Вскоре, однако, и впрямь явилась мама Пети — дама бледная, словно измождённая какой-то болезнью. Тоже подивилась платью Юльки, выслушала версию с карнавалом, но, в отличие от тёти Арабеллы, принялась расспрашивать — где Игорь с Юлей живут, где учатся, кто их родители, как познакомились с Петей и почему он, Петя, ничего о них не рассказывал?
Тут взмокли все трое. Петя умоляюще воззрился на них, и Игорёк, хоть и весь в поту, не подвёл. С ходу выдал двадцатичетырёхсложное название какой-то гимназии, родители, сказал он, в отъезде, он живёт с бабушкой и дедушкой — институтским профессором. Тут же надо просто говорить с как можно более уверенным видом, сообразила Юлька, если уж врать, так без тени сомнений. Конечно, она не могла назвать ни Смольный институт, ни Павловский — там учились многие из высшего общества, если верить Чарской — все друг друга знали.
— А я дома учусь, — решилась она. — Вот дедушка Игоря учит. Многому.
А затем, по счастью, её спросили про книги, какие она любит, и Юлька выдала горячую тираду про «Княжну Джаваху», «Другую Нину», «Записки маленькой гимназистки» и другое, что успела прочесть за лето.
Петина мама оживилась.
— Вот и я госпожу Чарскую тоже люблю! Арабелла надо мной смеется, дескать, «несерьёзные книжки» и всё поэтов своих подсовывает. А мне они не нравятся!..
После этого дело пошло легче, к тому же явилась горничная Ариша, сообщить, что «кушать подано».
Таких обедов Юлька не видела даже в кино. У неё просто не нашлось бы достаточно слов, ибо три четверти кушаний она просто не смогла бы назвать. Ну, кроме самого общего — «суп», «жаркое» и так далее.
А после десерта, на который подали вкуснейший торт с персиками, Петя Ниткин стремительно вскочил.
— Мама, тётя, мне же в корпус надо!..
— Так рано? Погоди, дядя Сережа приедет, отвезет…
— Нет-нет, мама, лучше сейчас! И Игоря с Юлей провожу!
…Пока никто не видел, Петя выгреб деньги из ящика своего бюро. И кинулся к друзьям.
— Куда мы теперь? — они все трое оказались на улице. Игорь с Юлькой уставились на Ниткина — ясно же, что какой-то план у него имелся.
— В корпус, — без тени сомнения бросил Петя, только что вручивший дворнику двугривенный. — Там Ирина Ивановна, там Константин Сергеевич. Они помогут.
Разумно, подумала Юлька. Куда им ещё деваться, да ещё в таких нарядах? Без копейки денег и крыши над головой?
Петя же Ниткин, несмотря на смешные круглые очки и изрядный животик, от которого его не избавила даже суровые корпусные занятия на полосе препятствий, оказавшись вне надзора мамы с тетей Арабеллой, действовал смело и решительно. Остановил извозчика, повелительным тоном велел ехать на Балтийский вокзал.
…До Гатчино добрались, когда уже начинался вечер. Петя повёл их кружным путём, уверенно отыскав разведённые прутья массивной и высокой решетки, окружавшей корпус.
— Сюда. Дай Бог, никому из начальства на глаза не попадёмся!..
Им повезло. Они добрались до флигеля, где квартировали учителя, не встретив не только никого из начальства, но и из других кадет — воскресенье, вечер, все возвращались из отпусков, из Петербурга, многие уже освоились в Гатчино, обросли приятелями, гостили в семьях друзей.
Петя отчаянно затарабанил в дверь с табличкой «И. И. Шульцъ, коллежскiй секретарь».
— Матрёна, Матрёна Ильинична! — кинулся Петя к открывшей им дверь молодой крепкой женщине в длинном платье и переднике. — Ирина Ивановна у себя?
— Боже мой, Петр, что случилось?
Ирина Ивановна Шульц как по волшебству выросла у Матрёны за спиной. Увидела Игоря с Юлькой — и зажала себе ладонью рот. Зажмурилась на миг, а потом сказала, ровно и очень спокойно:
— Заходите, дорогие мои. Матрёша, милая, давай на стол соберем чего ни есть.
— У меня-то, Ирина Иванна, — и только «чего ни есть»? — возмутилась Матрёна. — Да я, если надо, роту накормлю!
— Не сомневаюсь, не сомневаюсь, не сердись, — улыбнулась Ирина Ивановна и Матрёна тотчас растаяла.
— Это вот этих-то двоих накормить? Да чего их кормить, худющие, аки щепки! Вот Петр Николаич-то другое дело! Его одно удовольствие кормить! Сразу видно, не пропадает кормёжка-то! Сейчас, сейчас соберу, — она направилась вглубь дома, продолжая рассуждать вслух: — Пироги, дело понятное… лапшу домашнюю…
… «Чего ни есть» у Матрены оказалось ветчиной, цыпленком жареным, пирогами с капустой и грибами (не считая упомянутой лапши). Поставила всё это, разожгла самовар. Жалостливо вздохнула над Юлькой (видать, переживая за её худобу) и накинула той на плечи теплейший пуховый платок.
Ирина Ивановна быстро обняла и Игоря, и Юльку, перекрестилась сама, перекрестила их.
— Слава Богу, обошлось всё! Добрались! Ну, рассказывайте!
Пришлось повторить всю историю, поведенную Пете Ниткину.
Ирина Ивановна выслушала, не перебивая, кивнула.
— Да, всё верно. Нас всех и впрямь вынесло обратно, в наш поток, почти в то же самое время. Но, получается, вас сюда не посылали?
— Нет, — покачал головой Игорёк. — Это вот Юлька у нас такая… талантливая оказалась.
— Я не виновата! Я не хотела! Это всё случайно!
— Всё к лучшему, — успокоили их Ирина Ивановна. — Мы вернулись от вас к себе. Значит, и вы вернётесь. Конечно, если я правильно помню объяснения уважаемого профессора, нам было легче — мы сперва оказались заброшены как бы «вверх по течению», нас несло ходом времени обратно. С вами может оказаться посложнее.
У Юльки похолодела спина.
— Но, так или иначе, давайте думать, как сейчас действовать станем, — Ирина Ивановна хлопнула в ладоши, словно перенастраиваясь на деловой лад. — Сколько вам тут предстоит провести — неведомо. Может, день, а, может, месяц.
— А… а сколько вы пробыли… ну, там, куда вас дед отправил?
— Вот не знаю, Игорь, дорогой, — вздохнула Ирина Ивановна. — Поверите ли, нет, но память отшибло начисто. Ничего не осталось. Миг — мы были там, вместе с вами, а потом тьма — и мы в подвале корпуса, вокруг идёт бой, у Феди Солонова прострелено плечо, но отнюдь не в нашем потоке, нет, пока мы ещё пребывали в вашем 1917-ом. Пистолеты у нас с Константином Сергеевичем были как после долгой стрельбы, все в нагаре. Но — хватит о нас. Потом обсудим, потому что тут весёлых дел тоже хватало. Куда же вас поместить-то, двоих… Матрена! Матреша, милая, будь так добра, добеги до Константина Сергеевича, скажи, пусть срочно сюда идёт.
— Да уж добегу, не беспокойтесь, барышня. Коль нужно будет, хворостиной пригоню! От меня никуда не денется!
И точно — подполковник Аристов примчался быстрее ветра. Охнул при виде гостей, ахнул, тоже обнял их обоих.
— Чудны дела твои, Господи, — только и смог сказать.
…Судили и рядили долго. Пока приговорили — Юльке с Игорьком оставаться у Ирины Ивановны. Корпусному начальству сказать — мол, дальние родственники, сироты. Петя Ниткин пообещал, что завтра же приведёт и Федю Солонова. «Потому что тут такое назревает… с эс-деками этими…». Матрёне было велено помалкивать, а ежели спросят — отвечать то же, что для остальных, мол, приехала к барышне младшая родня, брат с сестрой, седьмая вода на киселе.
— Не извольте беспокоиться, барышня Ирина Иванна, — сурово ответила Матрёна, проникнувшись, надо понимать, серьёзностью момента. — У меня язык на замке, не как у баб базарных, поганое помело. Давайте-ка я покаместь ширму поставлю… сообразим, как гостей класть-размещать.
Они улеглись поневоле поздно. Юля за ширмой, на узком диванчике, Игорёк на диване пошире возле окна. Бесшумно ступая, пришёл огромный котище — Михаил Тимофеевич, принюхался, а потом вдруг запрыгнул к Юльке на постель, принялся топтать передними лапами. Потоптал, потоптал, а потом устроился рядом, словно говоря — не бойся, я с тобой.
…И, как ни странно, пережив в этот день фантастические, невероятные приключения, оказавшись под чужим небом и в чужом мире, заснула Юлька мгновенно, едва голова её коснулась подушки.
Взгляд назад 7
…Тихая мартовская Гатчино, тянувшая дни Великого поста, вдруг всколыхнулась. Точнее, не вся, а только лишь её «высшее общество». Ибо случилось поистине страшное — жандармы, охранка, эти душители свободы, пришли за милейшим Валерианом Корабельниковым, прекраснейшим юношей, студентом-философом, который, как знали все матери гатчинских девиц на выданье, и мухи не обидит. А его — арестовали! Да не просто так, а по политическому делу! Ужас, кошмар и тирания!
Варвара Аполлоновна Корабельникова, разумеется, это так не оставила. Забыта была даже размолвка с матерью Феди Солонова, Анной Степановной; задействованы оказались все рычаги, все знакомства, вплоть до (поговаривали шёпотом) великих князей.
Но — тщетно. Дни сменялись днями, а несчастный Валериан всё томился в убогом узилище, «с кошмарными ворами и убийцами!», стенала Варвара Аполлоновна.
— А мне вот его ни капельки не жалко, — сурово заявила Лиза Федору, когда они-таки выбрались на каток. — Пусть посидит, может, поумнеет.
Лёд шуршал под коньками, зима шла на ущерб. Скоро, совсем скоро весна, и это, с одной стороны, хорошо — кто ж не любит весны! — а, с другой, пропадал повод для дозволенных обществом встреч с Лизой на катке. Конечно, предстоял ещё весенний бал тальминок, пасхальный, на Светлой седьмице, но о чём особенно поговоришь на балу!
Лиза, конечно, чувствовала, что после зимних событий что-то меж ними с Федором изменилось. Что-то случилось такое, куда её не пускали, о чём ей не рассказывали.
И о чём она сообщила Фёдору с присущей ей прямотой.
Пришлось изворачиваться, потому что рассказывать Лизе об их путешествии в иное время никак не годилось. Вот просто нельзя было, и всё тут.
— Это когда меня ранило, — выдавил он наконец. — Жуть была, Лиза. Люди орут… стреляют… умирают… Две Мишени с Ириной Ивановной отстреливаются… и я валяюсь, и сделать ничего не могу…
Брови у Лизы горестно изломились. Они с Федором стояли возле огромного сугроба на краю катка, и Лиза по-прежнему держала его за руку, хотя они уже не скользили парой — то есть обязаны были, по правилам приличия, немедленно «расцепиться».
— Бедный Федя, — сказала она тихонько.
— Да нет, не бедный я вовсе… меня жалеть не надо… просто… так всё случилось вдруг, внезапно…
— Ничего, — с энтузиазмом заявила Лиза. Настроение её немедленно изменилось на полную и совершенную решимость. — Скоро лето. Вы, конечно, в лагерях будете, но лагеря-то тоже близко! Станешь в город приезжать или мы к вам приедем, на лодках кататься и на лошадях тоже!
«На лошадях» Феде предстояло в лагере не то, что «кататься», а почти что с них не слезать — по программе «кадетов-разведчиков», чем славились роты подполковника Аристова, но вслух он этого, само собой, не сказал.
На прощание он получил от Лизы приглашение на вечеринку «к одной подруге» и вздохнул с облегчением — всё-таки Лиза не злилась и даже не обижалась. Настоящий друг.
Сестра Вера тоже приносила вести. Арест Йоськи Бешеного и, сразу следом, Валериана Корабельникова посеял у многих эс-деков панику. Не у всех, конечно. К тому же они не знали, кого взяли первым, кто кого сдал — Йоська Валериана или Валериан Йоську.
— Взволновались, — не без злорадства докладывала сестра. — Многие Йоську ругают, мол, без царя в голове, никто ему не указ, что угодно мог отмочить, просто потому что так захотелось, и неведомо, на чём погорел — может, просто на краже. Или на разбое — он, оказывается, любил «буржуев щучить». И шиковать любил. На меня никто не думает. Но вот с «акциями» они решили повременить. Залегли на дно.
— Значит, не полезут сейчас ничего взрывать? — с замиранием сердца спрашивал Федя. Вера качала головой.
— Боюсь, что нет, братец. Испугались сильно. Точнее, не то, чтобы «испугались», народ они бедовый, тертый, за себя не так, чтобы очень боятся. За дело страшатся — это да. Вот типографию свою подпольную приостановили, вывозят оборудование по частям, куда — никто не знает, кроме лишь самой головки.
— Уже хорошо, — обрадовался Федя.
— Хорошо-то хорошо, да как узнать, куда вывезли, — вздохнула сестра. — Ну, ничего. Постараюсь. Мне вот задание дали, — она усмехнулась. — Вести агитацию среди одноклассниц.
Отчего-то Федю это насторожило. А что, если они-таки заподозрили Веру и теперь проверяют? И что, если догадаются отправить кого-то на квартиру Йоське, расспросить соседей, как его арестовывали? А те выложат про Ирину Ивановну и Константина Сергеевича? Яснее ясного ведь будет, куда в таком случае приведёт след.
— Едва ли, — выслушав его, пожала плечами Вера. — Они там все только о «диктатуре пролетариата» говорить и могут. Кроме Благоева, он умный. И опасный.
— Вот он и додумается!
— Может, и додумается, да только Йоськины соседи едва ли что-то им расскажут. Им всюду теперь переодетые шпики будут мерещиться. А с такими разговор один — «я не я, лошадь не моя, ничего не знаю, ничего не видел, ничего не слышал, иди своей дорогой, господин хороший».
— Если б так, — сомнения Феди отнюдь не исчезли.
— Так, так, — постаралась ободрить его сестра. — Я ж сама с простым народом сколько говорила. Боятся, отмалчиваются, не верят. Клещами тянуть надо. А уж неведомо с кем обсуждать, как Йоську арестовали — да ни за что на свете! В охранку никто не хочет.
Так проходил март, медленно и тягомотно. Тянулся Великий пост, в животах кадет бурчало всё сильнее. Севка Воротников замечен был в поедании сладких булочек, отруган и отправлен для наложения епитимьи к батюшке Серафиму, каковой благословил кадета Воротникова каждый божий день разгребать снег перед главными воротами корпуса, ибо, несмотря на приближающийся апрель, зима и не думала сдавать позиции.
Взгляд назад 8
Всё интереснее и напряжённее становились занятия с Константином Сергеевичем, и в классе, и в игровой, и в снежном городке, и в гимнастическом зале. Куда там «французской борьбе»! Две Мишени ухитрялся проделывать такое, что соперник (бедные капитаны Коссарт и Ромашкевич!) так и летел вверх тормашками. Подполковник показывал кадетам, как защищаться и от кулака, и от ножа, и от дубины, и от сабли, и от штыка — если надо, то голыми руками.
— Но вообще-то рукопашный бой — последнее дело, — говаривал он после занятий, усмехаясь. — Ибо, чтобы драться на кулачках, боец должен последовательно лишиться винтовки, револьвера или пистолета, тесака, сапёрной лопатки и даже просто дрына. А в каком состоянии должна всегда пребывать малая сапёрная лопатка у исправного бойца?
— Наточенной! — хором грянули кадеты.
Две Мишени улыбался. А потом обычно рассказывал ещё какую-нибудь историю, где жизнь солдату спасала какая-нибудь совершенно обычная вещь, оказавшаяся под рукой в нужный момент.
— Помните, всё на свете — оружие. И вы сами по себе — тоже оружие.
Федя старался изо всех сил. За себя и за Петю Ниткина, ибо данного в самом начале учебного года поручения — подтянуть Петю в строевой и гимнастической подготовке — Две Мишени с Федора снимать и не думал.
А Илья Андреевич всё не поправлялся и не поправлялся. Физика у штабс-капитана Шубникова была неинтересной, формальной, к приборам он не прикасался, а просто задавал читать страницы учебника, с такой-то по такую-то. Кадеты скучали, перешёптывались, вертелись, что штабс-капитана чрезвычайно злило.
Петя Ниткин особенно страдал, ибо Шубников взял моду его едко высмеивать. «Кадет Ниткин, врага надлежит поражать штыком, пулей, шрапнелью или фугасным действием артиллерийского снаряда, отнюдь не формулами». «Кадет Ниткин, вы своими многословными ответами, несомненно, заставите неприятеля умереть от скуки».
Петя переживал, даже тихонько плакал вечерами, накрывшись с головой одеялом. Федя изо всех сил притворялся спящим, делая вид, что ничего не слышит.
Кадеты бурчали, но всех затмил никто иной, как всё тот же Севка Воротников, отправившийся жаловаться на Шубникова к Двум Мишеням.
… — А я и говорю, мол, Илья Адреевич всё так хорошо объясняли, я у него физику понимать начал, и отметки у меня и были-то ничего, а стали потом ещё лучше, а господин штабс-капитан как пришли, так одни колы и лепит, коль не в духе, а я не заслужил, говорю, мол, честное кадетское, а вдруг меня из-за этого с корпуса погонят? Мне тогда домой лучше и не возвращаться, говорю…
— Эх, Севка! — Бобровский снисходительно похолпал того по плечу. — Я вот тебе что говорю? Шпарь по учебнику! Зазубри, да и вся недолга!
— Зубрить неинтересно, Бобер, — вдруг с необычной серьёзностью покачал головой Севка. — Физика — это ж и впрямь здорово! Интересно! Вот прям Нитке завидую, что он так хорошо её знает!..
Петя покраснел, как тот самый рак — но на сей раз от удовольствия.
— Давай, Сева, я тебе объяснять буду.
Севка вдруг смутился.
— Ты, это, Нит… то есть Петя. Спасибо, вот.
— Да чего ж спасибо, я физику тоже люблю. Ты только штабс-капитану отвечай по учебнику, как он требует. Тут Лев правильно говорит…
— Да погодите вы! — вмешался Федор. — А Две Мишени-то чего, Сев?
— Выслушал меня, внимательно так, серьезно. Вздохнул, и говорит, мол, понимаю вас, кадет Воротников. На педагогическом совете я вопрос подниму и насчёт «колов» разберёмся.
…Никогда ещё седьмая рота не ждала педсовета с таким нетерпением. А после него — вечерней поверки.
На которой Две Мишени, необычно серьёзный, вдруг велел Севке выйти из строя.
— Кадет Воротников! Педагогический совет счёл нужным дать вам возможность доказать, что скверные оценки ваши получены были… по недоразумению. Готовы ли вы к известной переэкзаменовке?
— Всегда готов! — совсем не по уставу выпалил Севка и тотчас смутился. — Виноват, господин подполковник! Так точно, к переэкзаменовке готов!
Две Мишени бросил быстрый взгляд на Петю Ниткина, который от волнения, казалось, вот-вот выпрыгнет из собственных очков, как сказал бы ехидный Лев Бобровский.
— Прекрасно. Комиссия соберется уже завтра.
И комиссия собралась. С краю сидел штабс-капитан Шубников, весь красный, но не от стыда, а от злости. Две Мишени сидел с другого, посреди — заведующий учебной частью старый полковник Дружин, и присутствовали целых два университетских профессора, который Две Мишени неведомо как, но уговорил приехать.
И перед этой комиссией, перед столом, застеленным зелёным сукном, с казёного вида гранёным графином, навытяжку стоял Севка Воротников. Мундир ему приводили в порядок всем отделением, последнюю пуговицу чуть ли не на ходу пришивала Ирина Ивановна.
— Нуте-с, — начал один из профессоров, с худым строгим лицом, от уха до уха тянулась аккуратная бородка. — Извольте рассказать нам, кадет, что вы знаете о трёх законах господина Ньютона?
— Сразу вы, Иван Иванович, с места в карьер, — заметил второй профессор.
— Нет смысле время терять, — сухо ответил Иван Иванович. — Нуте-с, господин кадет, мы слушаем!
— Разрешите отвечать?
— Разрешаем, разрешаем, — с известным раздражением сказал профессор.
И Севка принялся отвечать.
Вся седьмая рота подслушивала под дверьми. А вместе с ними — Две Мишени, капитаны Коссарт с Ромашкевичем, Ирина Ивановна Шульц и даже дядька Фаддей Лукич, любивший Севка «за нрав буйный, правильный нрав».
С тремя законами Воротников, хоть и запнувшись чуток, но справился, решил предложенную задачу, и даже смог рассказать кое-что об атомах. Профессора переглянулись и тот, кого звали Иваном Ивановичем, откашлявшись, внушительно сказал:
— Нуте-с, господа, кадет сей, конечно, не отличник, но материал усвоил хорошо. Никак не на единицу. Полагаю, комиссия запишет особое мнение, и достопочтенный господин штабс-капитан учтёт его… при выставлении общей оценки.
Штабс-капитан Шубников сидел, поистине «как аршин проглотив». Краснота на лице его сменилась бледностью, кулаки были судорожно сжаты. К счастью, у него хватило соображения вежливо склонить голову, как бы соглашаясь с уважаемым профессором.
— Ну, вот и хорошо, — с облегчением вздохнул полковник Дружин, очень не любивший ссоры и столкновения. — Иван Михайлович, дорогой, исправьте кадету Воротникову «колы», он их и впрямь не заслужил.
— Слушаюсь, господин полковник, — очень официально, уставно, ответил Шубников.
Профессора стали прощаться, Две Мишени отправился их провожать.
Штабс-капитан тоже поднялся, на пути его оказалась Ирина Ивановна и химик, вдруг склонившись к ней, прошипел:
— Думаете, ваша взяла? Думаете, если самого Боргмана
[25] сумели пригласить, то Шубников испугается?
— Успокойтесь, Иван Михайлович, — холодно отстранилась госпожа Шульц. — И держите себя в руках. Пока подполковник Аристов не выкинул вас из окна весьма неаристократическим способом.
У Шубникова дергалось лицо, однако он-таки сообразил, что из окна его, скорее всего, и впрямь выкинут.
— Прошу простить, — выдавил он наконец, резко развернулся и почти что бросился наутёк.
После этого придираться к Севке он перестал, но уроки стал вести, точно задавшись целью явить из себя карикатуру на учителя: монотонно зачитывал отделению страницы из книги, вызывал троих-четверых, ставил средние оценки, и вообще ни на что не обращал внимания. Правда, говорунов быстро привёл в чувство — формальными рапортами начальнику седьмой роты.
Любимая раньше физика окончательно превратилась в скуку и отбывание номера.
Шли дни, близилась долгожданная Пасха, бал у тальминок, большая военная игра на картах и рельефах, и годовые экзамены, казавшиеся в январе-феврале чем-то невообразимо далёким, что никогда не настанет, вдруг опасно приблизились.
Томительное ожидание словно повисло в воздухе, сгустило его, выгнало радость из последних зимних дней, последних встреч на катке с Лизой; Федя Солонов маялся, сам не зная, почему. Даже занятия с Двумя Мишенями, даже любимая стрельба и успехи перестали радовать.
— Да чего ж тут непонятного, — вздохнула Вера, когда он честно поделился с сестрой этими ощущениями. — У меня то же самое. На книжки смотреть не могу. Экзамены на носу, да не годовые, а выпускные, от этого зависит, попаду ли в институт или на Высшие курсы — а я, как на страницы с цифирью или там французским гляну, так выть хочется от тоски. Замерло всё, ни туда, ни сюда. Эс-деки затаились. Выжидают, кого ещё Йоська с Валерианом «выдадут охранке». Иные поспешили скрыться, уехали. Иные сменили квартиры, видимо, надеются, что пронесёт, как в прошлый раз. И, увы, я так и не узнала, кто их таинственный покровитель, кто добился, чтобы после стрельбы и гибели жандармов их всех так быстро выпустили.
— Вот и Две Мишени ничего не узнал… — уныло дополнил Федя. — Йоську арестовать арестовали, а почему и отчего в тот раз он сухим из воды вышел — Бог весть…
Вера села рядом, на колени ей сразу же вспрыгнул изрядно выросший Черномор, уже далеко не тот крошечный котенок.
— Вот и впрямь, словно ждём чего-то, а чего?
— Ну, наверное, нашего бала, — Вера попыталась улыбнуться. — Надя уже все уши мне прожужжала о твоей подружке.
— Она не подружка! Она друг!
— Ах, простите, господин брат. Как я могла так спутать! — усмехнулась Вера. — Подружка — это романтические чувства, любовные письма, прогулки при луне. А друг — это с кем «Кракена» обсудить, да?
— Да, — смущённо буркнул бравый кадет.
— Ну, прости, прости, дорогой. Значит, вы с Лизой пойдёте? А Петя Ниткин — с Зиной?
— Конечно. Как же иначе?
— Вот она, верность, — вздохнула сестра. — А то у моих одноклассниц что ни день, то трагедия — воздыхатель-кадет заметил в опасной близости от оной тальминки городского гимназиста и приревновал! Теперь неведомо, пойдёт на бал или нет! Кошмар, мир рушится, все четыре всадника Апокалипсиса коней седлают.
Федя попытался улыбнуться. Получилось плохо.
— А ты? Ты пойдёшь на бал?
— Мама очень огорчится, но нет, не пойду. Я ж тут была… с Валерианом… — сестра вновь густо, мучительно покраснела, затеребила нервно косу.
— Ну и что? Давай я попрошу Ирину Ивановну, она знает всех кадет первой роты, и…
— Ещё не хватало! Учительница русской словесности в роли свахи для дочери полковника Солонова! — отмахнулась сестра. — Заниматься буду. Надя за нас двоих напляшется.
И до самой Пасхи не происходило решительно ничего. Лиза чувствовала неладное, обижалась, фыркала, но потом всё равно прощала.
— Ты мне что-то не можешь сказать, — грустно сказала она в их последнюю встречу перед самым балом. — Хочешь, но не можешь. И я хотела на тебя обидеться и назвать тебя гадким мальчишкой, но не могу.
Они брели по Соборной улице, медленно направляясь к Бомбардирской, к дому Корабельниковых.
— Зачем же меня называть гадким мальчишкой? — попытался отшутиться Федя. — Я хороший!
— Хороший, хороший, — вздохнула Лиза. — Но тайны хранить не умеешь. По глазам вижу. Ты, Федя, честный, а это в наше время тоже плохо. Но я подумала и поняла, что, если б ты мог, ты бы сказал. И я бы помогла. Зина, кстати, за Петей тоже что-то такое заметила, но ей не так это интересно. Они тут о физике спорят. И Петя Зине в альбом написал стихи про тригонометрию! Представляешь?
Эх, эх, подумал Федя горестно. Лиза всегда была своим парнем, не просто капризулей-гимназисткой, но рассказать ей про Ленинград и семьдесят второй год, про «народ и партия едины», про страшную судьбу Государевой семьи Федор всё равно не мог. Как и Петя Ниткин не мог рассказать всего Зине.
От этих мыслей Федя вечно ощущал себя виноватым. И тогда, ещё подумав, принялся рассказывать про Илью Андреевича, про то, как в него стрелял Йоська Бешанов, слава Богу, не до смерти, и про то, как они с Петей теперь думают, как найти покушавшихся, потому что ясно ведь, что не просто так Йоська выдумал стрелять в немолодого учителя поздним зимним вечером. Кто-то ведь его подучил, но кто и зачем?
Лиза слушала с полуоткрытым ртом. А потом, когда Федя закончил, вдруг порывисто обняла за шею и сразу же отпрянула, заливаясь краской.
— Так вот что вы с Ниткиным нам рассказать не могли!..
Федя решил не спорить.
— Вот глупые! — решительно заявила Лиза. — Небось скажешь, «не хотели вас впутывать», да?
И вновь лучше было просто кивнуть.
— Чепуха! — Лизу просто переполнял энтузиазм. — Мы за это дело с Зиной возьмёмся и распутаем!
Вот и хорошо, подумал Федор. Распутывайте. Да подольше. Пока не решится куда более серьёзное…
Две Мишени, кстати, на все их с Петей расспросы насчёт Йоськи только разводил руками.
— Сам бы знать очень хотел, господа кадеты. Но, что мне рассказали друзья из Охранного, он отмалчивается. Сперва-то совсем «в отказ» пошёл, но тут всё-таки извлекли из-под спуда тот первый случай со стрельбой и гибелью жандармов, сказали, что сейчас на него всё спишут и пойдёт Йося не на суд присяжных, а под военно-полевой, после чего его вздёрнут — быстро и высоко. Это подействовало. Но признаётся Йоська только в мелких кражах да в одном вооружённом ограблении, а больше ничего на себя не берёт. Эс-декам, мол, служил за деньги, они хорошо платили. Правда, уже его пытаются вытащить.
— Это кто же, Констатин Сергеевич?! — поразился Федор.
— А вот скверно, что никак и не выясним, — с досадой бросил Две Мишени. — То один сановник, то другой. Думцы. Либеральные журналисты. За этого Валериана, чтоб его, так не заступаются, как за безродного сироту Иосифа Бешанова.
— А сановников нельзя допросить? — наивно поинтересовался Петя Ниткин.
— Следователь аккуратно пробовал спрашивать, с чего бы у его превосходительства такой интерес к мелкому уголовному бандиту, и получал ответ, что, мол, прочёл в газетах, газетчики раздувают, создают общественное мнение, и не лучше было бы закончить это как-то потише, а то ведь, не приведи Господь, полыхнуть может как девятьсот пятом, от случайной искры.
— Кто-то всем этим управляет, — с важным видом заявил Петя. — Кто советует репортёрам, о чём писать, кто материал в номер ставит.
— Верно, — кивнул Две Мишени. — Мы пытаемся до их добраться. Пытаемся, но пока никак. И всё равно остаётся до конца неясным, чем эс-декам так уж мешал Илья Андреевич. Ни одна версия до конца ничего не объясняет.
«Ни одна, — подумал Федя, — за исключением самой, с одной стороны, невероятной, а с другой — как бы ни единственно возможной…»
…Так, медленно и мучительно, наступала весна. Пасхальных каникул кадетам не полагалось, в отличие от гимназистов, только небольшой перерыв в занятиях. Бал тальминок собрал вместе кадет-александровцев и их вечных соперников, гимназистов градской мужской гимназии.
Там случились несколько славных кулачных боёв, в результате коих противник — то есть гимназисты — был опрокинут и обращён в паническое бегство, но ни Федор, ни Петя в этом не участвовали. Лиза с Зиной вновь увлечённо играли в Шэрлока Холмса и доктора Уотсона, и это было хорошо, потому что куда более серьёзная тайна осталась в неприкосновенности.
Так, незаметно, словно крадучись, подобралась весна. Брызнуло солнце, прилетели грачи, захлюпали под ногами лужи; кончилась епитимья кадета Воротникова, а неугомонная Лиза Корабельникова теперь подбивала Федю Солонова отправиться кататься на роликах.
Правда, все эти недели не принесли ничего существенного. Никак не мог выздороветь Илья Андреевич; Йоська Бешанов сидел под следствием, в ДПЗ на Шпалерной; эс-деки по-прежнему собирались втихомолку и по-прежнему ничего не предпринимали, занявшись «разработкой теории практической борьбы».
И по-прежнему Федора не отпускало сосущее, мучительное предчувствие.
И, наконец, когда всё уже зазеленело, в свои права вступил весёлый звонкий май, к нему, мирно сидевшему себе над книгами, воскресным вечером примчался взмыленный, раскрасневшийся Петя Ниткин, выпалив с порога:
— Они здесь!..
— Кто?
— Дед Никто! Игорь! И Юлька!..
Глава VII.1
Петербург и Южный фронт, зима-весна 1915
— Ну, будем собираться, товарищ Ирина Ивановна, — комиссар Жадов сидел в кабинете, пока означенная тов. Шульц деловито собирала документы. Она казалась совершенно спокойной, бумаги ложились аккуратными стопочками, раскладывались по папкам, словно и не на фронт уезжала Ирина Ивановна с боевым батальоном, а готовилась к очередному совещанию коллегии.
— Я и собираюсь, товарищ Миша, — последовал невозмутимый ответ. — И вам то же советую. Люди к походу готовы? Пайки получены? Огнеприпасы по тройной норме? Пулемёты станковые, вода в кожуха не залита, во избежание замерзаний и разрывов? Пулемёты ручные, системы Льюиса — диски снаряжены? Теплая одежда, портянки байковые?
— Да я знаю, что ты обо всём подумала, — комиссар сделал движение, словно намереваясь положить Ирине Ивановна руку на плечо, но тотчас же передумал.
— Конечно. Я же начальник штаба, — Ирина Ивановна пожала плечами. — Начдив-15 товарищ Жадов о другом думать должен.
— Я вот и думаю… о совсем другом.
— Понимаю, — вздохнула товарищ Шульц. — Ну, что я могу тебе ответить, Миша? Ты мой боевой товарищ. Это очень много значит. Погоди, не гони лошадей, дай… дай время мне и нам. Мне оно тоже нужно. Разобраться… Я не из этих, не из «товарок», у которых всё быстро, раз-два, «стакан воды», «долой стыд» и так далее.
— Да я знаю, — опять покраснел комиссар. — Знаю, что ты не такая. Потому и… и потому я… эх, вот опять сбиваюсь. Что ж такое, с контрой никакой не робею, а тут, поверишь ли, сердце в пятки уходит, ровно как у зайца.
— Вот и давай, товарищ Жадов, думать о том, о чем можем, чтобы сердце никуда не убегало бы. — Ирина Ивановна потянулась к телефону. — Сейчас выясню у коменданта на вокзале, когда наш эшелон сформируют и под погрузку подадут наконец. Письменный приказ товарища Троцкого им доставили ещё утром.
— У нас дела скоро не делаются, — вздохнул комиссар. — Не хватает ещё у многих истинно революционного духа.
— Ничего. Главное, чтобы эшелон предоставили. И паровоз надёжный. Состав тяжёлый получается, вагонов много.
Ирина Ивановна сняла трубку, крутанула ручку.
— Барышня, пять-двенадцать-двенадцать, пожалуйста. Товарищ Игуменов? Шульц Ирина Ивановна, начальник штаба батальона особого назначе… О, уже готово? Благодарю, товарищ комендант. Когда под погрузку?.. Ясно. Благодарю. Всего доброго… да, да здравствует мировая революция… — она аккуратно положила трубку. — Ну, товарищ Жадов, собираем личный состав и…
Дверь распахнулась, без стука, резко, словно в неё ударили. Влетел товарищ Яша Апфельберг, уже сменивший дорогой костюм на френч а la тов. Троцкий. Ремень Яше оттягивала тяжеленая деревянная кобура с маузером, постоянно бившая его в промежность; Яша стоически терпел.
— Вы чего тут сидите и ничего не знаете?! — выпалил он, задыхаясь. — Товарищ Ягода приехали! Из Смольного!
— Ну и что? — буркнул Жадов. — Мы вообще тут уже не числимся. Эшелон под погрузку подают, сейчас на вокзал выступим…
— И правильно сделаете, — Яша перешёл на быстрый шёпот. — Товарищ Ягода велели передать… тут ему Лев Давидович товарища одного прислали… даже двух. Вас ищут.
— Кого это «нас»? — спокойно осведомилась Ирина Ивановна.
— Вас, товарищ Шульц. Вас. — всё шутовство с Яши как волной смыло. — Уходите, Генрих Григорьевич говорят. Уходите скорее, всё бросайте.
Комиссар одним движением извлёк собственный маузер.
— Да уходите же вы! — зашипел Яша. — Уходите, я пригляжу. Товарищ Ягода велел мне у вас дела принять. Вот я и приму… а вы идите.
Ирина Ивановна, не колеблясь, положила папку.
— Идёмте, товарищ Жадов.
— Это куда же? — раздался с порога глумливый голос.
Брови Яши Апфельберга страдальчески изломились. К двери он не обернулся.
Там, избоченясь, застыл Йоська Бешеный собственной персоной. В щёгольской форме, пошитой на заказ, на петлицах — не «кубарь», не шпала и не ромб, а никем не виданный знак — «адамова голова», череп и кости.
Он повзрослел, заматерел. Над верной губой — аккуратно подстриженные чёрные усики, заметный шрам на левой щеке возле самого уха.
— Со свиданьичком, хорошая моя, — рот его кривился, губы подрагивали. — Забыла меня, сладенькая? Ну да я не забыл. Иосиф Бешанов никого и никогда не забывает. Да и подмога у меня нашлась.
— Вот-вот, — с готовностью поддакнул Бешанову второй голос и Ирина Ивановна впервые вздрогнула.
Рядом с Йоськой появился Костя Нифонтов. Тоже в советской форме и тоже с черепом на петлицах.
— Здравия желаю, госпожа учительница, — интонациями Костька явно подражал Бешанову. — Вишь ты, где гидра контрреволюции гнездо-то свила…
— Вот мы с ней-то и разберемся… — протянул Бешанов, шагнув в кабинет. — А ты чего тут забыл, Апфельберг? У тебя отдел печати? Вот и валяй, печатай. А то можно подумать, что ты им сочувствующий.
— Мне… дела принять… Товарищ Ягода… — пискнул Яша, но Бешанов только отмахнулся.
— Иди, иди, не мелькай тут. Дела мы сами с Костиком примем. Ведь верно, Костик?
— Верно, как есть верно! — Нифонтов попытался даже ухмыльнуться так же победительно-уверенно, как Йоська, но вышла просто судорожная гримаса.
Мужество Яши Апфельберга стремительно показывало дно.
— Я… я… я сейчас… — бессвязно забормотал он, прежде чем метнуться к дверям, прямо как тот самый «заяц от орла».
Бешанов проводил его презрительным взглядом.
— Дверь прикрой, Костян. Разговор у нас тут долгий будет.
Но Ирина Ивановна не смотрела на него — только на Костю Нифонтова и от этого взгляд тот старательно отводил глаза.
— Ваш мандат, — Жадов двинулся, загородил собой Ирину Ивановну. Хоть и взматеревший, Йоська шириной плеч и ростом сильно уступал комиссару.
— А то, как этот Яшик-наташик сбежал с грязными портками, недостаточно? — Бешанов упивался ситуацией.
— С наташиками и портками разбирайтейсь сами, гражданин. Ваш мандат? Вы кто вообще такой?
— Вот баба твоя, Жадов, всё уже поняла и потому молчит, — ухмыльнулся Йоська. — А ты, дурашка, всё выделываешься тут… ну, Костик, покажи ему наш мандат.
Нифонтов неловко, боком, посунулся вперёд, выудив из-за пазухи френча какую-то бумажку.
Комиссар мельком скосил на неё глаза, но только мельком.
— Товарищ начальник штаба, ознакомьтесь, пожалуйста, и доложите.
— Дайте мне мандат, Костантин, — негромко сказала Ирина Ивановна. — Дайте, не бойтесь, я не кусаюсь. Кажется, этому вы должны были у меня научиться.
Костик кое-как сунул ей в руки бумагу.
— «Начальнику секретно-исполнительного отдела тов. Бешанову…» — это что ещё за чудо невиданное такое, что за новый отдел?… и подпись — Лев Троцкий.
— Ну, убедились? А теперь, Жадов или как там тебя, проваливай следом за Яшенькой-наташенькой. Да, и дверь поплотнее закрой. А мы тут пока побеседуем с контрой этой.
Жадов пожал могучими плечами.
— Ну, коль такое дело… и бумага… и подпись Льва Давидовича…
Йоська ухмыльнулся ещё шире. Рот у него был теперь весь полон золотых зубов.
Комиссар шагнул к двери.
Ирина Ивановна вскинула подбородок, рука её нырнула в ридикюль.
А дальше — дальше никто не увидел, как мелькнул пудовый кулак питерского рабочего Михаила Жадова, дравшегося в жизни своей уж никак не меньше даже бедового Йоськи Бешеного.
Получив удар прямо в висок, Йоська отлетел к самой стене, бессмысленно махнул руками, сползая на пол, а комиссар уже сгрёб Костика Нифонтова за лацканы френча, одним движением приподнял над полом, впечатал в захлопнувшуюся дверь, затряс, словно кот крысу.
— Ты, сучёнок мелкий, а ну, отвечай!..
— Миша! Оставь его.
Ирина Ивановна была бледна, бледнее полотна.
— Оставь. И пошли отсюда. Оружие только забери.
Комиссар повиновался.
— Но нет, так просто не уйду… — он быстро и сноровисто связал Костику руки, прикрутил к стулу, заткнул рот тряпками. Не обошёл вниманием и бесчувственного Бешанова. — Посидите здесь, голубчики. Подумайте. — Обернулся к Ирине Ивановна. — А вот теперь идём.
— Не сразу.
Она шагнула к дверям… а потом вдруг резко, порывисто закинула руки Жадову на шею, крепко поцеловав прямо в губы.
— Вот теперь идём.
Товарищ Яша Апфельберг не знал, куда девать глаза и руки.
— Яша, — на удивление спокойно и даже миролюбиво сказала Ирина Ивановна. — Там было небольшое недоразумение. Лев Давидович прислал двух каких-то… граждан из некоего «секретно-исполнительного» или что-то в этом роде отдела. Мандат они показали, но там ничего о передаче дел не сказано. Так что ты сможешь продолжать. Только в кабинет мой заходи… не сразу. Часок подожди. Чай попей. У тебя же стоит… самовар горячий? — товарищ Шульц выразительно кивнула на красивую черноволосую секретаршу товарища Апфельберга, испуганно глядевшую на них с комиссаром. — Попроси товарища Сару чаёк тебе заварить, да покрепче. А нам батальон отправлять надо, приказ товарища Троцкого никто не отменял.
— Ага… ага… — мелко закивал Яша. — Не волнуйтесь, Ирина Ивановна, всё исполню. А эти… а этот… Бе-бе-бешанов… у него же глаза…
— Убийцы, — кивнула Ирина Ивановна.
— Но… вы же их не?..
— Конечно, не! Что же мы, и в самом деле контра какая? — возмутилась товарищ Шульц. — Я и говорю, недоразумение вышло. По старой, так сказать, памяти. В общем, нам пора, Яша. Пожелай удачи.
— Zol zayn mit mazl
[26], — кажется, Яша и в самом деле был искренен. — А только зря вы их не… — добавил он полушёпотом.
Ирина Ивановна только развела руками.
Комиссар, имевший вид, совершенно обалдевший и ошалевший, молчал всё это время и отчего-то то и дело касался пальцами собственных губ.
Бывший Николаевский, а ныне Московский вокзал встретил их суетой, настоящим хаосом, в каковой тщетно пытались внести хоть относительное подобие порядка вымотанные стрелки железнодорожной охраны.
Эшелон батальона особого назначения стоял хоть и на запасных путях, но в полной готовности. Теплушки — на сорок человек каждая — вагоны с оружием, боеприпасами, лошадьми, полевыми кухнями, всего не перечислишь. Мощный паровоз — серии Ѵ, «Ижица», всё чин чинарём. И даже штабной вагон со всеми удобствами — комендант явно постарался. Сведения о случившемся в ЧК до вокзала ещё явно не дошли.
И отправили их быстро, без промедлений. Колеса застучали на стрелках, бойцы устраивались на нарах, а Ирина Ивановна Шульц стояла, кусая губы, перед закрытой дверью узкого, «половинного» купе — им достался настоящий вагон Академии Генштаба, с большим салоном и целой россыпью мелких спальных отсеков для офицеров.
Стояла, кусала губы, колебалась и была совершенно не похожа сама на себя.
Но вот — минута слабости прошла, одёрнут перешитый на «женскую сторону» китель и Ирина Ивановна шагнула в коридор.
Разом столкнувшись нос к носу с товарищем комиссаром.
— Идём, — решительно сказала Ирина Ивановна, беря его за локоть.
В салоне было пусто. Командиры рот следовали со своими бойцами, и в штабной вагон должны были явиться только после первой большой остановки, когда всему батальону будет выдана горячая пища.
— Миша, — товарищ Шульц не дала Жадову и рта раскрыть. — Спасибо тебе. От всего сердца и от всей души. Ты не знаешь, что б этот Бешанов со мною бы сделал. Я-то его давно знаю, ещё с Александровского корпуса; уже тогда он моим ученикам дорогу переходил не раз. Отпетый негодяй. Та самая «пена», что к революции примазывается…
— Так я ж что… я ничего… — засмущался Михаил. — Я… не могу, когда тебе грозят, или там поносят… того «полковника Иванова» помнишь?
— Как забыть, — кивнула Ирина Ивановна. — Вот потому я и сказать хотела… Миша… прости, что я с тобой так, другая б, наверное, давно бы уже и на шею кинулась и всё остальное… а я вот…
Комиссар с неожиданной нежностью коснулся её щеки — легко-легко, самыми кончиками пальцев и тотчас убрал руку.