На Дерибасовской случилася холера,
Ее схватила одна б… от кавалера…



Автор всенародного хита жил в ту пору, ни в чем себе не отказывая, на улице Горького, снимая на протяжении двух лет квартиру у знаменитой исполнительницы цыганских песен Ляли Черной. В шикарных апартаментах нередко собирались знакомые хозяйки: артисты и музыканты. Тогда талантливый квартиросъемщик давал импровизированные домашние концерты под аккомпанемент цыганских гитар.

Позднее переехал на юго-запад столицы, в Матвеевское, оттуда, женившись, в район метро «Аэропорт», а когда брак распался, снял жилье в Текстильщиках.

Здесь в 1983 году он и был арестован, а впоследствии осужден на четыре года колонии усиленного режима по 162-й статье тогдашнего УК РСФСР «за занятие незаконным промыслом» с полной конфискацией имущества.

«Между прочим, тиражирование записей никогда не было моим основным источником дохода. Ну, сделаю я пару катушек в неделю в лучшем случае… На жизнь я долгие годы зарабатывал только репетиторством — готовил абитуриентов к поступлению в МИМО, Мориса Тереза и другие престижные институты».

Следствие по делу продолжалось год, за это время Беляев сменил четыре тюрьмы: «Матросская тишина», «Бутырка», «Краснопресненская пересылка» и Вологодская тюрьма — везде побывал опальный бард.

На зоне Беляев оказался в Устюжне, что под Вологдой.

«Я мог запросто сломаться за колючкой, но уцелел.

По натуре и по лагерным понятиям я “мужик”. В разборках не участвовал, в карты не играл, мне не нужно было курево, я не пил, поэтому от блатных не зависел. Участвовал в лагерной самодеятельности, пел песни советских композиторов. Как только попал в колонию, на меня сразу обратил внимание “бугор” Леонид Осичев и взял в свою строительную бригаду. Фактически под свое крыло. Я сначала не понимал, за что мне такая честь, а он сказал: “Вижу — среди быдла идет порядочный мужик в очках. Как, думаю, он здесь оказался? Надо обучить его жизни!” И обучил. Там ведь страшная зона была — сплошь убийцы и грабители. Леня уберег меня от ненужных знакомств. К моему прибытию он уже отсидел года три и знал лагерные расклады. Зэки его уважали за жесткость и справедливость. Мы с ним до сих пор большие друзья, иногда летом я езжу к нему на Вологодчину.

А через два года зоны меня перевели на “химию”, там режим был мягче, можно было ходить одному по улицам, гулять. Но к 23.00 каждый был обязан явиться на вечернюю поверку. Опоздал — обратно в лагерь».



_{Свадьба Константина Беляева с любимой Наташенькой. Именно ей он посвящает все новые диски последних лет}



Казалось бы, настоящая беда постигла Константина Николаевича, но правду говорят в народе: «Что Бог ни делает, всё к лучшему», — именно в Вологде, отбывая наказание, он встретил свою последнюю любовь и верную спутницу жизни — Наташу.

После освобождения пришлось несладко: работал ночным сторожем в гаражах, воспитателем в школе-интернате для детей-сирот. С 1988 по 1993 год занимался частным бизнесом, одновременно вновь начал записываться.

В 1997 году вышел первый официальный диск — «Озорной привет из застойных лет», затем последовали другие пластинки: «Отбегалась, отпрыгалась», «Лирика», «Легенды русского шансона» и т. д.

Благодаря помощи коллекционеров, бережно сохранивших большинство ранних записей маэстро, многое удалось восстановить и оцифровать. Сегодня все диски желающие могут приобрести из рук легендарного исполнителя, с автографом. Для этого надо лишь зайти на сайт Константина Беляева в Интернете kbelyaev.ru и найти раздел «Контакты».

Долгих вам лет, маэстро!

«Русский жанр» с кавказским акцентом

Я в Батуми воровал немало, А в Тбилиси заложили гады, И пишу тебе, моя родная, Вот какая доля воровская. Из репертуара Бориса Давидяна (Боки)


_{Легендарный Бока}



Абсолютно уникальным явлением в развитии русской жанровой песни в СССР стал «шансон по-русски с кавказским акцентом». На этой ниве пыталось подвизаться немало имен, однако самый строгий судья — время — выделил лишь одну знаковую фигуру в этом музыкальном направлении. Его имя — Бока. Два года назад в программе «Три аккорда» на радио «Шансон», посвященной истории жанра, я рассказывал о жизни и творчестве легендарного музыканта. Материал назвал «Первопроходец кавказского шансона». Борис Аркадьевич Давидян — культовая фигура советского музыкального подполья. Особенно любим он на юге России и в странах Закавказья. Будучи бакинским армянином, певец свой для всех жителей тех мест. Он положил начало целому направлению. Сегодня у мэтра большое количество последователей и подражателей по всему миру, но герой данной главы, без сомнений, уникален. Боря родился в 1949 году в Баку. Отец, вернувшись с войны, работал мастером на заводе. Мать, биолог по специальности, к сожалению, рано ушла из жизни. Именно поэтому в каждом альбоме Боки сегодня, как дань памяти, обязательно звучит песня-посвящение для мамы. Сценический псевдоним Бока — производное от детского прозвища. Во дворе мальчишки кричали ему: «Борька!» А букву «р» по малолетству не выговаривали. Так и пошло…

Молодой человек с детских лет тянулся к прекрасному: играл на мандолине, аккордеоне, окончил музыкальную школу. Но одновременно умудрялся профессионально заниматься боксом, неоднократно занимал призовые места на всесоюзных соревнованиях.

Душа тянулась к музыке, однако по прихоти судьбы сначала Борис окончил автодорожный институт в Ташкенте. Первый альбом был записан случайно в Ереване в 1971 году. Боря с группой музыкантов выступал на торжестве, их выступление кто-то записал на пленку, и несколькими днями позже его голос пел «Долю воровскую» из окон каждой квартиры и салона каждого автомобиля. В начале семидесятых он умудрялся писать свои подпольные концерты в студии тбилисского филиала фирмы «Мелодия». КГБ и милиция смотрели на творчество музыканта косо — не раз вызывали его для профилактических бесед, но, к счастью, суровых санкций не предпринимали. Популярность артиста в республиках Кавказа била все рекорды, ни одна приличная свадьба не игралась без его песен. Кассеты Боки расходились по всему Советскому Союзу — очень скоро слушатели оценили незаурядный талант по достоинству, поставив его в один ряд с лучшими исполнителями «запрещенных песен».



_{Бока со своим ансамблем выступает на бакинской свадьбе. 1986}



«В 1978 году я спел в концерте композицию из репертуара Аркадия Северного, — рассказывает певец в интервью владельцу студии «Ночное такси» Александру Фрумину. — Видимо, Аркадий узнал об этом, потому что вскоре до меня дошел слух, будто бы в одном из альбомов он сказал про меня: “Говорят, на Кавказе есть такой Бока, который выдает копию за оригинал…”

Прошло время, и ко мне попала эта пленка с “посланием”, а я молодой был, горячий, дай, думаю, напишу ответ. И записал: “Хоть ты и Северный, но ты не медведь, задушу, как кролика — перестанешь петь…”

В самом начале 1980 года в Одессе на юбилее одного солидного человека я встретился с Аркадием Северным лично. Он сидел худющий, словно высохший, и водку пил сильно. Потом подходит ко мне и говорит: “Ты и есть Бока, да? А я Северный. Ты же хотел меня задушить — так вот он я”. Я отвечаю: “Ну что вы, извините, ради бога, я не хотел вас обидеть, вы мой кумир. Я перед вашим творчеством преклоняюсь…” Мы сразу помирились, он был очень добрым, легким в общении человеком. Мы даже обсуждали с ним планы совместного концерта, а через два месяца мне сообщили, что он умер. Аркадий Северный был большим артистом…»

В конце восьмидесятых популярный музыкант Борис Давидян снялся в небольших ролях в двух кинофильмах, снятых кинематографистами Азербайджана: «Храм воздуха» и «Мерзавец», но ситуация в республике менялась на глазах, и продолжать жить и работать на родине становилось все сложнее. До развала Союза Бока жил со своей большой семьей в Баку, а в начале 90-х перебрался в Москву, пел в ресторане «Помидор», позже по адресу: Ащеулов переулок, дом 9, недалеко от Сретенки, открыл ресторан с говорящим названием «У Боки». Однако в столице артист не прижился. Возникло несколько неприятных ситуаций с милицией: к нему врывались с обыском, певец был осужден на три года условно якобы за хранение огнестрельного оружия… После ряда инцидентов он принимает решение об отъезде в Лос-Анджелес. Здесь выдающийся артист обрел подобающий ему статус звезды. У меня мурашки бегут по коже, когда я слышу его голос:



На что похожи облака?
Спросил меня мой сын слепой…



А вечный хит курортного сезона Черноморского побережья:



Косяк чилима, пластилина,
Валит дым, дым, дым,
Привет огромный
Всем плановым!



Бока один такой. Да простят меня его земляки и коллеги, но нет ему конкурентов в «русской песне с бакинским акцентом». Одно слово — первопроходец!

Сегодня в активе у Бориса Аркадьевича шесть номерных дисков, готовится новый проект. Одно «но» — все они вышли в США. Из легальной, непиратской продукции в России можно найти только DVD Боки, увидевший свет в 2007 году во многом благодаря энтузиазму питерского коллекционера и продюсера Александра Фрумина.

Сегодня известный и популярный артист довольно часто приезжает с гастролями в Москву, Питер или Краснодар, так что, если очень захотеть, можно попасть на его концерт и насладиться искусством легендарного Боки вживую.

Поверьте, оно того стоит!

Легенда жанра

А потом это может быть поздно, и не нужно бывает потом, и притом на душе так тревожно и так холодно в небе притом… Владимир Шандриков


_{Владимир Шандриков. 1999}



Он не дожил до выхода своей первой официальной пластинки ровно две недели, не успел подержать в руках шикарный, с золотым тиснением диск в подарочной упаковке с многостраничным цветным буклетом и философским названием на обложке: «Где мои берега»; не усмехнулся иронично в седую бороду косым строчкам в углу: «Легенда жанра — Владимир Шандриков».

Есть человеческая порода «везунчиков» — Владимир Шандриков явно был не из таких. Словно неведомая (а может, его собственная) рука разбросала десятки «капканов-ловушек» по судьбе поэта: «роман с алкоголем» и тюрьма, годы забвения и тяжелая болезнь, точившая художника в последние годы…

Многое из задуманного не воплотилось, но, наверное, еще больше сбылось: скоро минует сорок лет, как поют его произведения везде, где звучит русская речь, а что автора не знают и полагают песни народными, так не беда. Владимир Романович не известность почитал за главное в творчестве, а красоту слога.

У него не найти высокопарных строк: герой Шандрикова — всегда «маленький человек». Вроде и страсти его нелепы, подчас карикатурны, и ситуации, куда вывозит кривая, заурядны и просты, а слушателю то грустно, то смешно — оживают картинки в сознании. То ли себя узнает, то ли пьяницу-соседа из второго подъезда.

«Я никогда не пытаюсь быть выше своего героя», — говаривал поэт.

В его песнях действительно напрочь отсутствует пафос — они просты, словно рассказы Шукшина, но глубоки по смыслу, как северная река. Наверное, поэтому и живут его произведения среди людей. Жаль только, их создателя больше нет среди нас.

Владимир Романович Шандриков родился в 1940 году в Сибири в рабочей семье.

Еще в детстве проявил яркие способности к рисованию. Окончив школу и немного оглядевшись, молодой человек принял решение ехать в Пензу, поступать в художественное училище. «Не было денег на дорогу, продал единственную ценность — магнитофон — и покатил», — вспоминал бард.

Учился студент Шандриков на «отлично» — его портрет висел на институтской Доске почета, принимал активное участие в художественной самодеятельности. Именно в студенческие годы Володя начал пробовать себя в поэзии, написал первые стихи. Из-за конфликта с администрацией вуза по поводу введения в учебный план экспериментальной программы принципиальный студент был моментально отчислен и отбыл домой, в Омск.

Вернувшись к родным пенатам, талантливый юноша устроился на работу в Дом художника и вскоре обзавелся семьей. Одаренного парня заметили — работы Шандрикова неоднократно экспонируются на различных выставках и конкурсах.

Поступает предложение вступить в Союз художников, но рождение дочери вынуждает сменить приоритеты. Творчество — вещь интересная, но на доходы от картин семью не прокормишь. Шандриков становится сотрудником издательства «Омская правда».

Жизнь вроде наладилась и покатилась по стандартной для советского человека колее: появилась квартира от предприятия, постоянный доход… Живи и радуйся!

Но, как поется в песне, «судьба порой выводит крутые кренделя»: в 1970 году Владимир Шандриков, «защищая честь своей семьи, преступает закон».

Получив три года по статье «умышленное нанесение тяжких телесных повреждений», отправляется «в края далекие».



На душе у меня листопад,
Листья падают, падают листья,
Тридцать лет я прожил наугад,
Ждал любовь, а теперь жду амнистию.



Но нет, как говорится, худа без добра! Вскоре осужденного Шандрикова В. Р. переводят «на химию» на строительство ДК МВД, где гуманные советские законы не дают пропасть таланту живописца — здесь Шандриков рисует номерки для милицейской раздевалки. Режим на «стройках народного хозяйства» помягче: надзор за зеками не такой суровый, как в зоне, возможностей для отдыха и общения больше.

Судьба столкнула Владимира со звукорежиссером Евгением Шабановым[16], который в ту пору монтировал аппаратуру для строящегося объекта культуры. С его подачи в 1972 году прямо «на химии» состоялась первая запись Шандрикова. К тому моменту весь багаж автора-исполнителя насчитывал едва ли десяток композиций, их новые друзья и увековечили на пленке. Год спустя в том же недостроенном ДК глубокой ночью Владимир Шандриков совместно с тем же самым Шабановым записал уже полноценный концерт. Дебют состоялся — альбом моментально разошелся в копиях по всему Союзу.

Освободившись, Владимир продолжил писать песни и сочинять стихи. Начались первые полуофициальные выступления, некоторые из таких встреч записывались на магнитофоны и уходили в народ. Популярность сибирского барда «росла и ширилась», как писали в передовице «Правды», только никаких дивидендов (кроме моральных) нашему герою это не приносило. Да он и не задумывался ни о какой популярности, славе… Просто сочинял новые вещи и исполнял их изредка.

Каково же было удивление доморощенного артиста, когда зимой 1977 года он получил письмо из Одессы от неизвестного ему адресата, некоего Вадима Кацышевского. Автор депеши предлагал приехать, как только появится возможность, на запись серии концертов совместно с Аркадием Северным и… Владимиром Высоцким.

«Я отнесся к этому несерьезно, потому что я тогда пил, — вспоминал Владимир Романович в интервью Дмитрию Новикову. — Почему говорю — тогда? Потому что в год смерти Высоцкого я дал себе слово бросить пить и не пил десять лет.

Ну вот, попил где-то с месяц, а потом друзья говорят мне: “Ты что не ответил даже? Съезди, ведь тебе питание оплачивают, самолет оплачивают…”

Я поколебался, но потом собрался и поехал. Это было в первых числах апреля 1977 года. Снарядили меня, достали рубаху красную. Меня неудачно постригла в нашей омской парикмахерской девочка-практикантка. Я психанул: “Стригите тогда вообще наголо!” Пришла мастер и сделала просто короткую прическу. “Под зека”.

В аэропорту я пошел давать телеграмму следующего содержания: “Встречайте, красная рубаха, короткая стрижка, голубые глаза, в левой руке газета “Омская правда”, в правой коричневый портфель”. Ведь организаторы не видели меня никогда в глаза и я их никогда не видел. Как узнают? Кассирша в окошке взглянула на текст, потом на меня: “Вы это серьезно?” “Да”, — отвечаю. Посмотрела она на меня, но отправила телеграмму. В аэропорту меня никто не встретил, но у меня был адрес, и я нашел квартиру Кацышевского. На второй день прилетел Аркаша Звездин. Приехал человек, мало чем отличающийся от бомжа: галстук на резинке, пиджак местами блестел, нейлоновая рубаха с коротким рукавом, типа шведка “сорок пятого” года выпуска, носки дырявые, босоножки стоптанные[17]. Я был по тогдашней моде в костюме-тройке, меня же подготовили… Потом Вадим повел его в баню, купил ему костюм, ботинки, побрил, помыл. Аркадий стал совсем другим человеком. А в день приезда он заходит: “Здравствуйте! Таки здесь Шандриков остановился? Так я буду Северный!” Только голос был узнаваем.

С этого началось наше знакомство и дружба. Мы жили в громадной коммуналке — много-много комнат. Бывший публичный дом. Там еще доживала свой век старая бандерша.

Первые дни мы много пили, он был с похмелья. Ждали Высоцкого, но организаторы, кажется, не сошлись с ним в цене. Он запросил две тысячи рублей за концерт! Теперь, точно, кусают локти… Я, конечно, изначально поехал из-за Высоцкого. На это клюнул.

В первый день мы с Аркадием набухались. Он мне рассказал, что учился на артиста и в мореходном училище был, ходил в море. Он вообще любил приврать для юмора.

Запись концертов начиналась с девяти утра и продолжалась до часа дня, потом продолжали после обеда. Пили во время записи немного, хотя Аркадий иногда не мог петь абсолютно и больше работал “ведущим”. Помнишь его репризы?

“— Володя! Я таки слышал — у вас в Сибири ходят до сих пор таки черные медведи и гималайские даже?

— Это неправда! Медведи не ходят. Козлы — встречаются…”

Сначала мы договорились: три песни я пою, три — он. В итоге большую часть исполняю в тех концертах я.

По дороге на запись Вадим покупал бутылок пять хорошего импортного вина для Северного и бутылку водки для меня. Удивительно, весь город был завален отличными винами, и никаких очередей…

Происходило все на частной специально арендованной Вадимом квартире. Только там, в Одессе, я понял, какие деньги делались на таких, как я. Раньше как? Пригласят, водки наберут, и всё, балдеем. Я никогда не думал, что мои песни можно продавать. В квартире, где мы писались, постоянно раздавались звонки. С Сахалина, из Сибири, с Киева… “Как идет процесс?” — интересовались.

За день записывали 25 песен. В первый день я сорвал голос и лечился два дня. Потом продолжили запись, но вскоре вынуждены были покинуть эту хату — нас запеленговали. Вадима Кацышевского, кстати, потом выслали за эту деятельность из Одессы, при Горбачеве уже, и сейчас он живет в Харькове.

Как шла запись? Комната вся в проводах, три магнитофона. Музыкантам платили 50 рублей за день работы. Это немало. Лабухов набирали с биржи — в центре Одессы, недалеко от Дерибасовской собирались каждый день музыканты и ждали работы.

За опоздание на десять минут — всё, исключали сразу.

Так вот, записывались до обеда, потом шли в ресторан, за стол. С вином, естественно. Ну, а вечером уже пили конкретно. Вадим нас старался в город без нужды не отпускать: “Зачем вам это, зайчики (так он нас называл), это же Одесса!” Но мы все равно гуляли. Я через десять дней потерял в этой ресторанной пьяной кутерьме свой паспорт. Аркаша был очень общительный, выступальщик…

То с блатными свяжется, то в карты его обыграют.

Кацышевский заплатил нам по 500 рублей за три полные ленты, так что, получается, я ничего и не потратил. Вернулся домой как раз на 9 мая.

Красиво мы с Аркадием время провели, жаль, с тех пор больше не встречались».

В конце того же 1977 года в концерте с ансамблем «Чайка» друг Аркаша передаст Владимиру музыкальный привет:



Мотает ленты километры Шеваловский,
Володя Шандриков в Одессе пиво пьет…
Володя Шандриков не знал подобной драмы,
Ведь он в Одессе за Высоцкого идет…



Сегодня одесские концерты Шандрикова и Северного — золотой фонд русского жанра. Песня — визитная карточка Владимира «Показания невиновного» стала популярной именно с той поры. Помните?



Ну, я откинулся, какой базар-вокзал,
Купил билет в колхоз «Большое дышло»,
Ведь я железно с бандитизмом завязал,
Все по уму, но лажа все же вышла…



А блестящая лирика, перепетая десять лет спустя в эмиграции Михаилом Шуфутинским:



Водка выпита вся и до дна,
Для тоски вроде нету причин,
Ты со мной, но ведь ты одна,
Я с тобой, но и я один…



В смутные 80–90-е годы Шандриков продолжал понемногу записываться, выступать уже в качестве мэтра на городских фестивалях авторской песни, хотя сам избегал называть себя «бардом» — не любил подобного определения своего творчества.



_{Владимир Шандриков, Аркадий Северный. Одесса, апрель 1977}



Жил обычной жизнью: подрабатывал — изготавливал мебель на заказ, добывая хлеб насущный. Сочинял стихи, песни, басни, изредка рисовал…

К нему приезжали, писали и звонили со всей страны. Восхищались, обещали выпустить книгу, диск… Обычно все оказывалось трепом.

В конце девяностых Шандриков тяжело заболел — «артериосклероз сосудов» — и получил вторую группу инвалидности. Вспоминали, что он «с трудом, превозмогая боль, поднимается на свой третий этаж. И пройти с тросточкой без передышки может от силы сто метров…»[18] И все равно смерть поэта стала для всех неожиданностью. Работа над первым официальным диском шла трудно: кропотливо отбирались фотографии, песни. Шандриков постоянно был на связи с инициатором издания — московским коллекционером Сергеем Чигриным: незримо присутствовал в разговорах, при обсуждении проекта. Диск уже был запущен в производство, когда «пришла дурная весть». Не вовремя! Несправедливо! Какие-то две недели!..

«Судьба у каждого предрешена! Даже количество вздохов, шагов у каждого свое. До миллиметра…» — говорил Владимир Романович. Он был фаталистом.

«Ночники» для советской элиты

Спасибо, Миша, Рая, Что жизнь пошла другая… Михаил Звездинский


_{Российский бард Михаил Звездинский}



На подпольной советской эстраде был человек, резко и по многим факторам контрастировавший со своими коллегами по ремеслу. Судите сами: он в отличие от остальных практически не записывал домашних концертов, пленки с его песнями не гуляли по стране в неимоверных количествах. Но многие любители «блатняка» знали маэстро в лицо. Жил артист широко и с размахом на доходы именно от исполнения «запрещенных песен», более того, часто давал концерты в московских ресторанах.

Поведение шансонье явно шло вразрез с «мейнстримом» тогдашнего андеграунда: все прячутся по проверенным хатам и ночным ДК, строполя очередную программу, а он, пожалуйста, на сцене выступает. Конечно, такие прогулки «по лезвию бритвы» частенько приводили его прямиком в… Коми АССР, где тренированные парни из вологодского конвоя пытались наставить его на путь истинный, но он не унимался. Звали рискового парня Михаил Звездинский.

О себе на официальном сайте и в многочисленных газетных публикациях артист рассказывает буквально следующее.

«Родился я весной 1945 года. Детские и юношеские годы провел в подмосковной Малаховке.

С моим отцом мать познакомилась, когда он вернулся из Испании. Он был героем. Дружил с Кольцовым. И оба погибли в сталинских лагерях. Потом посадили и мать как “врага народа” по 58-й статье, когда она была беременна мною. Собственно, я родился в тюрьме. Но меня спас старенький тюремный доктор, который знал бабушку еще до революции. Он подменил меня на мертворожденного младенца и вынес в своем саквояже. Вот так. Так что я, можно сказать, из династии политзаключенных. От отца мне достался “летчицкий” шлем и полевая сумка, так что я, как правило, и был командиром-заводилой.

Меня воспитала бабушка — выпускница Смольного института благородных девиц. О смерти деда, расстрелянного в сталинских лагерях, она умудрилась рассказать мне так, что я долго еще считал его живым. Потому что мудрая бабушка понимала, что стоит мне выйти во двор и сболтнуть чего лишнего, мы все можем оказаться под 58-й статьей. Мы все — это бабушка, мама, мои брат и сестра и я. Поэтому она и включила элемент секретности: “Дедушка был жив, но злодеи не должны были о нем знать”. Оглядываясь на свое прошлое, я понимаю, какой замечательной была моя бабушка. Как многие русские женщины времен революции и войны, она потеряла любимого, но не утратила способности любить и любовь свою подарила мне. Она подарила мне и радость общения с великими русскими писателями и поэтами. С ней мы часто играли в буриме, так что еще в раннем детстве я научился стихосложению. Став постарше, я понял, что мой дед — полковник-инженер царской армии, перешедший на сторону революции, которая впоследствии и убила его. Так мой дед для меня стал “поручиком Голицыным”.

Сохранилось лишь несколько его фотографий. Остальные были изъяты при многочисленных обысках. А эти бабушка спрятала в коробку от конфет и зарыла во дворе. Одна пожелтевшая фотография хранит воспоминание о двух юных влюбленных. Они сфотографировались как раз после помолвки. Еще одна фотография — дед в госпитале после ранения в 1914 году. Все говорят, что я на него похож. Еще бабушка спрятала несколько писем своего мужа. Все остальные были тоже изъяты. Дело в том, что все свои письма дед подписывал так: “Целую нежно Ваши ручки, всегда влюбленный в Вас Поручик”. Гэпэушник, проводивший обыск, и слушать не желал, что подпись “Поручик” — это шутливое прозвище деда еще со времен, когда он был юнкером. Она пыталась объяснить, что это был их секретный код влюбленных. “В Красной армии поручиков нет”, — сказал тот, как отрезал. Письма подшили к делу, и они исчезли навсегда.

Время моей юности совпало с периодом “оттепели”. Молодежные кафе, выступления поэтов, джаз-клубы и джем-сейшны. Я окончил музыкальное училище по классу ударных, играл на барабанах, и джазовые вечера были нашим самым любимым времяпрепровождением.

Это был период творческого фонтанирования. Будучи еще совсем юным, я окончательно влез в тему Белого движения, написал романсы, которые вошли в “Белогвардейский цикл”. “Поручик Голицын” был написан именно тогда. Да, многие из нас в то время расслабились, стали дышать, мыслить и говорить свободно. Оказалось, что все мы, охмелевшие от вседозволенности, слегка заблуждались…

Ну, сами посудите, разве мог я предположить, что хорошенькая девчонка, с которой я познакомился после концерта в кафе “Аэлита”, окажется провокатором КГБ? Как-то я решил спеть на публике “Поручика”. Так было принято в молодежных кафе. Стоял микрофон, и кто хотел, тот и мог выступить. Вот и я взял гитару и спел свои первые романсы. Можете себе представить, как приятно было, что у тебя появились первые поклонники! Девчонка, как и я, обожала джаз. Она посещала все джем-сейшны. И как-то раз она предложила мне поехать в гости к ее друзьям, попеть под гитару. У выхода нас ждал ЗиМ, за рулем был ее брат. Не успели проехать и 500 метров, как раздался милицейский свисток, машина резко остановилась, вся компания дружно испарилась, и, пока я сообразил, в чем дело, было уже поздно. В угоне этой машины обвинили меня. Я пытался было объяснить, что, находясь на заднем сиденье, машину не угонишь, да еще с гитарой в руках, но мои объяснения их не интересовали. Их интересовал я, потому что “Поручик” не нравился властям. Так впервые мне дали понять, что я не то пою.

Мне бы усвоить этот первый урок, но молодость легкомысленна. И став старше, я тоже не пытался быть осмотрительнее, пробовал стены на прочность собственной головой, но система оказалась прочнее.

Когда первый раз оказался за решеткой, на стене моей камеры я написал: “Тюрьма — продолжение жизни”. Ясное дело, лучше не иметь этого печального опыта в своей жизни, но уж если от тюрьмы и от сумы никто не застрахован, то подобного рода опыт можно положить на стихи, что я и сделал. В итоге моя “Каторжанская тетрадь” очень часто пополнялась. Многое утрачено после обысков, но и того, что сохранилось, оказалось достаточным. Однако и там я нередко улыбался. “Нэповский цикл”, “Мадам”, “Увяли розы” — все эти песни родились в “местах не столь отдаленных”. Без юмора было нельзя, пропадешь. А вот шуточную песню “Мальчики-налетчики” я написал к фильму “Республика ШКИД”. Но цензура не пропустила, ведь я уже был “рецидивистом”.

Так и бежал я по жизни от остановки “Тюрьма” до следующей остановки “Зона”. Четыре раза довелось мне путешествовать в “столыпинских” вагонах. И под стук колес родились многие песни, романсы и баллады.

В семидесятые годы я устраивал в Москве “ночники” — собирал группу классных музыкантов, договаривался с директором ресторана и после закрытия заведения начинал эстрадную программу “для своих”. На мои выступления собирались солидные люди, с деньгами, с положением в обществе: дипломаты, артисты, “деловые”, само собой, тоже заглядывали. Где в СССР можно было потратить деньги? В ресторане только. Я же реагировал на спрос — предлагал шоу, сделанное на высокопрофессиональном уровне, у меня даже варьете танцевало. Все были довольны.

В феврале 80-го года я записал две девяностоминутные кассеты — “Свои любимые песни вам дарит Михаил Звездинский”. Первую — с группой “Фавориты”, вторую — с “Джокером”, а буквально через месяц меня арестовали.

Столица же готовилась Олимпиаду встречать — чесали всех “частым гребнем”, как говорится. Первый секретарь горкома партии Виктор Васильевич Гришин лично дал указание посадить меня. “Что это такое?! — орал. — По всем западным радиоголосам трубят: днем Москва коммунистическая, а ночью купеческая!” Органы выяснили, в каком кафе состоится очередной “ночник”, блокировали все подходы к зданию и ждали начала операции. Карты спутал один из гостей. Подъезжая к ресторану, он засек милицейские машины и почувствовал засаду. Влетел в зал и предупредил меня. Я выскользнул из оцепления на машине, но меня все равно схватили. Судили по статье за частное предпринимательство. Следствие длилось почти год. Я за это время так надышался дымом! Хотелось провентилировать легкие. Поэтому, когда я прибыл в зону, решил позаниматься спортом. Нашел тихий уголок и начал разминаться — выполнять ката. Плавно, медленно… но одному побыть не удалось. Собралась толпа — глазеют, вопросы задают. Я объясняю — это атака слева. Блок — удар, блок — удар… А через три дня меня вдруг вызывают в оперчасть и предъявляют пачку доносов: так, мол, и так, пользуется авторитетом у заключенных, тренируется, готовится к перевороту на зоне. Еле отговорился, клятвенно пообещав начальству, что больше не сделаю ни одного движения.

Сорокалетний юбилей я справлял на лесоповале в лагере строгого режима.

Там обычно все в грелках заносится — спирт, водка. А я крепких напитков не люблю. И вот со страшными трудностями мне в зону занесли бутылку шампанского и бутылку вина. Несколько близких друзей-каторжан поздравили меня, и мы выпили это вино. Так что никакой помпы не было. И перспектив тоже. Шестнадцать лет у меня просто отняли, вычеркнули из жизни. И здоровье подорвано очень. Я был полон сил, надежд, но восемь лет последнего срока у меня просто вырвали из жизни — до сорока трех я был на строгом режиме плюс два года ссылки. В общей сложности я провел в лагерях шестнадцать лет.

Сегодня я много выступаю, путешествую, сочиняю новые песни. Жизнь продолжается…»[19]

Так выглядит версия тех событий из уст самого маэстро. Но согласитесь, что всегда интересно знать разные точки зрения. К тому же в рассказах о себе даже самый «матерый человечище» нет-нет да и норовит приукрасить: где-то туману подпустить или, скажем, забывает «неважные» детали.

Стал я искать, кто бы мне рассказал о молодых годах Михаила Звездинского, и нашел. Причем абсолютно случайно. И где? В книге мемуаров барабанщика из «Машины времени» своего тезки Максима Капитановского. Очень смешная книжка, между прочим, рекомендую от души. «Во всем виноваты “Битлз”» называется.

Прочитал ее, и захотелось что-нибудь еще такого же позитивного и веселого полистать. Прихожу в книжный, смотрю, на полке еще одного «машиниста» воспоминания лежат: Петр Подгородецкий, «“Машина” с евреями» — на обложке нарисовано. Хоть и не моя тема, а как толкнуло что-то под руку: бери, мол.

Я взял… и вы не поверите, тоже нашел там историю про героя этой главы. Сейчас хожу и удивляюсь: почему все музыканты из «Машины времени» вспомнили о Звездинском? Не иначе они его скрытые поклонники. А еще говорят — рокеры не любят блатняк. Еще как! Вон даже Гарик Сукачев в интервью выдал: «Весь русский рок вышел из блатной песни». Я лично согласен. Впрочем, не буду отвлекаться и дам вам прочитать занимательные отрывки, а сам, пока вы бегаете глазами по строчкам, схожу еще раз в магазин — говорят, у Макаревича тоже есть мемуары.

Максим Капитановский описывает в нижеследующем тексте период своей работы в ансамбле загородного ресторана «Старый замок» в первой половине семидесятых годов. Итак, летний вечер, «на сцене музыканты, все в меру импозантны, лениво подтянулись, им время подошло…»

«В половине первого в зал вошли трое молодых мужчин. Они заняли второй от сцены столик. Мужики как мужики, но что-то уж очень похожи на музыкантов. А ведь всем известно, что музыканты ночью по ресторанам не ходят.

— Звездинский, — тихо сказал Гриша (руководитель ансамбля), кивнув на черноволосого парня с цепким взглядом из-под темных очков.

Мы все подтянулись. Михаил Звездинский был широко известен в узких кругах как один из самых процветавших тогда ресторанных певцов. Он пел белогвардейщину, Аркадия Северного и тому подобный совершенно запрещенный, а значит, модный и желанный репертуар. У Михаила не было постоянного места работы, он кочевал по кабакам и кафе, где устраивал тайные “ночники” по четвертаку с носа.

“Где сегодня Звездинский?” — спрашивала где-нибудь в “Интуристе” друг у друга позолоченная фарцмолодежь и, получив, например, ответ: “В “Пилоте”, ехала после двенадцати на бульвар Яна Райниса в кафе “Пилот” — внешне темное и как будто вымершее еще год назад. На условный стук открывалась неприметная дверь со двора, и желающие через темный кухонный коридор попадали в ярко освещенный зал, наполненный блестящими молодцами и девушками в дорогих шубах, которые они по понятным причинам предпочитали не сдавать в гардероб. За двадцать пять входных рублей клиент имел право на бутылку шампанского (4 руб. 20 коп.) и шоколадку “Аленка” (1 руб. 10 коп). На оставшиеся 19 руб. 70 коп можно было насладиться творчеством Звездинского и возможностью еще с недельку рассказывать, как Серега Киевский нажрался и как Любка-Шмель, жуя резинку и кутаясь в норку, ловко срезала мента во время облавы справкой о том, что она работает лифтером в Доме на набережной.

В последнее время поговаривали, что Звездинский подыскивает постоянную точку…

Троица озиралась по сторонам и не спешила делать заказ… Потом Звездинский шепнул что-то одному из своих спутников, тот подошел к нам и при помощи пятидесяти (!) рублей (обычно заказ стоил 10 рублей. — Авт.) попросил сыграть композицию Джона Маклафина Move on. Маклафин, один из самых техничных гитаристов мира, как-то рассказывал своим друзьям, что записал эту вещь экспромтом, под сильнейшим кайфом и ни за что на свете не смог бы повторить. Подобный заказ был издевательством, равносильным плевку в лицо.



_{Михаил Звездинский. 1989. Борода после возвращения еще не успела отрасти}



Пришлось ощутимо ударить в грязь лицом. Под насмешливыми и преувеличенно осуждающими взглядами троицы мы униженно попросили обменять “Мувон” на три любые песни. Они кивнули: мол, лохи, вы и есть лохи, и, даже не дослушав обновленную “Палому”, прошли не к выходу, а за занавеску. В сторону директорского кабинета.

Минут через сорок они снова появились в зале, душевно попрощались с сопровождавшим их директором и отбыли в теплую летнюю ночь.

На следующий день наш шикарный ансамбль уже работал в станционном буфете платформы Павшино. Попробуйте угадать, кто стал петь “Поручика Голицына” в раскрученном и модном ресторане “Старый замок”?»

Теперь предоставим слово Петру Подгородецкому.

«Ярким примером того, что в СССР подпольным музицированием можно было заработать много денег, являлась история Михаила Звездинского. Когда-то в конце семидесятых один приятель пригласил меня “на Звездинского”. Дело было на какой-то праздник, то ли Пасху, то ли Первое мая. Начиналось шоу, по-моему, в полночь. В ресторане были накрыты столы (бутылка водки, бутылка вина, салат, мясное и рыбное ассорти) и сидели люди в костюмах и галстуках. Многих сопровождали дамы. Некоторые в декольтированных платьях и даже с настоящими драгоценностями. Народ вел себя спокойно и солидно, тихо выпивал, закусывал, иногда что-то доказывал официантам. Потом на сцене появились музыканты. Из них я знал, насколько помню, только Кузьмина. Играли и пели неплохо, причем частично на английском языке. Сам Звездинский появился часа через три. Тут я услышал всю “блатную” программу. Правда, кроме “Поручика Голицына” и “Сгорая, плачут свечи”, он спел еще несколько западных хитов. Поскольку я не являюсь поклонником кабацкой музыки, мне это как-то не очень понравилось, а вскоре вообще забылось. Вспомнил я о Звездинском только тогда, когда его арестовали в 1980 году, — слухи об этом быстро распространились в музыкальной тусовке.

На самом деле Звездинским была выстроена замечательная система, которую он сам называл “семиразовый рабочий год”. В то время было семь основных праздников: Рождество, Новый год, 8 Марта, 1 Мая, День Победы, 7 ноября. Естественно, это были праздники, которые отмечали и люди, интересовавшиеся песнями Звездинского. Михаил Михайлович Звездинский был довольно известным исполнителем, как тогда говорили, блатных песен. Пара-тройка судимостей только добавляла ему авторитета в глазах слушателей. А еще он был отменным организатором. Механика его шоу была такова: директору какого-нибудь ресторана давалась взятка за то, что он открывал ресторан на ночь. Оплачивался банкет человек на триста, но по минимальной программе: вино, водка, холодная закуска. В зале устанавливался хороший аппарат. Приглашались музыканты от Кузьмина до Серова и певицы от Долиной до Пугачевой. Сам же Звездинский доставал свою черную записную книжку необъятных размеров и обзванивал кредитоспособных клиентов. Когда набиралось человек сто пятьдесят — двести, готовых прийти на ночное шоу, иногда с дамой, и заплатить за это по сотне рублей с человека, обзвон прекращался. Общая сумма гонорара, скажем, в тридцать тысяч рублей, делилась примерно так: семь тысяч — взятка и банкет, три тысячи — аппаратура и музыканты, остальное — гонорар маэстро. То есть в год выходило примерно сто сорок тысяч рублей.

В советские времена, скажу я вам, этого было более чем достаточно. Столько, скажем, мог заработать в 1980 году Юрий Антонов с его безумными авторскими гонорарами. Но он зарабатывал так лишь год-два, а Звездинский “стриг поляну” лет шесть-семь. Так что кабаки, ковры, золото, хрусталь, импортные сигареты, коньяки и длинноногие модели были ему обеспечены. К тому же он чувствовал себя довольно уверенно, поскольку имел солидную “крышу”. При этом он никаким бандитам ничего не платил, поскольку выше “крышу” найти было трудно. Просто Звездинский, а вернее, его пение нравилось Галине Брежневой. Он частенько бывал у нее дома, на Большой Бронной. Говорят, что когда поздно вечером возвращался домой муж Галины и зам. министра внутренних дел Юрий Чурбанов, она говорила ему: “Целуй Мишеньке руки, он великий артист, а таких генералов, как ты, я могу наделать сколько угодно!” В чем, кстати, была неправа. Но несколько лет “крыша” работала как часы.

Сгубило Звездинского то же самое, что его и покрывало. Когда было принято решение (очистить Москву от всякой нечисти) к Олимпиаде-80, генерал Чурбанов подсунул министру Щелокову папочку с “делом Звездинского”. Сам маэстро утверждает, что видел на ней написанные рукой Щелокова слова: “Выяснить, что это за ночные концерты, кто такой Звездинский, и наказать”. Ну а дальше система начала работать и сработала без сбоев. В ночь с 7 на 8 марта 1980 года более пятисот сотрудников МВД в форме и штатском окружили ресторан “Азов”, где выступал Звездинский. Был дан приказ: “Никого не выпускать!” Милиция зашла в зал и начала “зачистку”. У присутствовавших проверяли документы, а затем их всех препровождали на Петровку. Легенда гласит, что Звездинского долго не могли отыскать и обнаружили только часа через два на кухне, где он скрывался в огромной суповой кастрюле, держа крышку изнутри. Извлекли его и отправили во внутреннюю тюрьму ГУВД Москвы. Всех остальных наутро отпустили. Говорят, что в салатах и прочих блюдах было найдено около двух килограммов золотых изделий, в том числе и с драгоценными камнями, сброшенных туда зрителями, а в туалетах и урнах обнаружили почти полмиллиона.

Что касается Звездинского, то приговор по его делу был быстр и суров. За взятку и незаконное предпринимательство его осудили к восьми годам лишения свободы, которые он отбыл полностью и вышел только в 1988 году.

Путевку в новую жизнь ему дал наш общий друг Алексей, который, познакомившись с нами на “Музыкальном ринге”, не только запустил в ротацию его песни, но и организовал первую статью в “Московском комсомольце”, а также придумал ему творческую биографию, с которой Звездинский сейчас уже сжился. Еще друг Леша объяснил артисту некоторые необходимые вещи, например, что Звездинский никак не мог написать песню “Драгоценная ты моя женщина” “в соавторстве с Николаем Заболоцким”, как он любил объявить на концертах. Вежливо, но твердо он вычеркнул эту реплику из сценария шоу, объяснив, что Заболоцкий умер, когда Мише было лет пять-семь.

С тех пор Миша Звездинский работает легально, хотя и не очень часто, и, говорят, зарабатывает до $10000 за концерт».

Так что все сегодня у Михаила Михайловича в порядке. Уверен на 1000 %! Несколько лет назад зимой я шел по Пречистенке, и вдруг раз — остановился! Что такое, думаю? Поворачиваю голову и понимаю, что засек краем глаза афишу: «15 декабря, 19.00. Концерт народного артиста России Михаила Звездинского… в зале церковных соборов храма Христа Спасителя».

А вы говорите, не он «Поручика Голицына» и прочее написал…

В интервью С. Мирову от 26.10.2000, опубликованном в «Новой газете», Михаил Шуфутинский на вопрос, что ему известно об авторстве «Поручика Голицына», привел такой факт: «Песня, конечно, старая. Чтобы так все изложить, нужно поближе к этому быть, чем он (Звездинский)… Я однажды занятную историю наблюдал. В Сочи на пляже, среди картежников, подходит к нему один такой уже пожилой авторитет и говорит: “Мишаня, что ты поешь, что это твоя песня, я-то ее знаю уже лет сорок, ты тогда еще под стол ходил!” А он ему ответил: “Так это же я обработку сделал, это моя версия такая!” В общем, не растерялся».

Я не ставлю задач выводить кого бы то ни было на чистую или кристально чистую воду. Сам не без греха. Но если сильно интересуетесь творчеством Звездинского, сходите в Ленинскую библиотеку и возьмите подшивку газет «Мегаполис-экспресс» и «Социалистическая индустрия» за 1991–1993, кажется, годы. Была там занятная статейка — «Миша, не Звезди(нский)». Много в ней говорилось о «Поручике» и других известных хитах; приводились статьи УК, по которым был судим Звездинский, и другие факты его биографии (например, что настоящая фамилия артиста Дейнекин).

Газеты эти, скажем прямо, были не New York Times (те еще «желтые страницы»), поэтому воспроизводить текст публикаций я не хочу. Будет желание — найдете.

Я уже заканчивал очерк, когда ради интереса вбил еще раз в один из интернет-поисковиков слово «ночник» и по предпоследней ссылке внезапно нашел интервью некоего Анатолия Бальчева. Он оказался музыкантом, претендующим на гордое звание «номер один» на подпольной эстраде того времени. О Звездинском отзывался пренебрежительно, а о себе, напротив… «Оп-па! — думаю. — Конкурент отыскался».

Интересно! Черт теперь разберет, кто тогда был реально the best, но вот про Звездинского я знал и песни его слышал, а про Бальчева, кого ни пытал, молчат, как рыба об лед. В общем, почитайте фрагменты интервью из американской газеты «Курьер»[20] и решайте сами.

«Кипа — такое прозвище композитор и певец Анатолий Бальчев получил много лет назад. Якобы потому, что благодаря своим бешеным заработкам он всегда имел в кармане кипу денег. На выступления его группы считали за честь попасть и криминальные авторитеты, и знаменитые артисты. Ему рукоплескали Владимир Высоцкий, Галина Брежнева, Андрей Вознесенский, Зураб Церетели…

Бальчев был фактически основателем клубного движения в России, ведь после 23 часов ночи он был полноправным хозяином элитной советской “точки общепита”.

— Мне в тот момент было всего девятнадцать лет. Я занимался музыкой и организацией концертов в сочинском “Интуристе”. У меня была своя группа “Кипа-джаз”. Совершенно случайно нашу игру услышал директор ресторана “Архангельское” и пригласил нас к себе работать, — начал беседу Анатолий Бальчев. — 7 ноября 1973 года музыканты группы “Кипа-джаз” впервые выступили в стенах ресторана “Архангельское”. Однако к тому времени туристы в усадьбу стали приезжать реже. Единственным частым гостем заведения оставался Косыгин. Иногда наведывались близкие друзья Бальчева. Но большую часть времени музыканты коротали у окна. Заметив на Ильинском шоссе свет от автомобильных фар, гадали: “Заедет — не заедет?..”

Через полгода ситуация коренным образом изменилась. О существовании ресторана узнали в актерской среде. Вскоре это место стало культовым среди богемной тусовки. Съезжались актеры Театра на Таганке, “ленкомовцы”, труппа “Современника”. А через два года сюда уже невозможно было попасть без предварительного телефонного звонка. Человеку с улицы вход в ресторан и подавно был воспрещен.

Столик заказывали за неделю, со всей Москвы к нам приезжали самые видные столичные модницы. Вскоре ресторан превратился в своеобразный клуб. Среди постоянных гостей были сын вождя монгольского народа Слава Цеденбал, Борис Хмельницкий, Александр Абдулов, Андрон Кончаловский, Белла Ахмадулина, Зураб Церетели. Также в ресторан хаживали почти все отпрыски членов Политбюро, секретарь комсомольской организации отряда космонавтов Гера Соловьев, Виталий Севастьянов, Герман Титов. Гуляли кумиры стадионов Яковлев, Петров, Харламов и великий Всеволод Бобров. Приезжал к нам очень часто и директор гастронома “Елисеевский” Юрий Соколов. Разбрасывались деньгами цеховики, торгаши, карточные шулеры и курортные мошенники. Когда “обычные” посетители покидали ресторан, открывались двери для избранной публики.



_{Анатолий Бальчев и Белла Ахмадулина}



Мы играли песни, не прошедшие цензуру, — блатные или западный репертуар. Американские песни исполнял Вэйлэнд Родд, бывший темнокожий муж Ирины Понаровской. Его коронным номером был романс “Гори, гори, моя звезда”.

Бас-гитаристом у меня работал Аркадий Укупник. Петь я ему не разрешал. Но Аркаше уж очень хотелось стать эстрадником. Через два года он ушел от меня к Юрию Антонову, затем в еврейский театр Юрия Шерлинга, где в то время играла Лариса Долина. Позже “архангельские” связи помогли ему выйти на Ирину Понаровскую и других “престижных” артистов — так он проложил себе путь в звезды.

— А у вас были конкуренты?

— В Салтыковке находился похожий ресторан “Русь”. Но клиентами того заведения были торгаши, “расхитители” серьезного масштаба. К нам эти люди заглядывать побаивались, ведь вокруг усадьбы “Архангельское” располагались генеральские дачи, здесь же обосновались сотрудники КГБ. Так что в отличие от них у нас собиралась исключительно богема.

— Галина Брежнева любила ваш ресторан?

— Как правило, Галина приезжала к нам днем. Однажды я пришел на работу, а она уже сидела со своей компанией. Иногда о приезде Брежневой администрацию заранее оповещали телефонным звонком, и для нее готовили столик. Когда появление дочери генсека стало регулярным, люксовский столик с китайскими фонариками оставался свободным всегда.

Она всегда пребывала в доброжелательном настроении, с удовольствием слушала нашу музыку. Иногда просила меня что-то сыграть для ее друзей. С Брежневой мне было неловко требовать денег за услугу. Правда, перед уходом она всегда оставляла нам несколько бутылок дорогого коньяка.

В стенах нашего ресторана она не позволяла себе никаких выходок. Зато в ресторанах Дома актера и ЦДРИ Галина Леонидовна вела себя более свободно. Однажды на встрече старого Нового года она вышла на сцену, вырвала из рук скрипача смычок и стала дирижировать оркестром. Музыканты вынуждены были подыгрывать под ее жесты. А в 78-м году на весь вэтэошный (Всесоюзное театральное общество. — Авт.) ресторан она призывала евреев скорее уезжать в Израиль, пока папа в Кремле. В ВТО ее всегда сопровождал Боря Цыган.

Борис же был вальяжный, постоянно улыбался, носил огромный бриллиантовый крест на груди. У него всегда водились деньги, но он был не слишком щедрым. Деньгами он не разбрасывался. Он скончался в ялтинской больнице во время операции по удалению аппендицита. Хотя многие уверены, что Бориса просто убрали…

Второй люксовский столик мы держали для Суреша Бабека. Он был сыном иранского коммуниста, но вырос в Иванове. Там находился специальный детдом, который в народе прозвали интердомом. В нем воспитывались дети иностранных коммунистов. Все бывшие воспитанники интердома имели вид на жительство и при этом были абсолютно свободны в отличие от простого советского гражданина. КГБ их не трогал. Они спокойно ездили за границу, посещали валютные бары, привозили шмотки из-за рубежа. Уже в семидесятые годы Бабек был серьезным бизнесменом, занимался внешнеэкономической деятельностью. Кстати, именно он руководил доставкой техники для проведения московской Олимпиады-80.

Бабек дружил с Высоцким. Бабек иногда давал Володе денег взаймы, помог ему купить машину, подарил Высоцкому многоканальный магнитофон. Володя как-то написал про него: “Живет на свете человек со странным именем Бабек”. Вообще Суреш был иранцем только по национальности, по духу он — русский. Например, мог спокойно пойти со мной на Пасху в православную церковь и отстоять всю службу.

Мне пришлось жестоко поплатиться за дружбу с Бабеком. Ведь я очень часто посещал с ним валютные бары, где мы тусовались круглые сутки. Спустя некоторое время мне это припомнили — сделали невыездным на несколько лет. За мной постоянно следил КГБ, меня вызывали на допросы и расспрашивали о Суреше. Но его самого до поры до времени не трогали.

Был момент, когда он уехал из России, и три года его не впускали сюда. Ходили слухи, что он продавал оружие в другие страны. Только во времена Горбачева Бабеку удалось приехать в нашу страну. Он снова занялся бизнесом. Однажды назначил кому-то встречу в гостинице “Международная”. Потом вернулся домой, и через три часа его не стало. Ходили слухи, будто смерть, наступившая в результате отравления, не случайна… Поминки устраивали в ресторане “Метрополь” — это ведь его детище. А похоронили Суреша на Ваганьковском кладбище. В России у него осталась вдова, актриса Наталия Петрова, сыгравшая главную роль в фильме “Руслан и Людмила”. Детей они не успели родить».




Исследователь биографии В. С. Высоцкого Марк Цыбульский в книге «Жизнь и путешествия Высоцкого» также упоминает странного коммерсанта:
«Внезапно скончавшийся в 1992 году от неустановленной болезни С. Бабек был фигурой загадочной. Иранец, учившийся в СССР, гражданин ФРГ, женатый на русской. Преуспевающий, занятой бизнесмен, весьма богатый человек (один из своих «Мерседесов» Высоцкий купил именно у Бабека), он как-то уж слишком часто оказывался рядом с Высоцким — и в Москве, и в США, и в Германии. Был Бабек и в Монреале во время пребывания там Высоцкого, есть фотография, на которой они сняты вдвоем возле студии Андре Пери, где проводилась запись пластинки. Были ли это случайные встречи? Некоторые факты заставляют подозревать, что Бабек (и не он один из числа лиц, окружавших Высоцкого) был связан с КГБ. Однако, не имея на руках никаких документов, мы не беремся ничего утверждать. Скажем лишь, что на два запроса Дома-музея Высоцкого из КГБ были получены ответы: “Дела В. Высоцкого в архивах КГБ нет”».




Теперь вернемся к интервью с А. Бальчевым.



«— Когда вы познакомились с Высоцким?

— С Володей я познакомился в 74-м году. Я исполнял его песни, и когда он узнал об этом, то решил послушать. Так мы и сблизились.

Я со своим гитаристом участвовал в одной из последних записей Высоцкого у него дома. Это была песня “Конец войны” для “Места встречи изменить нельзя”, которая, к сожалению, не вошла в фильм.

У Володи никогда не водилось денег. Он все время жил в долг. Не имея за душой ни гроша, ему удавалось производить впечатление состоятельного человека. Когда Володя умер, у него остался долг в 28 тысяч рублей. Супруге Высоцкого пришлось тогда продать новый “Мерседес” Володи, чтобы выплатить нужную сумму. За день до его смерти, 23 июля, мы с Володей встретились в ВТО. Он очень хотел есть. Надо заметить, что в то время Володя был малопубличен, практически не посещал рестораны, спал по три часа в сутки, много работал. Поэтому его появление в ВТО вызвало бурную реакцию со стороны посетителей. Как назло, в ресторане тогда царила невероятно пьяная атмосфера. Наш столик сразу окружили какие-то люди. Все хотели выпить с Володей. Я разгонял народ как мог. Когда мы вышли на улицу, Высоцкий был уже изрядно выпившим и попросил меня довезти его до дома. С нами поехали тогда актер Владимир Дружников и будущая жена Ярмольника Оксана. Из ресторана я прихватил с собой бутылку водки. Володя буквально вырвал ее из моих рук: “Я должен угостить Дружникова, сам пить не буду!” Еще я хорошо помню, что у него была с собой целая пачка денег. И мне показалось, что он от них пытался избавиться, отдать… Как будто предчувствовал… В ресторане он обращался к нам: “Тебе деньги нужны? Я могу дать!” Я отвез Володю домой. Больше я его не видел… Скоро у меня выйдет два диска: “Пою Высоцкого” с песнями на стихи Володи. А также диск под названием “Архангельское” в память о тех замечательных днях.

— Когда знаменитый ресторан прекратил свое существование?

— В июле 1979 года мы закрылись навсегда. За год до Олимпиады в органы поступило негласное распоряжение — проверить все злачные места. Наше заведение значилось первым в том черном списке. Второе июля — этот день я запомнил на всю жизнь. В ту ночь к нам съехалась вся Москва — гуляли архитекторы, космонавты, актеры, режиссеры, писатели, элитные проститутки со своими зарубежными супергостями. В третьем часу ночи в ресторан ворвалась группа сотрудников КГБ с собаками. Прозвучала команда: “Всем оставаться на своих местах!” На столики поставили таблички с номерами и стали фотографировать гостей. Покинуть заведение мог только тот, кто предъявил документ. Остальных отправляли в Красногорское УВД. После этого случая директор ресторана принял решение расформировать ансамбль. Меня тогда таскали в органы, в областной ОБХСС, допрашивали, сколько денег удалось заработать.

Через некоторое время мы перебрались в кафе “Спортивное”. Работали до часу ночи. Деньги с клиентов за меня брал мой приятель Миша Катаманин. Он теперь известный чикагский миллионер. Однажды я давал концерт в честь приезда Алена Делона. Собрался весь столичный бомонд. Во втором часу ночи в заведение ворвались менты. Слава богу, Делон к тому моменту уже покинул кафе. Несчастный Катаманин был вынужден проглотить доллары, которые получил от гостей. Самое интересное, что руководил той облавой мой школьный приятель. Поэтому меня единственного отпустили.

— Кто же организовывал эти облавы?

— До меня доходили слухи, что одну из таких облав устроила супруга Михаила Звездинского. Почти за месяц до этого, 8 Марта, прямо на своем ночном концерте он был арестован. И как мне рассказывала известная светская тусовщица по имени Дюльбара, бывшая стюардесса, которая одевала пол-Москвы в заграничные шмотки, облава у меня на концерте была устроена с подачи жены Звездинского. Мол, Мишу посадили, а Кипа останется в шоколаде?! Но Миша-то “гулял” широко, на его “ночники” попадали случайные люди — всякая шушера. И поэтому после ареста на Звездинского многие показали, что давали ему деньги — в результате он получил восемь лет. А у меня была проверенная аудитория, и меня не “заложил” ни один человек. Однако с “ночниками” пришлось распрощаться навсегда.

“Архангельское” для многих стало отправной точкой. Люди, которые покидали Союз и навсегда уезжали “за бугор”, проводы отмечали у нас. Когда спустя много лет я приезжал в Германию или в Америку, меня встречали как национального героя. Эмигранты не отпускали меня без концерта — брали рояль напрокат, арендовали клуб специально для моего выступления. В 1989 году на мои концерты в Кельне собрались все эмигранты города. В СССР я вернулся на новом BMW…

Сегодня Анатолий Бальчев продолжает заниматься музыкой, правда, уже не на ресторанной сцене: его песни исполняют многие звезды нашей эстрады, а мелодии звучат в нескольких российских сериалах».

Такая вот история от коллеги-конкурента. Как говорят некоторые любители «ночников»: «Не веришь — прими за сказку».

Мне от комментариев позвольте также воздержаться.



P. S. «Неоткрытые планеты»

Тема «ночников для советской элиты» оказалась слегка мистической. Глава давно была завершена, когда журналистская профессия свела меня с московским автором-исполнителем Валерианом[21]. Незадолго до этого я по случаю приобрел его диски и обратил внимание на интересные лаконичные тексты, искрометный юмор и отличную живую аранжировку. Но речь сейчас не о творчестве Валериана, а о том, что в беседе он поделился своим замыслом, мол, готовлю сейчас новый проект «Бокал Бордо» и заглавную песню буду исполнять дуэтом с самой Таней Коньковой, и умолк, видимо, ожидая от меня как от знатока жанра некой реакции на это имя. Мне же, признаться, оно было совершенно незнакомо. Тогда Валериан рассказал, что Татьяна Конькова начинала свою вокальную карьеру еще в оркестре Эдди Рознера, а в 70–80-е годы пела в столичных ресторанах и исполняла самый разнообразный репертуар на столь высоком уровне, что на ее выступления люди специально съезжались со всего Союза. Так что окончательную точку в исследовании ресторанной эстрады времен СССР ставить пока рано…

«Официальные лица» в «запрещенной» песне

Эти песни обернутся инцидентом, В КГБ меня признают диссидентом… Александр Бычков
В предисловии к предыдущей книге «Русская песня в изгнании» я привел ряд примеров, касающихся исполнения городского фольклора официальными представителями советской культуры и номенклатуры. На мой пассаж я получил немало откликов от увлеченных русским жанром людей. Позвольте и на этих страницах повторить тот отрывок, дабы затем развернуть небольшую полемику с самим собой.

«Во времена повального увлечения “магнитофонной культурой” самые разные, порой весьма знаменитые и уважаемые люди записывали пленки с “неофициальным” репертуаром».

Например, в моей коллекции есть запись матерных частушек, напетых Юрием Никулиным под аккомпанемент циркового оркестра, — написал я.

Ряд коллекционеров не верят данному факту, мотивируя скепсис несовершенством техники 60–70-х годов. «Малейшее замедление или ускорение ленты при перезаписи приводило к полному искажению голоса, делая его похожим на кого угодно, хоть на Брежнева», — утверждает мой товарищ Юрий Гуназин. Другие, напротив, доказывают, что существует полная версия «нецензурного» концерта, причем вторую его часть исполняет… Алла Пугачева?! Вот бы послушать.

«Блатные» песни, записанные «супергероем» советского кино Николаем Рыбниковым, получили столь широкое распространение, что их исполнителем заинтересовались в КГБ и даже провели специальную голосовую экспертизу. Однозначного ответа она не дала, и от него отстали. Опять возникают вопросы…

В документальной ленте об актере, снятой телеканалом ДТВ в серии «Так уходили кумиры», об этих музыкальных «опытах» говорится однозначно — не принадлежат они Рыбникову. В КГБ не ошибались: пригласили, дали гитару, «парень с Заречной улицы» спел — пленочку в лабораторию. Но находятся свидетели из старой гвардии меломанов, утверждающие, что не раз «присутствовали на домашних концертах Коли с его супругой Аллой Ларионовой». Кому верить?

Глава об «официальных лицах» на подпольной эстраде была уже закончена, когда неожиданно раздался звонок от известного московского коллекционера Сергея Сергеевича Смирнова: «Максим, я прочитал твою книгу “Русская песня в изгнании”, впечатления хорошие, но вот в предисловии ты пишешь, что Рыбников пел “блатнячок”. Это неправда. Он, конечно, исполнял пару-тройку песен в компаниях, не более того. А голос на той пленке принадлежит… молодому Юрию Визбору. Это я знаю наверняка». Мой вопрос-ответ на бумаге можно изобразить лишь так: «А?!!!!»

«Да, Визбор на заре своей карьеры баловался, как и все его коллеги, хулиганскими песнями», — убедительно добавил Смирнов, не раскрыв, впрочем, источника сенсации.

Послушайте композицию «Кралечка» на подарочном диске, прилагаемом к этой книге, и сами решите, кто же ее исполняет. Окей?



_{Юрии Визбор}



Аналогичные мифы парят над именем Олега Стриженова и Евгения Урбанского. Тоже, мол, пели «одесские штучки».

Еще говорят, что известный актер Леонид Быков пел и записывал «блатняк» под всевдонимом Ахтырский.

Немного «похулиганил» в этом направлении и коллега Н. Рыбникова — Анатолий Папанов. Многочисленные слухи об исполнении Папановым «махрового блатняка» появлялись из-за ряда концертов, напетых в Одессе Владимиром Сорокиным — талантливый импровизатор, он снимал голос артиста просто «в ноль».

И еще занятный факт, опосредованно связанный с именем артиста: в 1993 году В. Котеночкин снял восемнадцатую серию знаменитого мультсериала «Ну, погоди!», которую посвятил скончавшемуся в 1987 году Папанову, чьим голосом долгие годы говорил Волк. Так вот, в одной из сцен детского мультфильма (!) Волк поет… «Таганку»!

Звезда отечественного футбола — вратарь клуба «Зенит», а впоследствии великолепный спортивный комментатор Виктор Набутов также увлекался «запрещенными песнями». Об этом хобби Виктора Набутова известно наверняка из интервью его сына, популярного тележурналиста Кирилла Набутова.

«В начале пятидесятых годов, — рассказывает Кирилл Викторович, — мой отец был отстранен от эфира и отдан под СУД! (выделено мной. — Авт.) за исполнение песен Вертинского и Лещенко. У папы был своеобразный голос, пел он очень хорошо. В компаниях, для друзей. А потом ему предложили записаться на пластинки. Их записывали “на костях” — рентгеновских пленках — и продавали нелегально. Было следствие, суд. По-моему, человек, который выпускал и продавал пластинки, был осужден. Отец мой — нет. Там все повернулось неожиданным образом. Моя мама — музыковед, к нам ее консерваторские коллеги приходили в гости. В том числе один известный ленинградский музыковед, который и был приглашен судом как эксперт, чтобы заклеймить низкий художественный уровень рентгеновских пластинок. А время было сталинское — 1951 год. Музыковед нес какую-то ересь про низкий художественный уровень. Тогда мой папа попросил слова: “Граждане судьи! Да этот же эксперт у меня дома, когда я исполнял эти песни, стоял возле рояля и притоптывал в такт ногой!” Все обратилось в анекдот. Учитывая популярность отца как футболиста и комментатора, его артистизм, даже судьи отступились. Но с радио он тогда вылетел»[22].

По утверждению Кирилла Викторовича, пленки с голосом его отца сохранились.

О певце Виталии Крестовском, который «в миру» звался Валерием Цыганком и трудился в солидной должности заместителя директора Ленинградского завода по ремонту ЭВМ, я уже упомянул в главе «Порванная струна». Тут все точно — вопросов нет.

Зачем советские актеры и другие успешные в различных областях граждане исполняли «запрещенные песни»? Нервы хотели пощекотать? Стремились следовать модным течениям? Просто оттягивались на капустниках?

Нобелевский лауреат Иосиф Бродский, например, получал кайф от емкого и образного языка «одесских песен», разительно отличающегося от казенных штампов газетных передовиц. Владимир Фрумкин в книге «Певцы и вожди» приводит потрясающее свидетельство:

«Осенью 1963 года 23-летнего Иосифа Бродского пригласили на ужин с тайным намерением записать стихи молодого поэта. Когда все было выпито и съедено, а магнитофон включен, Бродский читать наотрез отказался, но выразил желание спеть и, усадив меня за пианино, неожиданно начал:



Я и Рабинович раз пошли на дело…



После “Мурки”, спетой с необычайным напором и страстью, хотя и не без иронии, Иосиф переключился на песни своего друга Глеба Горбовского (автора известных стихов “Когда фонарики качаются ночные”, “У павильона пиво-воды”, “Он вез директора из треста”, “На диване” и т. д.). Пел Бродский как-то по-особенному: он шел за словами, смаковал их, выделяя удачные поэтические находки, радовался отступлениям от осточертевшего официального языка».

Многие годы спустя, уже в эмиграции, получив Нобелевскую премию, часть средств Бродский на паях с Михаилом Барышниковым и Романом Капланом вложил в покупку здания на Манхэттене, ранее принадлежавшего Фрэнку Синатре, где ими был открыт знаменитый русский клуб «Самовар». До недавнего времени там пела и… гадала живая легенда цыганского романса Женя Шевченко.

Во время дружеских встреч в узком кругу Иосиф Бродский любил исполнять «блатные» песни. В архивах близкого окружения поэта сохранилось видео с таких вечеров.



Вообще, для высокообразованных и состоявшихся людей, в основном характерен полный либерализм в отношении любых проявлений искусства. Критерий один — талантливо сделано или халтурно, и никакого ханжества в оценках, никаких попыток указать с высоты своего положения «место» коллеге, нет и в помине.

В интервью журналу «Шансонье» (октябрь 2007) известный автор-исполнитель Гарик Кричевский рассказывал: «…Моя жена Анжела — племянница Юрия Башмета. Когда мы с Юрой встречаемся, пьем водку. Кстати, Юра не заморачивается по поводу музыки и слушает все, что ему нравится… Помню, как-то смотрел о нем документальный фильм, и там был момент, где Башмет едет на дачу, а в машине играет моя музыка. Я и с покойным Мстиславом Ростроповичем был знаком. Однажды он попросил меня прислать сборник своих песен. Я ему отправил. Лирические. А он в ответ: «Старик, зачем мне этот бред? Пришли блатные!». Выяснилось, что Ростропович «блатняк» любил…»



Многие шедевры рождались во время артистических посиделок и импровизированных капустников. Настоящей жемчужиной жанровой песни сегодня считается цикл куплетов о зарубежных гастрольных поездках известного хореографического ансамбля «Березка», написанных и исполненных одним из основателей коллектива баянистом Виктором Темновым. Талантливый композитор и виртуозный музыкант Виктор Иванович Темнов попал в ансамбль «Березка» 25-летним парнем, в 1959 году, и оставался его бессменным участником на протяжении 30 лет. Его имя хорошо известно в музыкальных кругах, ведь он автор таких шлягеров, как «Кадриль» в исполнении Э. Хиля, «Америка — Россия», «Вербы» в исполнении Л. Зыкиной и В. Толкуновой. В составе «Березки» он объездил с концертами все континенты: Европа, Северная и Южная Америка, Ближний Восток, Юго-Восточная Азия…

Зоркий глаз маэстро подмечал в путешествиях интересные детали, ситуации и контрасты заграничной жизни с советской действительностью. Так появились на свет те самые «куплеты про “Березку”»:



Я закаленный, бля, как сталь,
Но раз попал на пляс Пигаль,
Там тыщи проституток в позе светской,
Подходят две, зовут с собой,
А я гляжу на них с тоской:
Вы что, сдурели, б…ди, я ж советский!



Этот отрывок был, как вы поняли, о Париже. Вот еще один:



Здесь город в Аргентине есть,
Он в апельсинах просто весь,
Их есть нельзя, но с ними жизнь красивей,
Их с мезозоя здесь не рвут,
А тут иду, гляжу, трясут,
С мешком, бля, комсомольцы из России.



Великолепные миниатюры, мастерски облеченные в художественное слово и приправленные сочным звучанием баяна, моментально обрели популярность в массах.

С конца шестидесятых годов записанные в компаниях на обычный бытовой магнитофон «перлы» Виктора Темнова мигом разлетались по всему СССР.