рипли.

– И он добрался до вас? – спросила Элла.

Новенькая успокоилась. Теперь Питерсон заметил, что она меньше Селки. Он во все глаза смотрел на тоненькое угловатое тело этого существа и ощущал первые признаки желания — не такие властные, как те, что возбуждала в нем Селка, когда после ванны она раздевала его и валила на пол, однако достаточно сильные, чтобы сбросить с себя одежду.

– Добрался. Он похитил меня на своем фургоне и увез в заброшенную хижину. Я проснулась привязанной к стулу перед столом, полным хирургических инструментов. Он сказал мне выбрать орудие, которым он убьет меня. Сказал, что если я не выберу, он использует их все. В точности, как Майерс поступал со своими жертвами.

Гостья с любопытством посмотрела на него и ухмыльнулась.

Элла быстро осознала, почему Рипли не хотела говорить об этом раньше. Элла изучала подробности жутких преступлений, которые не поддавались человеческому пониманию, чаще, чем следовало, но было что-то в том, как Рипли рассказывала детали своей истории, что поразило ее, как никогда ранее. Теперь между Эллой и наводящими ужас подробностями не было отстраненности. Она не могла абстрагироваться. Ей не только пришлось непосредственно слушать подробности, но и чувствовать эмоциональное потрясение жертвы. Элла поняла, что теперь все для нее изменилось. Неужели отныне так будет с каждым делом, над которым она будет работать?

— Где Селка? — спросил Питерсон. — Где та, что была до тебя?

– Господи. Это… Я не знала. Извините, что заставила вас вспоминать об этом.

Новенькая вскинула голову. С ее тонких сероватых волос слетели обрывки водорослей. Волосы Селки, настоящие женские волосы, были серебристыми, все в тугих локонах и закрывали половину лица, а еще они росли у нее над верхней губой — этакие странные усики, щекотавшие Питерсона во время поцелуев. У Селки, как и у человека, были волосы на теле, а чешуя — мелкая, почти незаметная. Эта же была другой, и стоило ему прикоснуться к ней, как чешуя по-рыбьи встопорщилась в изгибах ее тела. Груди ее выступали крошечными бугорками на рельефной грудной клетке. Соски были белесые и не реагировали на его прикосновения.

Питерсон даже не мог понять, была ли новенькая молодой или старой.

Рипли посмотрела на телефон, а затем положила его рядом и выглянула в окно. Повисла долгая пауза, и ни одна из них не хотела ее нарушать. Элла переживала, что расстроила Рипли, заставив вспомнить об этом.

— У тебя есть имя?

Словно поняв его, селки усмехнулась и выдала серию гласных звуков.

– Я никогда не рассказывала никому о том, что на самом деле произошло, – продолжила Рипли к большому облегчению Эллы.

— Я так и думал, — ответил Питерсон, имея в виду как заведомую непостижимость ее имени, так и тот факт, что новенькая понимала его. То же самое было с Селкой и со всеми ее предшественницами. Все они сбрасывали морскую кожу и, казалось, интуитивно понимали его язык. «Интересно, а в других странах тоже так бывает?» — подумал он.

— Я не смогу выговорить твои нептунианские свистящие, так что остановимся на «Сиэле». Это разумное решение, ты со мной согласна? Почти человеческое имя и в то же время имеет что-то общее с твоим изначальным морфологическим видом. За исключением того, что ты на самом деле не из тюленьей породы. Верно?

Последовала еще одна пауза. Элла очень хотела, чтобы Рипли продолжила. Она думала, что, возможно, услышав о травме Рипли, она сможет притупить боль от собственной.

Ему не раз приходилось наблюдать, как селки выбрасывались на берег. Они катались там и кричали от боли, раздирая тело, чтобы избавиться от морской оболочки. Они были гораздо безобразнее тюленей, а их человеческие фигуры, упакованные в тонкую медузообразную оболочку, изгибались и распирали эту плоть, диковинную, отвратительную добычу, бившуюся в серо-голубом желудке самой селки. Потому что именно на него она и была похожа — на желудок со странным, уродливым человеческим лицом и спутанными прядями волос, висевшими вдоль вздутого тела.

Но Элла не могла заставить себя заговорить.

Однако Питерсон знал, что они были хорошими пловчихами. Однажды он видел, как Селка плясала на лунной дорожке, она прыгала выше любого дельфина из тех, которых ему доводилось видеть. Он знал, что это был ритуальный танец, но никогда не понимал значения пляски на хвостовом плавнике и мастерски исполняемых прыжков и ныряний.

– Честно говоря, мне стоило уйти в отставку еще тогда, но я продолжила охотиться на плохих парней. Я думала, что если мне удастся одолеть достаточное количество монстров, я, в конце концов, оправлюсь от травмы, преодолею ее.

— Сиэла, — повторил он, и селки следом произнесла: «Питерсон».

– Но это так не работает, – закончила за нее Элла.

— А-а. Так ты меня знаешь.

– Вообще не работает. Поэтому, когда я слышу слово «подражатель», все воспоминания возвращаются. В течение семнадцати лет я страдала от болезненных воспоминаний, ночных кошмаров, дурноты, галлюцинаций. Из-за этого я чувствовала себя отстраненной от людей, которых любила больше всего. Это разлучило меня с бывшим мужем и моими детьми. Как я уже говорила, я не то чтобы не поверила в твою теорию с самого начала, но я не хотела верить.

Сиэла рассмеялась.

— Это Селка сказала тебе. Где Селка? Почему она не пришла?

Элла обдумывала ее слова. Теперь она видела Рипли совершенно в новом свете. Она стала такой не по своей воле, ее сделали такой невзгоды и горе. Элла чувствовала к ней сильную симпатию, смешанную с сочувствием. Она почувствовала, что это возможность облегчить собственное горе, но не решалась сделать это. Элла не хотела, чтобы Рипли подумала, будто она пытается превзойти ее. Она не хотела, чтобы Рипли думала, что ее травма сравнима с травмой Эллы.

Новенькая, Сиэла, бросилась к двери и нырнула в холодную шотландскую ночь. Питерсон погнался за ней, задел головой о притолоку и громко выругался. Хрупкая фигурка стояла, ссутулившись, в нескольких ярдах от хижины. Селки отвернулась от мужчины и, похоже, тряслась.

Но если она откроется ей, возможно, Рипли посмотрит на нее иначе. Так же, как Элла теперь видела Рипли в новом свете, с новой симпатией и уважением. Возможно, лучшей возможности для этого не представится.

Питерсон приблизился, но стоило ему прикоснуться к ее сухой прохладной коже, как женщина метнулась в дом. Ветер крепчал, на берег с шумом накатывали волны прибоя. Быстро темнело, но Питерсон знал, что, включив свет, причинит страдания этому существу, которое только что освободилось от своей оболочки.

– Несколько дней назад, вы спросили меня, почему я стала агентом. На самом деле я не сказала вам правду.

Сиэла забилась в угол, глаза у нее были широко раскрыты, рот крепко сжат. Она обхватила себя руками, перед ней лежала развернутая влажная морская кожа. Селки казалась расстроенной, однако не спешила в нее облачаться.

Рипли перевела взгляд от окна на Эллу. На ее лице читалось беспокойство.

— Ты боишься? — спросил Питерсон.

– Нет?

Сиэла стучала зубами и не отвечала.

Элла сделала глубокий вдох и подумала, с чего начать. Сказать ей то, что она знала наверняка, или то, что она думала, что знает? Рассказать обо всем в жутких подробностях или опустить их?

— Я скучаю по Селке, — признался он. — Пожалуйста, скажи мне, почему она не приходит.

– Когда мне было пять лет, моего отца убили. И я не знаю, кто и почему это сделал.

Элла осознала, что, если смотреть на голые факты, это все, что у нее было. Все ее видения, кошмары и теории были излишни. Но, тем не менее, она испытала облегчение, наконец произнеся это вслух. Несмотря на то, что она постоянно думала об этих событиях в течение последних двадцати трех лет, вдаваться в подробности ей не хотелось.

Селки подтянула к себе кожу и нащупала предназначавшееся для лица место с более тонким слоем жира. Развернув кожу, она натянула ее на голову, вскрикивая оттого, что в ее плоть начала проникать морская оболочка, которая и сама при этом обновлялась. Питерсон был поражен, увидев, какие страдания отражались на обезображенном лице новенькой, когда она, задыхаясь от боли и уставившись остекленевшими глазами в темноту, глотала ртом воздух.

Беспокойство на лице Рипли сменилось сочувствием. Элла увидела, что Рипли все поняла, будто она всегда знала, что в прошлом Элле пришлось пережить травмирующие события.

— Я больше не буду расспрашивать тебя о Селке. Пойдем в постель. Пойдем? Ты успокоишься. Тебе будет приятно. Селка любила мои прикосновения. Ей нравилось чувствовать меня внутри себя. Она всегда это говорила. Ложись в постель.

– Это ужасно, Дарк. Не нужно вдаваться в подробности, если тебе неудобно.

Селки перестала рыдать и стянула с головы маску. После того как Питерсон с полчаса спокойно пролежал на своей жесткой кровати, женщина пришла к нему, прижалась всем телом, потом, свернувшись калачиком, принялась гладить рукой волосы у него на лобке. Она запускала пальцы в их жесткое сплетение, обнаружив при этом необычайно уверенную, вызывавшую боль хватку. Если бы ей захотелось любить его, он был к этому готов, но она всю ночь провела в полудреме и непрерывно дрожала, а на рассвете крепко уснула. Рот у нее приоткрылся, из-под серебристых острых зубов пробивался запах моллюсков. Сиэла чуть слышно пела во сне, она пела свои песни о беге по волнам точно так же, как это делала Селка. Она пела об этом острове…

– Да и рассказывать особо нечего. Несмотря на то, что мне приходится переживать эту сцену почти каждую ночь в моих снах, я до сих пор не знаю, что случилось на самом деле. Иногда я уверена, что вошла в спальню отца посреди ночи и увидела убийцу над его телом. А иногда я уверена, что нашла его тело утром. Все очень запутано.

– Это называется острой стрессовой реакцией. Ты пережила событие, изменившее твою жизнь, и твоей первичной реакцией стали попытки рассмотреть его со всех сторон. У меня тоже так было. Иногда мне снится моя травма от начала и до конца, но некоторые вещи немного отличаются. Дошло до того, что я уже не уверена, что было на самом деле, а что нет.

Несмотря на личные признания, молчание не было неловким. Рипли прервала его первой.



– Это даже забавно. Мы обе здесь по одной и той же причине.

– Думаю, мы не такие теперь и разные, – сказала Элла.

Селка рассказывала Питерсону, что ее сородичи попали на этот остров задолго до того, как там затонуло парусное судно. Из ее краткого описания — всего, что смог извлечь из глубины веков фольклор селки — Питерсон сделал вывод, что это судно могло быть одной из галер воинственных викингов, которая разбилась о скалы в конце долгого североатлантического похода. После того случая на остров пришли селки. За прошедшие столетия они выродились, хотя шкуры двух из них сохранились на мрачном рифе, холодные, но еще живые.

Стюардесса поставила два кофе на столик между ними.

Затем нырнул в глубину бомбардировщик «Ланкастер». Как всегда привлеченные останками людей, селки вернулись к острову и в изобилии там расплодились. Питерсон помнил, как наблюдал за их морской пляской, когда занимался перестройкой этого заброшенного дома, соединяя воедино куски металла и брезента, которые море выбрасывало на берег в первые несколько месяцев после катастрофы. Самолет стал усыпальницей для погибших летчиков, и Селка всегда приносила ему из глубины какой-нибудь подарок — то кусок обшивки, то кожи, то ремни безопасности. В результате своих набегов на материк он обзавелся ковриками, стульями и запасом продуктов, благодаря чему жизнь на этом отдаленном клочке каменистого острова стала терпимой, а хижина обрела уют.

– Латте с кремом, – сказала Рипли. – Я заказала его для тебя, пока ты спала.



Элла улыбнулась в знак благодарности. Она откинулась на сидении и задумалась о том, чтобы продолжить заниматься этим делом. В другом штате, с новым психопатом. Она понимала, что не стоит принимать такое решение поспешно, но если она решит заняться этим снова, да еще и вместе с Рипли, преступникам, которых они встретят на пути, точно не поздоровится.

Элла повернулась к окну и всмотрелась в собственное отражение. Она все еще не могла привыкнуть, что ее лицо покрыто порезами и синяками. Элла едва ли узнавала это лицо.

Сразу после рассвета на побережье пролился освежающий дождик. Он разрисовывал пунктиром набухший океан и струйками сбегал с темного гранитного массива, который высился над прибрежной полосой. Нанеся на тело тонкий слой животного жира и надев защитные очки, Питерсон подошел к морю и нырнул. Он чуть не завопил от шока, когда его тело атаковал холод, но потом согрелся, продвигаясь мощными гребками от острова к глубокой впадине, где любила плавать Селка перед тем, как выброситься на берег. Море было серым, мрачным, но, вглядываясь в его холодную толщу, он различал в ней рыб и тени более крупных, более темных существ. Они двигались вблизи отвесного утеса, который вдавался в глубоководье, туда, где рядом с остовом военного самолета жили селки.

Но что-то подсказывало ей, что в будущем ей еще предстоит его увидеть.

Оказавшись над впадиной, Питерсон сделал глубокий вдох и нырнул. Длинные седые волосы струились у него за спиной, борода обтекала лицо. Энергично преодолевая сильное течение, он уходил в теплое безмолвие. Там он кувыркнулся, чтобы сразу не всплыть, и, вытолкнув из легких остатки воздуха, позвал Селку. С болью в ушах, с готовыми лопнуть барабанными перепонками, он пулей выскочил на поверхность и наперерез течению поплыл к берегу. Затем таким же образом вернулся к впадине.

Евгений Гришковец

Он нырял еще дважды, чтобы позвать свою возлюбленную. Жир постепенно сходил с кожи, и холод начинал проникать внутрь. Питерсон был слишком стар. К своим семидесяти годам он сморщился и задубел, как сброшенная кожа.

Холод быстро распространялся по телу. Он не любил это ощущение холода внутри себя.

Ангина

Пора было возвращаться.

Подплыв к берегу, он увидел Сиэлу. Она стояла у кромки воды и с любопытством наблюдала за ним. Не дожидаясь, пока он выберется на сушу, она повернулась и побежала. Обогнув хижину, она помчалась вдоль мрачных скал к низкорослым деревьям, которые росли на высоком холме в центре острова.

«Я, да будет вам известно, Фукакуса, смиренный житель столицы», — Такими словами начиналась то ли повесть, то ли новелла, то ли рассказ. Он в последствии не мог вспомнить ни имени автора, ни названия того, что прочёл. Какое-то явно японское слово находилось в начале страницы, а дальше шла сама то ли повесть, то ли новелла. Возможно, это слово и было именем автора, а может это было название произведения. Он этого не понял и поэтому не запомнил. Японцы! Что с них возьмёшь?! У них что имена, что фамилии, что названия — не разберёшь.

Когда дождь закончился, Сиэла с криками вернулась. Свет обжигал ее тело. Небо очистилось от облаков, день становился все ярче. Она требовала назад свою кожу, но Питерсон запер шкаф. Селки, не сводя с него глаз, металась по захламленной комнате и беззвучно хватала ртом воздух. В конце концов она запуталась в сетях и, обезумевшая, беспомощная, билась в них, пока Питерсон не освободил ее.

В тот раз он не заметил, как болезнь подкралась, проскользнула в его организм и на какое-то время воцарилась в нём, изменив все ощущения, всю систему восприятия мира и собственной его жизни. Обычно об был бдителен. Обычно он внимательно прислушивался к себе и улавливал самые первые признаки любой простуды или другой хвори. Улавливал и наносил упреждающий удар при помощи проверенных и верных средств. Он верил в таблетки, микстуры, и указания врачей. Поэтому они ему помогали. А вот болеть он сильно не любил и не умел. Ему трудно давалось осознание присутствия в организме какого-нибудь гадкого вируса.

— Что случилось с Селкой? — спросил он. Сиэла молча отвернулась. — Пожалуйста, скажи мне.

Он с детства помнил страшные рисунки, изображающие болезнетворных микробов или вирус гриппа, а также помнил кадры из каких-то научно-популярных передач, на которых фигурировали снятые при помощи микроскопа некие вирусы, представляющие из себя палочки, кругляшки или овалы. И болезнетворные палочки, кругляшки и овалы всегда были подвижнее, агрессивнее и сильнее каких-то вялых других овалов и кругляшков. Подвижные и агрессивные всегда побеждали. Это и были вирусы. Ему неприятно было знать, что такие вот твари присутствуют в нём.

Обхватив себя руками, селки вышла из дома. В ярком серебристом свете дня кости ее проступали наружу, и сквозь ее тело Питерсон увидел изможденный образ другого существа. Внезапно он понял, что она стара. И лишь осознав это, догадался, что ей было нужно от этого острова. Она явилась сюда не для того, чтобы быть с ним, а с собственной странной целью, о которой что-то невнятное толковала ему Селка.

Поэтому он всегда старался принять возможные профилактические меры или, заподозрив в себе даже самые малые признаки насморка или кашля, тут же обрушить на них всю силу известной ему фармацевтики. Он не хотел болеть! Он любил быть в хорошей форме. Ему нравилось чувствовать себя чистым, опрятным, выспавшимся и эффективным. Ему нравилось в это играть. Он полагал, и не безосновательно, себя неглупым человеком. Он понимал, что игра в эффективность — это игра. Но ему очень нравилось выигрывать.



А в тот раз он попросту устал и пропустил удар. Двое суток почти без сна, плохие санитарные условия, коварное время года и ряд других обстоятельств притупили бдительность, и болезнь подкралась незаметно.

Неожиданно Сиэла вернулась в комнату. Оттолкнув Питерсона в сторону, она обожгла его быстрым взглядом повлажневших глаз и стала ломиться в шкаф, где хранилась ее морская кожа. Но замок не поддавался, и Сиэла сердито посмотрела на Питерсона.

Что случилось? А он полтора суток не мог улететь из Хабаровска, вот и всё. Сначала не принимал Хабаровск, потом не принимала Москва, то тут был сильный боковой ветер и наледь и ещё чёрт знает что, то там был туман и нулевая видимость. Потом восемь часов полёта. Ноябрь. И прилетел он домой, точнее в столицу, совершенно больным.

— Не готова, — пробормотала она. — Вернуться в море. Кожу, пожалуйста.

— Ты хочешь свою кожу? Тогда скажи мне, где Селка. Почему она не пришла?

Хотя перелёты далеко не первым классом, весьма скромные гостиницы и здания аэропортов были для него не только делом знакомым, но и привычным. Раз-два в месяц он уж точно летал куда-нибудь из Москвы на два-три дня. Правда, Хабаровск, Иркутск или другие дальние-дальние города случались не часто, пару раз в год, не более. Но и к дальним перелётам он привык, выработал навыки, правила и старался их придерживаться, чтобы сэкономить силы и нести достойное звание посланца Москвы, и поддерживать столичный уровень. Он не понаслышке знал о провинциальном скептическом и ироничном отношении ко всему столичному и к нему в частности.

— Пожалуйста.

Руки Сиэлы метались по дверцам шкафа. Ногти у нее были мягкие и беззвучно царапали его, но пальцы побелели от давления. Сквозь ее кожу Питерсон увидел одеревенелую фигуру, которая корчилась от боли и настоятельно требовала освобождения. Руки этого существа проступали узлами сквозь руки Сиэлы, остов был окостеневший, неприятный, он буграми выпячивался сквозь тонкую жировую ткань женщины. Голова этого измученного существа ерзала над грудью Сиэлы и разевала рот, как человеческий зародыш внутри матки, который брыкается там, чтобы развить мышцы.

Банк, в котором он работал уже одиннадцатый год, имел филиалы по всей стране. И вот он последние пять лет посещал разные эти филиалы, проводя тренинги и обучая местный персонал всё новым и новым методам работы с клиентами, да и вообще работы.

Это существо постепенно замирало внутри Сиэлы, и она поняла, что Питерсон загнал ее в ловушку.

Чаще всего ему приходилось встречаться и работать с людьми, которые были его старше и были убеждены в своих глубоких знаниях о том, как надо работать в местных условиях. Люди на местах почти всегда демонстрировали уверенность в том, что их город и их жизнь имеют уникальную специфику и демонстрировали своё пренебрежение к любым новым для них и чужеродным, по их мнению, московским новшествам.

— Пожалуйста… — в изнеможении затянула она, вынужденная заговорить. — Несчастье… нет… кожи.

Андрею, а именно так его звали, нравилось встречаться с провинциальным скепсисом и предубеждением, а потом в течение пары дней опровергать и то и другое, быть убедительным, интересным и улетать обратно в Москву победителем. Ему приятно было ощущать себя разворошившим тихий, уездный муравейник.

— Знаю я эту легенду. Знаю ваше суеверие. Не крал я твою кожу, я просто… оберегаю ее. Ты сможешь взять ее, когда я получу ответ на свой вопрос. Где Селка? Что с ней случилось?

Для этого ему необходимо было быть всегда опрятным, подтянутым, улыбающимся, с хорошим цветом лица и глаз, уверенным в себе не только внешне, но и внутренне, остроумным, то есть, раздражающе безупречным. Этому он научился за почти одиннадцать лет работы в Банке, пройдя разные уровни.