Я кивнул. На секунду задумался: а что бы я делал, не будь Мэйв? Поехал бы к Сэнди или Джослин? Позвонил бы мистеру Мартину, тренеру по баскетболу, и попросился пожить у него? Этого мне никогда не узнать.

Той ночью я лежал в кровати сестры, глядел в потолок и ужасно тосковал по отцу. Ладно деньги, ладно дом, но как же мне не хватало того мужчины, рядом с которым я сидел в машине. Он защищал меня от мира столь усердно, что, оказалось, я и понятия не имел, на что способен этот мир. Я никогда не пытался представить себе, каким папа был в детстве. Я никогда не спрашивал его о войне. Я видел в нем лишь своего отца и, как сын, осуждал его. Ничего с этим теперь не поделать — разве что добавить к списку моих ошибок.

Глава 7

АДВОКАТ ГУЧ — так мы его называли — был ровесником отца, они дружили. Он согласился встретиться с Мэйв на следующий день во время обеденного перерыва. Она не позволила мне пропустить школу и пойти вместе с ней. «Я просто хочу узнать общее положение дел, — сказала она на следующее утро, пока мы ели хлопья за ее маленьким кухонным столом. — Что-то мне подсказывает, мы еще не раз навестим его вдвоем».

Перед работой она подбросила меня до школы. Все были в курсе, что у нас умер отец, и старались быть со мной пообходительнее. Для учителей и тренера это значило отвести меня в сторонку и сказать, что они всегда готовы меня выслушать и что я могу не спешить с выполнением заданий. Для моих друзей — Роберта, который играл в баскетбол чуть лучше, чем я, Ти-Джея, игравшего значительно хуже, а также Мэтью, который обожал таскаться со мной по стройкам, — это значило нечто совершенно иное: они не знали, как вести себя в моем присутствии и стали неуклюжи, прилагали все усилия, чтобы не смеяться в моем присутствии ни над чем смешным, — мы дали друг другу временный перерыв на скорбь. Не приумножать горе, что-то вроде того. Мне и в голову бы не пришло игнорировать отцовскую смерть, но я не хотел, чтобы кто-нибудь узнал о Голландском доме. Эта утрата была слишком личной, слишком стыдной — по трудноопределимой причине. Я по-прежнему верил, что Мэйв и адвокат Гуч как-нибудь все уладят и мы вернемся домой до того, как кто-нибудь узнает, что меня оттуда вышвырнули.

Но значило ли «вернуться домой» — жить без Андреа и девочек? Им-то куда деваться? Над этой частью уравнения мне еще предстояло поразмыслить.

Тренировка закончилась поздно, и, когда я вернулся, Мэйв уже тоже приехала с работы. Сказала, сделает на ужин болтунью и тосты. Готовить мы оба не умели.

Я бросил рюкзак в гостиной.

— Ну чего?

— Все гораздо хуже, чем я могла себе представить, — ее голос звучал почти оптимистично, и я подумал, что она шутит. — Пива хочешь?

Я кивнул. До сих пор мне ничего такого не предлагали.

— Пойду возьму.

— И мне захвати. — Она наклонилась и прикурила от горящей плиты.

— Не самый лучший способ, — в действительности мне хотелось сказать: Ты моя сестра, больше у меня никого нет. Не суй, черт тебя побери, пожалуйста, лицо в огонь.

Она выпрямилась и пустила через всю кухню перышко дыма.

— Все под контролем. Пару лет назад на вечеринке в Виллидже я опалила ресницы. Одного раза вполне достаточно.

— Чудненько. — Я взял две бутылки пива, открыл и протянул одну ей.

Она щедро отпила и прочистила горло.

— В общем, если я правильно поняла, все наше земное имущество — более-менее то, что ты видишь вокруг себя.

— То есть ничего.

— Именно.

До того я не рассматривал «ничего» как одну из возможностей и почувствовал прилив адреналина, готовый биться или драпать.

— То есть как?

— Адвокат Гуч — он, кстати, был очень любезен, обходительней некуда — сказал, что «правило большого пальца» — от нуля к нулю за три поколения, но мы справились за два — хотя, как по мне, вообще за одно.

— Что это значит?

— Это значит, что обычно первое поколение зарабатывает, второе тратит, а третьему снова приходится работать. Но в нашем случае отец и сколотил состояние, и пустил его по ветру. Завершил полный круг за одну свою жизнь. Он был беден, потом богат, теперь мы бедны.

— У отца не было денег?

Она покачала головой, радуясь возможности объяснить:

— У него была куча денег, только вот соображалка подвела. Его молоденькая жена сказала ему, что считает брак партнерством. Запомни эти слова, Дэнни: Брак — это партнерство. Она убедила его разделить с ней абсолютно все.

— Строительные объекты тоже? Дома? — это даже звучало неправдоподобно. У него была куча домов. Он их постоянно покупал и продавал.

Она покачала головой, отпила еще пива.

— Это для новичков. «Недвижимость и строительство Конрой» — общество с ограниченной ответственностью, а это значит, что все, чем владеет компания, сгребается в один мешок. Если он продает дом, деньги остаются в компании, и он может использовать их для покупки нового дома. Андреа настояла, чтобы он записал ее как совладелицу компании, что означает ее право на наследование.

— А это законно?

— По закону все имущество переходит его жене — по праву собственности. Ты понимаешь? Чтобы вникнуть, нужно время, я знаю.

— Я понимаю, — хотя не был уверен, что это так.

— Вот и молодец. То же касается и дома. Дома и всего его содержимого.

— И адвокат Гуч на это пошел? — Я знал его. Он иногда приходил на мои баскетбольные матчи, они с отцом садились на открытых трибунах. Оба его сына ходили в школу епископа Макдевитта.

— Нет, нет. — Мэйв покачала головой. Ей нравился адвокат Гуч. — Андреа привела своего юриста. Кого-то из Филадельфии. Крупная шишка. Гуч сказал, он постоянно говорил об этом отцу, и знаешь, что папа отвечал? «Андреа — хорошая мать. Она присмотрит за детьми». Типа он женился на ней, потому что считал, что она хорошо ладит с детьми.

— А что с завещанием? — возможно, по поводу второго поколения Мэйв была права, потому что даже я был в курсе, что надо спросить про завещание.

Она покачала головой:

— Он его не оставил.

Я присел на стул и надолго приложился к бутылке. Поднял глаза на сестру:

— Почему мы не кричим?

— Шок сказывается.

— Должен быть какой-то выход.

Мэйв кивнула:

— Мне тоже так кажется. И я собираюсь побороться. Но адвокат Гуч говорит, что надежды мало. Папа понимал, что делает. Он был уверен. Она не заставляла его ничего подписывать.

— В смысле не заставляла?!

— В смысле не держала пистолет у его виска. Сам подумай: от него уходит мама, и тут появляется эта бздючка и говорит, что никогда его не бросит. Она хочет участвовать в его жизни во всех проявлениях: все мое — твое. Они теперь вместе, она станет ему опорой, ему не о чем беспокоиться.

— Ну, тут она права. Беспокоиться ему больше не о чем.

— И вот жена с четырехлетним стажем получает все. Даже моя машина на нее записана. Адвокат Гуч сказал. Моя машина принадлежит ей, но она говорит, я могу оставить ее себе. Надо поскорее ее продать, пока она не передумала. Куплю себе фольксваген. Что скажешь?

— Почему нет?

Мэйв кивнула.

— Ты умный, — сказала она. — Я вроде тоже не дура и папу дураком не считала, но нам троим не сравниться с Андреа Смит Конрой. Адвокат Гуч хочет, чтобы мы с тобой вместе пришли. Говорит, нужно что-то еще обсудить. И сказал, будет и дальше нас представлять — бесплатно.

— Лучше бы он нас представлял, пока папа был жив.

— Он и пытался. Он сказал, папа считал, что еще молод для завещания. — Мэйв помолчала с минуту. — У Андреа по-любому есть завещание.

Я допил пиво, Мэйв прикурила, снова нагнувшись к плите. Совсем как взрослые.

— Двое мертвых мужей, — сказал я. Сколько лет тогда было Андреа? Тридцать четыре? Тридцать пять? По стандартам подростка старуха. — Ты когда-нибудь думала, что случилось с мистером Смитом?

— Ни разу.

Я покачал головой:

— Я тоже. Странно, да? В смысле, мы никогда не задумывались, от чего умер мистер Смит.

— С чего ты взял, что он умер? Я всегда была уверена, он просто выставил ее с детьми на улицу, а тут, как на беду, мимо проезжал папа и предложил их подвезти.

— Немного жалко Норму и Брайт — они там теперь совсем одни.

— Да пусть в аду горят. — Мэйв вдавила сигарету в блюдце. — Все втроем.

— Ты ведь не серьезно, — сказал я. — Девочки-то при чем?

Она так яростно отпрянула назад, что на секунду мне показалось, будто она хочет мне врезать.

— Она нас обокрала. Не понимаешь? Они спали в наших кроватях, ели из наших тарелок, и нам никогда ничего из этого не вернуть.

Я кивнул. Я хотел сказать, но так и не решился, что думаю то же самое об отце. Нам никогда его не вернуть.

Мы с Мэйв вместе вели хозяйство. Нашли в «Гудвиле» подержанный комод, поставили его в углу спальни, чтобы я мог убрать одежду. Мне по-прежнему не нравилось, что я занимаю спальню, но каждый вечер Мэйв, обложившись одеялами, укладывалась на диване. Мне хотелось спросить ее, почему бы нам не подыскать квартиру попросторнее, но, видя, что все — наша еда, наш кров — ложится на ее плечи, оставил эту идею.

Обустроившись, мы позвали в гости Сэнди и Джослин. Мэйв принесла из кондитерской белую коробку с печеньем. Выложила его на тарелку, а коробку выбросила, как будто нам удастся их одурачить. Я выровнял диванные подушки, Мэйв убрала стаканы из раковины. Когда наконец зазвонил звонок, мы открыли дверь, и нас четверых омыло волнами счастья. Как же мы радовались друг другу. Как будто с последней нашей встречи прошли годы.

Прошло две недели.

— Ты глянь-ка, — сказала Сэнди, положив руки мне на плечи. Мне показалось, у нее в волосах появилось больше седины. В глазах у нее стояли слезы.

Они так обнимали и целовали нас, как никогда не позволяли себе дома. Джослин была в комбинезоне, на Сэнди была хлопковая юбка и дешевые теннисные туфли. Теперь они были обычными женщинами, а не нашей обслугой. И все же они принесли с собой большую банку минестроне (любимый суп Мэйв) и еще одну — с говяжьим рагу (мое любимое).

— Вы не можете нас кормить! — сказала Мэйв.

— Я всю вашу жизнь это делала, — сказала Джослин.

Сэнди с недоверием оглядела кухню:

— Я могла бы заходить время от времени, помогать вам по мелочи.

Мэйв рассмеялась:

— Я, по-твоему, не справлюсь?

— У тебя есть работа, — сказала Сэнди, глядя под ноги и возюкая носком туфли по полу. — Тебе ни к чему, помимо всего прочего, думать еще и об уборке. И потом, ну, сколько у меня это займет, час?

— Я могу убираться, — сказал я, и все посмотрели на меня так, будто я сказал, что буду сам шить себе одежду. — Мэйв все равно не даст мне устроиться на работу.

— Поднажми на баскетбол, — сказала Сэнди.

— И учись хорошо, — сказала Джослин.

Мэйв кивнула.

— Правда, давайте немного подождем, а там видно будет.

— Мы справляемся, серьезно, — сказал я.

Сэнди зашла в спальню и пять секунд спустя вернулась, глядя на меня.

— А где ты спишь?

— Он знает, как о тебе позаботиться? — спросила Джослин у Мэйв.

Мэйв махнула рукой: «Да ладно».

— Мэйв, — сказала Джослин. Забавно, но у нее даже строго вышло. Сэнди и Джослин никогда не были с ней строги.

— Справлюсь как-нибудь.

Джослин повернулась ко мне:

— Я не раз видела, как твоя сестра теряет сознание. Иногда она забывает поесть или вкалывает недостаточно инсулина. Иногда она все делает правильно, а сахар все равно подскакивает. Ты должен присматривать за ней, особенно когда обстановка нервная. Она тебе скажет, что обстановка здесь ни при чем, но это не так.

— Так, хватит, — сказала Мэйв.

— У нее есть лекарства от диабета. Скажи, чтобы она показала тебе, где их хранит, убедись, что в сумочке хватает запасов. Если что-то идет не так, ты должен дать ей таблетку и вызвать скорую.

Я попытался отогнать мысль о Мэйв, лежащей на полу.

— Я все знаю, — сказал я, пытаясь сохранить твердость голоса. Про инсулин я знал, а вот про таблетки — нет. — Она мне показывала.

Мэйв с улыбкой откинулась на спинку:

— Вот именно.

С минуту Джослин смотрела на нас, а потом затрясла головой.

— Вы невыносимы совершенно, оба, но сейчас не об этом. Теперь, когда он знает, заставит тебя показать. Ты ведь от нее не отстанешь, когда мы уедем, правда, Дэнни?

Несмотря на то что по определенным внешним признакам я замечал колебания уровня сахара в крови Мэйв, я понял, что не знаю подробностей. Бывало, я видел, как она ставит себе укол, но это не то же самое, что делать укол самому. Впрочем, Джослин была права, уж теперь она мне точно все расскажет, как только они уйдут.

— Да.

— Вы ведь понимаете, что все это время я жила в квартире одна? — сказала Мэйв. — И Дэнни не приезжал по вечерам на велике, чтобы меня кольнуть.

— Или мне позвони, — сказала Джослин, не обращая внимания на Мэйв. — Я расскажу тебе все, что необходимо знать.

Сэнди устроилась домработницей в Элкинс-Парке.

— Они очень даже ничего. Денег поменьше, — сказала она, — но и работы поменьше.

Джослин устроилась кухаркой у одной семьи в Дженкинтауне, но ей приходилось также присматривать за двумя детьми и иногда выгуливать собаку. Денег поменьше, а вот работы больше не в пример. Сестры рассмеялись. Уж лучше быть уволенными, вот что они сказали. Дело чести. В любом случае без меня они бы в доме на минуту не задержались.

— Когда устроюсь получше, попробую уговорить их взять и Джослин на работу. Им нужна кухарка. И тогда мы сможем снова работать вместе, — сказала Сэнди.

Если бы я вел себя иначе, был поснисходительнее — не только в самом конце, а все те годы, что Андреа присутствовала в нашей жизни, — Сэнди и Джослин по-прежнему сидели бы за синим кухонным столиком, лущили горох и слушали радио.

Сэнди оглядывала потолок, окна, будто что-то просчитывая в уме.

— Почему ты не переехала в один из домов, принадлежавших вашему отцу? — спросила она Мэйв.

— Э, не знаю, — ответила Мэйв. Она еще от разговора об инсулине не отошла.

Джослин присела на диван рядом с Сэнди. Мэйв сидела на стуле, а я на полу.

— Когда ты только сюда въехала, мне это в голову не пришло, но теперь кажется странным, — сказала Сэнди. — Чтобы найти в этом городе дом, не принадлежащий вашему отцу, это постараться надо.

Я тоже об этом думал. Единственное, что пришло мне в голову, — она, должно быть, спросила его, и он ответил нет.

Мэйв посмотрела на нас троих — единственную семью, которая у нее осталась:

— Я думала его впечатлить.

— Этой квартирой? — Сэнди подалась вперед и выровняла стопку моих учебников на кофейном столике.

Мэйв снова улыбнулась.

— Я прикинула свои финансовые возможности и остановилась на этом месте. Думала, он заметит, что я ни о чем его не просила, что откладывала карманные деньги весь последний школьный год. Оплатила первый месяц и залог. Устроилась на работу. Купила кровать, через месяц купила диван, а потом это кресло в «Гудвиле». Вы же помните, как он распинался о преимуществах нищеты: единственный путь чему-то научиться — это заработать на все самостоятельно. Мне хотелось показать ему, что я не такая, как другие богатые девочки в моей школе. Я не ждала, что он купит мне лошадку.

Сэнди рассмеялась:

— Я не ждала, что мне вообще кто-либо купит лошадку.

— Ладно, — сказала Джослин. — Уверена, он гордился тобой, тем, что ты всего добилась сама.

— Он даже не заметил, — сказала Мэйв.

Сэнди покачала головой:

— Разумеется, заметил.

Но Мэйв была права. Он никогда не обращал внимания на то, что она хотела ему показать. Он понятия не имел о ее стойкости. Единственное, что он замечал, — ее осанку.

Мэйв варила кофе, Джослин курила, мы с Сэнди смотрели на них. Мы съели печенье и перебрали все самые ужасные воспоминания об Андреа. Мы демонстрировали их, как коллекционные карточки с баскетболистами, восклицая по поводу каждой мелочи, которая кому-то из нас была неизвестна. Вспомнили, как она спала допоздна, обсудили каждое нелепое платье в ее гардеробе и тот факт, что она могла часами говорить по телефону со своей матерью, но ни разу не пригласила ее в дом. Она не берегла еду, жгла электричество ночи напролет и ни разу не была замечена за чтением книги. Часами сидела у бассейна, изучая ногти на руках, и ждала, когда Джослин принесет ей на подносе обед. Она не слушала нашего отца. Отобрала у Мэйв комнату. Выгнала меня из дома. Мы вырыли Андреа яму и зажарили ее.

— Может мне кто-нибудь объяснить, почему отец вообще женился на ней? — спросила Мэйв.

— Конечно, — сказала Джослин не задумываясь. — Она влюбилась в дом. Ваш отец считал этот дом самым красивым на свете и нашел женщину, которая была с ним согласна.

Мэйв вскинула руки:

— Да с этим бы кто угодно согласился! Найти хорошую женщину, которой понравился бы Голландский дом, было не так уж трудно.

Джослин пожала плечами:

— Вашей маме он не нравился, а Андреа его полюбила. Вот ваш отец и подумал, что проблема решена. Но как я ее поддела, да? Когда заговорила о вашей матери.

Сэнди закрыла лицо руками и расхохоталась:

— Я думала, ее прямо на месте удар хватит.

Я посмотрел на Сэнди и Джослин. Теперь они обе смеялись.

— Но вы же все выдумали.

— Что? — спросила Сэнди, утирая глаза.

— Про маму. Что она чуть ли не святой была.

В комнате будто бы переменился воздух, мы все внезапно обеспокоились своими позами и положением наших рук.

— Ваша мама, — сказала Джослин и тут же замолчала, глядя на сестру.

— Конечно, мы ее любили, — сказала Сэнди.

— Мы все ее любили, — сказала Мэйв.

— Она часто отлучалась, — сказала Джослин, пытаясь подобрать слова.

— Работала постоянно. — Мэйв была напряжена, но не так, как Сэнди и Джослин.

Я понятия не имел, о чем они говорят, и уж точно впервые слышал, что мама работала.

— А чем она занималась?

Джослин покачала головой:

— Чем она только не занималась.

— Она помогала бедным, — сказала Мэйв.

— В Элкинс-Парке? — В Элкинс-Парке не было бедных, ну, или мне ни один не попадался.

— Повсюду, — сказала Сэнди, хотя мне было очевидно, что она пытается представить все в выигрышном свете. — Она всегда находила того, кто в нужде.

— Прямо ходила и искала бедняков? — спросил я.

— Дни напролет, — сказала Джослин.

Мэйв потушила сигарету.

— Ладно, хватит. Звучит так, будто ее никогда и не было с нами.

Джослин пожала плечами, а Сэнди потянулась к крохотной печеньке с круглой кляксой абрикосового джема.

— Когда она возвращалась, — сказала Мэйв, — мы все ужасно радовались.

Сэнди улыбнулась и кивнула:

— Всегда.

Ранним воскресным утром Мэйв вошла в мою комнату и открыла ставни.

— Просыпайся-одевайся. В церковь пора.

Я натянул подушку на голову, надеясь провалиться обратно в сон, из которого меня выдернули, но уже не помнил, что мне снилось.

— Нет.

Мэйв наклонилась и сдернула подушку.

— Я серьезно. Вставай, вставай.

Я разлепил один глаз, посмотрел на нее. На ней была юбка; волосы, все еще мокрые после душа, были заплетены в косу.

— Я сплю.

— Я дала тебе поспать. Восьмичасовую службу мы пропустили, пойдем на ту, которая в десять тридцать.

Я зарылся лицом в подушку. Я просыпался, и мне это не нравилось.

— Здесь никого нет. Никто не говорит нам идти в церковь.

— Я говорю.

Я покачал головой:

— Сама иди. Я спать.

Она тяжело опустилась на край моей кровати, отчего меня слегка качнуло.

— Мы идем в церковь. Как обычно.

Я перевернулся на спину и нехотя открыл глаза.

— Ты меня не слышишь.

— Поднимайся.

— Я не хочу, чтобы меня обнимали и говорили, как им жаль. Я спать хочу.

— Сегодня они тебя пообнимают, а в следующее воскресенье просто помашут тебе рукой как ни в чем не бывало.

— Я и в следующее воскресенье не пойду.

— Зачем ты так себя ведешь? Ты же никогда раньше не возражал против походов в церковь.

— Кому мне было возражать? Папе? — Я посмотрел на нее. — Ты всегда добиваешься своего. Ты ведь это знаешь, да? Вот будут у тебя свои дети, можешь таскать их в церковь по воскресеньям, а перед школой еще и Розарий с ними читать. Но я не должен этого делать, как, впрочем, и ты. Родителей нет. Мы можем пойти и поесть блинчиков.

Она пожала плечами:

— Иди за блинчиками. Я в церковь.

— Тебе не нужно идти туда из-за меня. — Я приподнялся на локтях. Я не мог поверить, что мы это обсуждаем. — Не нужно подавать мне пример.

— Я делаю это не ради тебя. Господи, Дэнни. Я люблю ходить на мессу, я верю в Бога. Община, радушие — мне все это нравится. Прости, а чем ты в церкви занимался все эти годы?

— В основном вспоминал результаты матчей.

— Тогда спи дальше.

— Хочешь сказать, ты ходила в церковь, когда в колледже училась? Просыпалась по воскресеньям — в Нью-Йорке, — хотя никто не заставлял?

— Разумеется, ходила. Ты же приезжал ко мне, помнишь? В Страстную пятницу мы ходили на мессу.

— Я думал, это из-за меня. — Я и правда так думал. Был уверен, это одно из условий, на которых отец позволил мне остаться.

Мэйв хотела что-то ответить, но передумала. Похлопала меня по коленке поверх одеяла. «Отдыхай», — сказала она и ушла.

Объяснить, зачем мы вообще ходили в церковь, было бы трудно — просто все так делали. Отец встречался там с коллегами и арендаторами. Мы с Мэйв виделись с учителями и друзьями. Может, отец молился о душах своих умерших ирландских родителей или церковь была последним отблеском уважения, которое у него сохранилось по отношению к маме. Послушать людей, так она любила не только церковь и приходскую общину, но и всех священников, и всех до единой монахинь. Мэйв говорила, что по-настоящему дома мама чувствовала себя в церкви, в окружении поющих сестер. Мне немного было о ней известно, но я точно знал, что она ни за что не вышла бы за отца, если бы он не ходил в церковь, вот он и продолжал даже в ее отсутствие таскать нас к алтарю, сохраняя форму за неимением содержания. Возможно, он никогда и не рассматривал другие варианты, потому что его дочь с миссалеткой в руках, подавшись вперед, внимала проповеди, в то время как сын размышлял о шансах «Сиксерсов» в плей-офф и думал о здании, выставленном на продажу на окраине Челтнема, впрочем, насколько я знал, отец тоже внимал священнику и слышал глас Божий. Мы никогда это не обсуждали. В моих воспоминаниях именно Мэйв всегда металась по дому воскресным утром, чтобы убедиться, что мы готовы: одеты, накормлены, заблаговременно садимся в машину. После того как она поступила в колледж, мы с отцом запросто могли покончить со всем этим. Но оставалась еще Андреа. Она презирала католицизм, считая его культом сумасшедших, которые поклоняются идолам и утверждают, что едят плоть. На рассвете в понедельник отец отправлялся в офис и вплоть до пятницы проводил там целые дни, находя повод не возвращаться домой к ужину. По субботам он перекусывал в машине, собирая ренту или объезжая всевозможные стройки. Но занять чем-то воскресенье было не так-то просто. Церковь была единственной возможностью укрыться от его молодой жены. Отец убедил отца Брюэра взять меня алтарным мальчиком — без моего согласия. И хотя меня назначили на восьмичасовую мессу, не раз и не два я оставался, чтобы прислуживать и на той, что начиналась в половине одиннадцатого. Кто-нибудь непременно сказывался больным, уезжал на выходные или просто отказывался вылезать из кровати — привилегии, которых я был лишен. Поскольку я стал министрантом, отец решил, что мне также стоит посещать и воскресную школу, быть, по его словам, хорошим примером, при том что ходили туда те, кто учился в государственных школах и не получал порцию религиозного воспитания пять дней в неделю. Но сказать отцу, что все это нелепо, у меня возможности не было. После мессы он сидел в машине, курил, читал газету и ждал меня, а когда все было закончено — молитвы произнесены, чаша вымыта, — мы отправлялись обедать. Когда Мэйв была дома, мы не обедали в городе по воскресеньям. Короче, час воскресной мессы растягивался для нас на половину воскресенья, защищая от семейных обязательств и позволяя провести какое-то время вместе в промежутке между тем, как зажигались и задувались свечи. За это я всегда буду благодарен, хотя с ранними подъемами вряд ли когда-нибудь смирюсь.

Однако в понедельник тренер Мартин вызвал меня к себе в кабинет и снова высказал соболезнования. После чего сказал, что мне стоит посещать мессу и молиться за отца. «Все игроки команды средней школы епископа Макдевитта ходят на мессу, — сказал он. — Все до единого».

Что ж, придется мне какое-то время им соответствовать.

Неделю спустя нам позвонили из адвокатской конторы и назначили встречу. Нас ждали к трем часам, после окончания уроков, что тем не менее означало: мне придется пропустить тренировку, а Мэйв взять отгул на полдня. Мы сидели втроем в небольшой переговорной, и адвокат Гуч сказал, что единственное, что оставил нам отец, — образовательный фонд.

— Нам обоим? — спросил я. Рядом со мной сидела Мэйв в том же самом темно-синем платье, в котором была на похоронах. Я был при галстуке.

— Фонд рассчитан на тебя и дочерей Андреа.

— Норму и Брайт? — Мэйв только что на стол не забралась. — Ей достается все, а мы еще должны платить за их образование?

— Вы ни за что не должны платить. Все оплачивает фонд.

— Так, а Мэйв что? — спросил я. Нелепая ремарка, которую Гуч даже не потрудился озвучить.

— Поскольку Мэйв выпустилась из колледжа, ваш отец решил, что ее образование окончено, — сказал адвокат Гуч.

Не считая того обеда в итальянском ресторане, отец никогда не говорил с Мэйв о ее образовании и не слушал, когда она что-то рассказывала. Он полагал, что если она и поступит в магистратуру, то все равно выскочит замуж посреди обучения и не завершит начатого.

— Фонд оплачивает колледж? — спросила Мэйв. По тому, как она это произнесла, я понял, что это был еще один повод для ее беспокойства: на какие средства она отправит меня в колледж?

— Фонд оплачивает образование, — сказал адвокат Гуч, сделав особый акцент на последнем слове.

Мэйв подалась вперед: «Образование?» Они говорили исключительно между собой.

— Целиком.

— Всех троих.

— Да, но в первую очередь образование Дэнни, поскольку он старший. Вряд ли это опустошит денежные запасы. Норма и Бернис могут спокойно оканчивать свои школы.

Брайт, хотел я сказать, но промолчал. Никто не называл ее Бернис.

— А что будет с оставшимися деньгами? Если они останутся.

— Все, что останется в фонде после окончания образования, будет в равной степени разделено между вами, на четыре части.

С тем же успехом он мог сказать, что деньги перекочуют в карман Андреа.

— И фондом управляете вы? — спросила Мэйв.

— Адвокат Андреа. Она сказала вашему отцу, что хочет обеспечить образование детей, и поэтому, — он покачал головой из стороны в сторону.

— Поэтому, раз уж мы все равно здесь, давай переоформим на меня все, чем ты владеешь, — сказала Мэйв и попала практически в яблочко.

— В общем да.

— Значит, Дэнни стоит подумать о магистратуре, — сказала Мэйв.

Адвокат Гуч задумчиво постучал ручкой по желтому блокноту.

— До этого еще далеко, но да, если Дэнни захочет продолжить высшее образование, все будет оплачено. Есть оговорка, что он должен поддерживать минимальный средний балл не ниже «удовлетворительно» и образование должно быть непрерывным. Ваш отец твердо верил, что учеба — это не каникулы.

— Его никогда не интересовали оценки Дэнни.

Мне было что сказать по этому поводу, но они не стали бы меня слушать. Отца не интересовали мои отметки, но, если бы что-то пошло не так, он проявил бы к этому самый живой интерес. Его не волновали мои тройки, потому что их у меня не было. Что его действительно волновало, так это моя способность быстро и накрепко забивать гвозди, а еще — чтобы я понимал, сколько времени требуется для замешивания цемента. Нас интересовали схожие вещи.

— Вы знали, что я учился в Чоуте? — спросил адвокат, как будто его учеба в старших классах внезапно оказалась важна для разговора.

Мэйв с минуту молчала, после чего сказала — нет, она не знала. Ее голос неожиданно помягчел, как будто мысль о том, что адвоката Гуча отправили в школу-интернат, показалась ей грустной.

— Это ведь очень дорого?

— Почти так же, как колледж.

Она кивнула и посмотрела на свои руки.

— Я мог бы кое-кому позвонить. Обычно они не принимают новых учеников посреди учебного года, но, учитывая обстоятельства, думаю, они будут не против взглянуть на баскетболиста с отличными отметками.

Они решили, что я начну учебу в январе.

— Ты вообще знаешь, какого рода дети учатся в школах-интернатах? — спросил я Мэйв уже в машине, когда мы вышли из офиса. Мой голос дрожал от возмущения, хотя я не знал никого, кто учился бы в школе-интернате. Мне было лишь известно, что такими школами родители обычно пугали детей, если узнавали, что те курят травку или запустили алгебру. Когда Андреа жаловалась отцу, что я не складываю грязные вещи в корзину для белья, что я, похоже, думаю, будто Сэнди должна собирать мою одежду с пола, стирать ее, гладить, складывать, относить ко мне в комнату, он обычно говорил: «Что ж, похоже, нам придется отправить его в школу-интернат». Вот что это значило — угрозу, ну или шутливую угрозу.

У Мэйв были свои соображения.

— В школах-интернатах учатся умные дети, которые потом поступают в Колумбийский.

Я сполз на сиденье и преисполнился жалости к себе. Я не хотел терять школу, друзей, сестру вместе со всем остальным.

— Чего уж тогда мелочиться — отправь меня сразу в приют.

— Ты не подходишь, — сказала она.

— У меня нет родителей, — сказал я; впрочем, речь была не об этом.

— У тебя есть я, — сказала она. — Облом.

* * *

— Что вы сейчас проходите? — спросила Мэйв. — Я вроде как должна знать, но не помню. По-моему, у вас там слишком много всего.

— Пульмонологию.

— Науку о поездах?

Я улыбнулся. Снова была весна. Точнее, была Пасха, и я приехал в Элкинс-Парк на целых три дня. Вишневые деревья, выстроившиеся со стороны Букcбаумов, стояли все розовые и трепетали под ношей стольких лепестков. Свет от них сделался розовым и золотым. Это был день вишневых деревьев, «золотой час», и я, обычно не покидавший стен больницы, был благодарным зрителем.

— С поездами почти разобрались. На следующей неделе начинается ортопедия.

— Сильный как мул, а еще и вдвое умнее. — Мэйв вытянула руку в открытое окно машины; у нее сохранилась тактильная память о сигаретах, с которыми давно было покончено.

— Чего?

— Ты что, не слышал раньше? Наверное, какая-то ортопедическая шуточка. Папа все время это повторял.

— Папа что-то имел против ортопедов?

— Нет, блин, против цветной капусты. Он терпеть не мог ортопедов.

— Почему?

— Они ему колено вывернули в обратную сторону. Не помнишь?

— Вывернули колено? — Я покачал головой. — Наверное, я тогда еще не родился.

Мэйв подумала с минуту, я буквально видел, как она копается в воспоминаниях.

— Может, и так. Он смеялся над этим, но когда я была маленькой, думала — это правда. Его колено действительно выгибалось не в ту сторону. Он постоянно ходил к ортопеду, наверное, они пытались что-то выправить. Надо сказать, думать об этом жутковато.

Вопросам, которые мне хотелось задать отцу, не было конца. После стольких лет я все меньше думал о его нежелании откровенничать и все больше о том, каким же я был дураком, что не попытался его разговорить.

— Даже если хирург развернул ему колено под другим углом, что, конечно же, невозможно, мы должны сказать спасибо, что он вообще не ампутировал ногу. На войне такое сплошь и рядом случается. Лечение требует времени, а оттяпать что-нибудь гораздо проще.

Мэйв скорчила гримасу.

— Ну, это не Гражданская война была, — сказала она, как будто после сражения при Аппоматтоксе ампутацию отменили. — Не уверена, что они вообще оперировали его колено. Он сказал, во Франции доктора были до того замотаны, что многое оставляли без внимания. Так оно и вышло. Правда, даже трогательно, что он мог об этом шутить.

— Но его должны были прооперировать, когда это случилось. Если у тебя прострелено колено, уж кто-нибудь да прооперирует.

Мэйв посмотрела на меня, как будто я только что открыл дверь и сел в машину рядом с ней — абсолютный незнакомец:

— У него не было огнестрельного ранения.

— В смысле?

— Он сломал плечо при прыжке с парашютом и что-то повредил в колене или просто ушиб. Приземлился на левую ногу, упал и сломал левое плечо.

За ее спиной возвышался Голландский дом, декорация наших жизней. Я невольно подумал, а в одном ли доме мы росли?

— Почему я всегда думал, что его ранили на войне?

— Понятия не имею.