— Что есть, то есть.

Глава 9

Кэрри Холланд было девятнадцать лет, когда на суде против Куинси она заявила присяжным, что вскоре после убийства видела чернокожего мужчину, бегущего по темной улице. По ее словам, он был того же роста и сложения, что и Куинси Миллер, и держал в руке предмет, похожий на палку. Кэрри сказала, что она как раз припарковала машину перед многоквартирным домом и вдруг услышала два громких хлопка, которые якобы прозвучали со стороны юридической конторы Руссо, расположенной в трех кварталах. А потом заметила бегущего мужчину. Во время перекрестного допроса Тайлер Таунсенд поставил показания Кэрри Холланд под сомнение. Она не жила в здании, около которого припарковала автомобиль, но объяснила, что приехала туда навестить подругу. Ее имя? Вопрос вызвал у Кэрри замешательство. Тайлер выразил ей недоверие и подверг ее насмешкам. Он сказал: «Сообщите мне имя вашей подруги, и я вызову ее в суд в качестве свидетеля». На эти слова адвоката прокурор отреагировал протестом, и судья поддержал его. Судя по стенограмме, вспомнить имя подруги Кэрри Холланд так и не сумела.

Тайлер попытался смоделировать ситуацию, в которой находилась Кэрри Холланд. Используя карту, он отметил на ней расстояние между зданием, около которого она припарковала машину, и юридической конторой супругов Руссо. При этом особо подчеркнул, что было темно, а освещение на улице практически отсутствовало. Исходя из этого, Тайлер усомнился в том, что Кэрри могла рассмотреть то, что, по ее словам, она видела. Он препирался со свидетельницей до тех пор, пока судья не вмешался и не остановил его.

За год до процесса против Куинси Миллера Кэрри Холланд была осуждена за употребление наркотиков. Тайлер решил опереться на данное обстоятельство. Он поинтересовался, не находится ли она под действием запрещенных веществ, выступая перед судом в качестве свидетеля, и предположил, что Кэрри все еще страдает от наркозависимости. Тайлер также прямо спросил, правда ли, что Кэрри встречается с помощником шерифа округа Руис. Свидетельница ответила отрицательно. Решив, что перекрестный допрос Кэрри Холланд затянулся, судья потребовал от Таунсенда, чтобы тот поскорее заканчивал. Адвокат запротестовал, заявив, что представителя обвинения никто не торопил. Судья пригрозил ему обвинением в неуважении к суду, причем уже не в первый раз. Завершив наконец допрос Кэрри Холланд, Тайлер выразил сомнение в достоверности ее показаний. Однако, допрашивая ее, он подчас прибегал к оскорблениям, что вызывало сочувствие и даже симпатию по отношению к ней со стороны присяжных.

Вскоре после процесса Кэрри покинула прежнее место жительства. Какое-то время жила неподалеку от Коламбуса, штат Джорджия, вышла там замуж, родила двоих детей, затем развелась и куда-то пропала. Вики пришлось разыскивать ее целый год. Выяснилось, что теперь ее зовут Кэрри Прюитт, живет она в каком-то захолустье в западной части штата Теннесси и работает на мебельной фабрике неподалеку от Кингспорта. Ее жилище — трейлер, припаркованный вблизи одной из дорог местного значения, а делит Кэрри его с мужчиной по имени Бак.

Следует отдать Кэрри должное — она, по крайней мере, сумела избежать неприятностей. В списке ее правонарушений — только та самая судимость за употребление наркотиков, числившаяся за ней еще со времен жизни в Сибруке и так и не снятая. Мы предполагаем, что Кэрри свободна от наркозависимости, а в нашем деле это всегда плюс.

Месяц назад Фрэнки съездил туда, где обосновалась Кэрри, и проделал свою обычную работу, то есть осторожно навел справки. У него есть фотографии ее дома на колесах и участка вокруг него, а также фабрики, где Кэрри теперь трудится. Благодаря помощи детектива из Кингспорта Фрэнки выяснил, что один из сыновей Кэрри служит в армии, а другой живет в Ноксвилле. Бак водит грузовик, криминального прошлого не имеет. По странному стечению обстоятельств его отец когда-то был священником в маленькой сельской церквушке. Похоже, что у них стабильная семья.

Велика вероятность, что ни Бак, ни кто-либо другой в радиусе пятисот миль от того места, где живут супруги, ничего не знают о прошлом Кэрри. Это все осложняет. В самом деле, зачем ей, пусть даже ненадолго, возвращаться на два десятилетия в прошлое, связанное с Куинси Миллером, рискуя расстроить свою нынешнюю жизнь?

Я встречаюсь с Фрэнки в кафе в Кингспорте. Поедая вафли, мы обсуждаем разложенные на столе фотографии. Дом-трейлер расположен в уединенной местности. Рядом с ним находится огороженная забором площадка для выгула собак с вольером, там Бак держит несколько охотничьих псов. Он, как и положено, ездит на пикапе. Кэрри — на «Хонде». Вики пробила номера автомобилей и установила, что собственниками машин являются именно супруги Прюитт. Ни пикапом, ни «Хондой» не пользуются по доверенности. Позади трейлера под навесом укрыта вполне приличная рыбацкая лодка. Бак, судя по всему, серьезно относится и к охоте, и к рыбалке.

— Не нравится мне, как выглядит это место, — заявляет Фрэнки, перебирая фотографии.

— Мне доводилось видеть места и похуже, — говорю я, и это правда. Мне приходилось стучаться в такие двери, где меня вполне могли встретить, натравив добермана или направив в лицо ствол ружья. — Но давай допустим, что Бак ничего не знает о прошлом жены и не слышал о Куинси. Если исходить из этого, можно сделать вывод, что Кэрри предпочла бы сохранить эту историю в тайне.

— Согласен. Держи́тесь от дома подальше.

— В какое время она отправляется на работу?

— Не знаю, но на входе Кэрри прикладывает пропуск в восемь часов утра, а на выходе — в пять вечера. В обеденное время фабрику не покидает. Платят ей примерно девять долларов в час. Кэрри работает в сборочном цеху, а не в офисе, так что позвонить ей на работу вы не сможете.

— Да и не станет она со мной разговаривать при своих коллегах. Какой прогноз погоды на субботу?

— Ясно и солнечно. Отличный день для рыбалки.

— Будем надеяться.



В субботу на рассвете Фрэнки заправляет пикап бензином рядом с магазинчиком в миле от дома-трейлера. Похоже, нам повезло, во всяком случае, пока так кажется. Бак и его приятель проезжают мимо Фрэнки, буксируя на прицепе рыбацкую лодку. Судя по всему, они направляются на реку или озеро. Фрэнки звонит мне, и я сразу набираю номер стационарного телефона супругов Прюитт.

Мне отвечает сонный женский голос. Я произношу самым дружелюбным тоном:

— Миссис Прюитт, меня зовут Каллен Пост. Я юрист из города Саванна, штат Джорджия. У вас найдется минутка?

— Кто? Что вам нужно?

Сонные интонации из голоса моей собеседницы мгновенно исчезают.

— Меня зовут Каллен Пост. Я хотел бы поговорить с вами о судебном процессе, в котором вы принимали участие много лет назад.

— Вы ошиблись номером.

— Тогда вас звали Кэрри Холланд, а жили вы в Сибруке, штат Флорида. У меня есть все документы, Кэрри, и я здесь вовсе не для того, чтобы создавать вам неприятности.

— Повторяю, у вас неправильный номер, мистер.

— Я представляю интересы Куинси Миллера. Из-за вас он сидит в тюрьме уже двадцать два года. По-моему, вопрос заслуживает того, чтобы как минимум уделить мне тридцать минут.

На другом конце провода вешают трубку. Десять минут спустя я паркуюсь перед домом-трейлером. Фрэнки где-то неподалеку — просто на случай, если в меня станут стрелять и я получу пулю.

Наконец Кэрри приближается к двери, медленно открывает ее и выходит на узкое деревянное крыльцо. Она стройная, в обтягивающих джинсах. Светлые волосы зачесаны назад. Даже без косметики Кэрри выглядит совсем неплохо, но многолетнее курение привело к тому, что вокруг глаз и около губ у нее залегли морщинки. Держа в руке сигарету, она молча смотрит на меня.

На мне рубашка со стоячим воротничком, однако на нее он не производит никакого впечатления. Улыбнувшись, я говорю:

— Извините, что вторгаюсь к вам подобным образом, но я проездом оказался в этих местах и решил воспользоваться случаем.

— Что вам надо? — спрашивается Кэрри и затягивается сигаретой.

— Я хочу вытащить из тюрьмы своего клиента, Кэрри, и в этом мне нужна ваша помощь. Послушайте, я здесь не для того, чтобы причинить вам беспокойство или поставить вас в неловкое положение. Готов побиться об заклад, что Бак никогда не слышал о Куинси Миллере. Ведь так? И я не могу винить вас за это. И я тоже не стану ему ничего рассказывать. Но Куинси все еще сидит в тюрьме за убийство, которое совершил кто-то другой. Он никого не убивал. И вы вовсе не видели чернокожего мужчину, убегающего по улице от места преступления. Вы дали такие показания, потому что этого хотели копы. Вы встречались с одним из них, и они хорошо вас знали. Им был нужен свидетель, а у вас имелась небольшая проблема с наркотиками, верно, Кэрри?

— Как вы меня нашли?

— Да вы вроде бы не прячетесь.

— Убирайтесь отсюда, пока я не вызвала полицию!

Я шутливым жестом поднимаю руки, давая понять, что сдаюсь.

— Это ведь ваша собственность. Я ухожу. — Затем я бросаю на траву визитную карточку и продолжаю: — Вот номер моего телефона. Работа не позволит мне забыть про вас, так что я вернусь. Обещаю, я не буду вас разоблачать и раскрывать тайны вашего прошлого. Я просто хочу поговорить, вот и все, Кэрри. Двадцать два года назад вы совершили ужасный поступок, и теперь настало время это исправить.

Когда я отъезжаю, Кэрри Прюитт стоит, не двигаясь, напряженно наблюдая за мной.



Письмо от Куинси написано от руки аккуратными прописными, похожими на печатные буквами.



УВАЖАЕМЫЙ МИСТЕР ПОСТ!

СПАСИБО ВАМ, СЭР, ЕЩЕ РАЗ ЗА ТО, ЧТО ВЗЯЛИСЬ ЗА МОЕ ДЕЛО. ВЫ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ, ЧТО ЭТО ТАКОЕ — БЫТЬ ЗАПЕРТЫМ В КАМЕРЕ, КАК Я, КОГДА НИ ОДИН ЧЕЛОВЕК НЕ ВЕРИТ В ВАШУ НЕВИНОВНОСТЬ. ТЕПЕРЬ Я СТАЛ ДРУГИМ ЧЕЛОВЕКОМ, И ЭТО БЛАГОДАРЯ ВАМ. БЕРИТЕСЬ ЖЕ ЗА РАБОТУ И ВЫТАЩИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА.

ВЫ СПРАШИВАЛИ МЕНЯ, БЫЛА ЛИ У МОЕГО ПРЕКРАСНОГО МОЛОДОГО АДВОКАТА ТАЙЛЕРА ТАУНСЕНДА ВЕРСИЯ НАСЧЕТ ТОГО, КТО ЯВЛЯЕТСЯ НАСТОЯЩИМ УБИЙЦЕЙ. ДА, БЫЛА. ОН МНОГО РАЗ ГОВОРИЛ МНЕ, ЧТО В ТОЙ ЧАСТИ ШТАТА ФЛОРИДА, ГДЕ ВСЕ ПРОИСХОДИЛО, ХОРОШО ИЗВЕСТНО, ЧТО КИТ РУССО И ЕГО ЖЕНА ЯКШАЛИСЬ С НЕХОРОШИМИ ЛЮДЬМИ. ОНИ БЫЛИ АДВОКАТАМИ НАРКОТОРГОВЦЕВ, СТАЛИ ЗАРАБАТЫВАТЬ МНОГО ДЕНЕГ, И ЭТО БЫЛО ЗАМЕЧЕНО. В СИБРУКЕ ДЕНЕГ КРУТИТСЯ СОВСЕМ НЕМНОГО, ДАЖЕ КОГДА РЕЧЬ ИДЕТ О ЮРИСТАХ, И У МНОГИХ ВОЗНИКЛИ ПОДОЗРЕНИЯ. ШЕРИФ ОКРУГА ФИЦНЕР САМ БЫЛ ВОРОМ, И ТАЙЛЕР ГОВОРИЛ, ЧТО ОН СВЯЗАН С НАРКОБИЗНЕСОМ. ВЕРОЯТНО, ФИЦНЕР ИМЕЕТ ОТНОШЕНИЕ И К УБИЙСТВУ.

Я ЗНАЮ ТОЧНО, ПОСТ, КТО-ТО ПОДСУНУЛ ЭТОТ ЧЕРТОВ ФОНАРИК В БАГАЖНИК МОЕЙ МАШИНЫ, И Я ПОЧТИ УВЕРЕН, ЧТО ЭТО СДЕЛАЛ ФИЦНЕР. ВСЕ МОЕ ДЕЛО БЫЛО РЕЗУЛЬТАТОМ ЗАГОВОРА, ЦЕЛЬ КОТОРОГО ЗАКЛЮЧАЛАСЬ В ТОМ, ЧТОБЫ МЕНЯ ПОДСТАВИТЬ. ТЕ, КТО СТОЯЛ ЗА ЭТИМ, ЗНАЛИ, ЧТО В СИБРУКЕ ЗАСУДИТЬ ЧЕРНОКОЖЕГО ПАРНЯ ЛЕГЧЕ, ЧЕМ БЕЛОГО, И В ЭТОМ ОНИ БЫЛИ ПРАВЫ.

ОДИН МОЙ ПРИЯТЕЛЬ СКАЗАЛ, ЧТО ДЛЯ ОФОРМЛЕНИЯ МОЕГО РАЗВОДА СЛЕДУЕТ НАНЯТЬ РУССО. ЭТО БЫЛ ПЛОХОЙ, ОЧЕНЬ ПЛОХОЙ СОВЕТ. РУССО ПОТРЕБОВАЛ С МЕНЯ МНОГО ДЕНЕГ, А СВОЮ РАБОТУ ВЫПОЛНИЛ ПРОСТО ОТВРАТИТЕЛЬНО. КОГДА ПРОЦЕСС УЖЕ ШЕЛ ПОЛНЫМ ХОДОМ, Я ПОНЯЛ, ЧТО У НЕГО НЕ БЫЛО НИКАКОГО ЖЕЛАНИЯ ЗАНИМАТЬСЯ МОИМ РАЗВОДОМ. А КОГДА СУДЬЯ НАЗНАЧИЛ МНЕ ОГРОМНЫЕ АЛИМЕНТЫ И ВЫПЛАТЫ НА СОДЕРЖАНИЕ ДЕТЕЙ, Я СКАЗАЛ РУССО: «ПОСЛУШАЙ, ДА ТЫ, НАВЕРНОЕ, ШУТИШЬ. Я ЖЕ НЕ СМОГУ СТОЛЬКО ВЫПЛАЧИВАТЬ». ЗНАЕТЕ, ЧТО ОН МНЕ ОТВЕТИЛ? ОН СКАЗАЛ: «ТЕБЕ ЕЩЕ ПОВЕЗЛО, ЧТО НЕ НАЗНАЧИЛИ БОЛЬШЕ». СУДЬЯ БЫЛ РЕЛИГИОЗНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ, И ЕМУ ОЧЕНЬ НЕ НРАВИЛИСЬ МУЖЧИНЫ, КОТОРЫЕ БЕГАЮТ ЗА ЮБКАМИ. А МОЯ БЫВШАЯ ЗАЯВИЛА, ЧТО Я ТРАХАЮСЬ СО ВСЕМИ ПОДРЯД. И РУССО ВЕЛ СЕБЯ ТАК, СЛОВНО Я ПОЛУЧИЛ ПО ЗАСЛУГАМ.

РУССО, КСТАТИ, САМ БЫЛ БАБНИКОМ. НУ, ЛАДНО, ХВАТИТ ОБ ЭТОМ. КАК-НИКАК ОН МЕРТВ.

ТАЙЛЕР НЕ ЗНАЛ, ЗА ЧТО ИМЕННО УБИЛИ РУССО. НО, КОГДА ЧЕЛОВЕК ЯКШАЕТСЯ С БАНДОЙ НАРКОТОРГОВЦЕВ, НЕТРУДНО ДОГАДАТЬСЯ, ЧТО ОН, СКОРЕЕ ВСЕГО, ГДЕ-ТО ПЕРЕШЕЛ ИМ ДОРОГУ. МОЖЕТ, ПОТРЕБОВАЛ С НИХ СЛИШКОМ МНОГО ДЕНЕГ ИЛИ СТУЧАЛ НА НИХ. А МОЖЕТ, ЕГО ЖЕНА НЕ ХОТЕЛА ПОТЕРЯТЬ ВСЕ, ЧТО У НИХ БЫЛО. Я ВИДЕЛ ЕЕ НЕСКОЛЬКО РАЗ, КОГДА БЫВАЛ У НИХ В ОФИСЕ, И ОНА МНЕ НЕ ПОНРАВИЛАСЬ. СТЕРВОЗНАЯ БАБА.

ПОСЛЕ СУДА НАДО МНОЙ ТАЙЛЕР СТАЛ ПОЛУЧАТЬ УГРОЗЫ, И ОН ПО-НАСТОЯЩЕМУ ИСПУГАЛСЯ. В КОНЦЕ КОНЦОВ, ИМЕННО ПО ЭТОЙ ПРИЧИНЕ ОН УЕХАЛ ИЗ ГОРОДА. ТАЙЛЕР ГОВОРИЛ, ЧТО ЗА УГРОЗАМИ СТОЯТ НЕХОРОШИЕ ЛЮДИ, И ПОТОМУ ОН РЕШИЛ СМОТАТЬСЯ. ЧЕРЕЗ МНОГО ЛЕТ, КОГДА ВСЕ АПЕЛЛЯЦИИ ПО МОЕМУ ДЕЛУ БЫЛИ ОТКЛОНЕНЫ, А САМ ТАЙЛЕР ДАВНО ПЕРЕСТАЛ БЫТЬ МОИМ АДВОКАТОМ, ОН РАССКАЗАЛ МНЕ, ЧТО В СИБРУКЕ УБИЛИ ПОМОЩНИКА ШЕРИФА. И ЕЩЕ ДОБАВИЛ, ЧТО, ПО ЕГО МНЕНИЮ, ЭТО БЫЛО СВЯЗАНО С УБИЙСТВОМ РУССО И НАРКОДЕЛЬЦАМИ. НО К ТОМУ ВРЕМЕНИ ОН УЖЕ МОГ ТОЛЬКО ПРЕДПОЛАГАТЬ ПОДОБНОЕ.

ВОТ ТАКИЕ ДЕЛА, ПОСТ. ТАКОВА ВЕРСИЯ ТАЙЛЕРА ПО ПОВОДУ ТОГО, КТО УБИЛ РУССО. И ЕЩЕ ОН СЧИТАЛ, ЧТО ЖЕНА РУССО НАВЕРНЯКА ТОЖЕ БЫЛА ЗАМЕШАНА В ЭТОМ ДЕЛЕ. НО ПРОШЛО УЖЕ СЛИШКОМ МНОГО ВРЕМЕНИ, ЧТОБЫ ПЫТАТЬСЯ ЧТО-ЛИБО ДОКАЗАТЬ.

ЕЩЕ РАЗ СПАСИБО ВАМ, ПОСТ. НАДЕЮСЬ, ТО, ЧТО Я НАПИСАЛ, БУДЕТ ДЛЯ ВАС ПОЛЕЗНЫМ. И ЕЩЕ НАДЕЮСЬ ВСКОРЕ ВАС УВИДЕТЬ. ПРИНИМАЙТЕСЬ ЗА РАБОТУ.

ВАШ КЛИЕНТ И ДРУГ КУИНСИ МИЛЛЕР

Глава 10

Эксперт, сделавший заключение о следах крови и давший свидетельские показания против Куинси, прежде работал в Денвере на должности детектива отдела убийств. Звали его Пол Норвуд. Он прослужил в полиции несколько лет и занимался тем, что осматривал места преступлений. Затем сдал полицейский значок, приобрел пару хороших костюмов и стал экспертом, привлекаемым к участию в судебных процессах в качестве свидетеля. В свое время Пол Норвуд бросил учебу в колледже и так и не успел получить диплом эксперта-криминалиста — или какой-либо иной, который относился бы к его новому роду занятий. Поэтому он часто принимал участие в семинарах и симпозиумах по судебной медицине и читал журнальные статьи и монографии, написанные специалистами в данной области. Умел гладко говорить, имел большой словарный запас, так что ему нетрудно было убедить судей и присяжных в том, что он компетентен в своей сфере. Когда Норвуда признали таковым, ему стало еще легче доказывать простодушным присяжным справедливость своей точки зрения, якобы опирающейся на данные серьезных научных исследований.

Экспертов, как Норвуд, было немало. В 80-е и 90-е годы такого рода «специалистов», которые сами присвоили себе это звание, развелось великое множество. Их стали часто привлекать к судебным процессам по уголовным делам, где они нередко производили сильное впечатление на присяжных заседателей своими нестандартными мнениями. В довершение всех бед популярные телеканалы одно за другим штамповали шоу в прямом эфире, рассказывающие о расследованиях преступлений. В них подобные независимые эксперты представлялись в качестве блестящих специалистов, способных безошибочно раскрыть головоломные дела, опираясь на последние достижения науки. Самые известные из них порой могли, только взглянув на окровавленный труп, через час или два чуть ли не назвать убийцу. В реальной жизни тысячи подозреваемых признавали виновными и отправляли за решетку, исходя из весьма шатких и сомнительных версий по поводу формы кровавых пятен и характера разбрызгивания капель крови, признаков умышленного поджога, следов зубов, волокон ткани, осколков стекла, фрагментов скальпа и лобковых волос, отпечатков обуви, данных баллистических экспертиз. Все было далеко не безупречно даже в случаях, когда речь шла об экспертизе отпечатков пальцев.

Квалифицированные адвокаты подвергали сомнению объективность и убедительность подобных исследований, однако редко добивались успеха. Судьи зачастую благоговели перед наукой и не располагали временем, чтобы самим изучить ту или иную проблему. Если эксперт имел хотя бы какую-то научную подготовку и производил впечатление человека, знающего, о чем говорит, этого было достаточно, чтобы ему позволили выступить на процессе и дать свидетельские показания. Со временем судьи пришли к рациональному выводу, что если тот или иной эксперт, вроде бы обладающий достаточной квалификацией, уже привлекался в качестве свидетеля в ходе иных судебных процессов, в том числе в других штатах, то его действительно можно считать компетентным. Ситуацию усугубляли апелляционные суды, которые почти автоматически утверждали обвинительные приговоры, не подвергая сомнению реальную научную обоснованность данных криминалистических экспертиз. Чем толще и внушительнее становились резюме доморощенных экспертов, тем более субъективными они были в вопросах установления вины подсудимых, допуская все более серьезные натяжки в своей аргументации.

Чем чаще Пола Норвуда привлекали к участию в судебных процессах, тем быстрее росла его самоуверенность. За год до суда над Куинси, в 1988 году, Норвуд поучаствовал в двадцатичетырехчасовом семинаре, проведенном одной частной компанией в штате Кентукки. После того как он прослушал курс лекций, ему был вручен сертификат, подтверждающий его квалификацию еще в одной, новой для него области. Вскоре после этого Норвуд уже удивлял присяжных своими познаниями по поводу того, как по-разному могут разлетаться брызги крови при совершении убийства. Он, можно сказать, стал специализироваться на этой сфере криминалистики, а также на воспроизведении деталей преступлений, анализе данных баллистических экспертиз и исследованиях волос. Норвуд рекламировал свои услуги и даже написал книгу, посвященную проблемам судебной криминалистики. Его репутация становилась все более непререкаемой, и, соответственно, рос и спрос на него.

За двадцать пять лет экспертной деятельности Норвуд дал показания на сотнях процессов по уголовным делам. При этом он всегда выступал на стороне обвинения, а его объяснения неизменно изобличали подсудимого. И хорошо оплачивались.

Вскоре наступила эпоха ДНК-тестов, что нанесло бизнесу Норвуда существенный ущерб. Исследования ДНК не только определили будущее криминалистических исследований, изменив сам подход к ним, но и привели к тому, что была подвергнута серьезному и объективному анализу вся та лженаука, фальшивыми данными которой Норвуд и ему подобные торговали оптом и в розницу. По меньшей мере в половине случаев освобождения невинно осужденных в основе судебных ошибок лежала некомпетентная экспертиза, представленная обвинением.

Всего за один 2005 год ДНК-тестирование опровергло три представленных суду экспертных заключения Норвуда, основанных на ненаучных, ошибочных методах. Трое жертв его некомпетентности, о которых идет речь, суммарно провели в тюрьме пятьдесят девять лет, причем в одном из случаев осужденный содержался в камере смертников. В 2006 году Норвуд отошел от дел, успев поучаствовать лишь в одном процессе, в ходе которого во время перекрестного допроса его мнение было полностью дискредитировано, чего не случалось прежде. Адвокат, представлявший интересы подсудимого, в ходе допроса, не стесняясь в выражениях, указал на ошибки горе-эксперта, вскрывшиеся во всех трех случаях освобождения несправедливо осужденных в течение предыдущего года. Вопросы, которые задавались Норвуду, были тщательно продуманными, жесткими и весьма показательными. В итоге подсудимый, чье дело рассматривалось в суде на сей раз, был признан невиновным. Впоследствии удалось изобличить настоящего убийцу. Норвуд же после этого прекратил выступать в качестве эксперта.

Однако он и так уже успел наломать немало дров. Куинси Миллер, например, был осужден задолго до этого и отправлен в тюрьму из-за заключения Норвуда по поводу окровавленного фонарика, которого «эксперт» в глаза не видел. Его «сверхпроницательный» анализ дела состоял в изучении больших цветных фотографий с места преступления и снимков злополучного фонарика. Норвуд почти никогда не держал в руках серьезных вещественных доказательств, фигурировавших в уголовных делах, а в своих выводах в основном исходил именно из снимков, на которых были зафиксированы те или иные предметы. Это обстоятельство нисколько его не смущало. Давая свидетельские показания по делу Куинси Миллера, он с уверенностью заявил, что мельчайшие пятнышки на линзе фонарика представляли собой брызги крови убитого из дробовика Кита Руссо.

Сам же фонарик еще до суда куда-то исчез.



Норвуд отказывается обсуждать со мной дело Куинси Миллера. Я писал ему дважды. Он ответил мне лишь один раз и заявил, что говорить о деле не станет, даже по телефону. Мол, у него неважно со здоровьем, к тому же дело рассматривалось в суде очень давно, а его подводит память. В общем, по его словам, разговор ничего не даст. Кстати, недавно еще как минимум семь его мошеннических экспертных заключений, которые привели к осуждению невиновных, были разоблачены, так что имя Норвуда, можно сказать, уже стало нарицательным, когда речь заходит о деятельности лжеэкспертов. Он постоянно подвергается атакам со стороны адвокатов осужденных, которых приговорили к смертной казни. Кто-то даже подал на него в суд. Блогеры сдирают с Норвуда шкуру, жестко критикуя за все то, что он натворил. Судьи апелляционных судов внимательно изучают подробности его карьеры, которая теперь пошла под откос. Группа активистов, борющихся за права невинно осужденных, обращается в различные фонды, пытаясь добыть деньги для пересмотра всех дел, к раскрытию которых привлекался Норвуд. Но для этого требуется крупная сумма, а найти ее сложно. Я решил, что если мне все же удастся встретиться с Норвудом, то я попрошу его дезавуировать собственные экспертные оценки и попытаться помочь Куинси. Однако Норвуд пока не обнаружил ни малейшего признака того, что его мучают угрызения совести.

Независимо от того, удастся ли мне привлечь к делу Норвуда, у нас нет иного выхода, кроме как нанять своих экспертов-криминалистов, а услуги лучших из них стоят дорого.

Пару дней я нахожусь в Саванне и занимаюсь, если можно так выразиться, тушением пожара. Мы трое, Вики, Мэйзи и я, сидя в конференц-зале, обсуждаем вопрос о найме экспертов. На столе перед нами лежат резюме четырех специалистов, которых мы в итоге отобрали. Все они криминалисты высшей категории с безукоризненными рекомендациями и документами, подтверждающими их компетентность. Мы решили, что сначала обратимся к двум из них и направим им материалы дела. Тот, чье время оценивается дешевле, чем у трех остальных, хочет получить за обзор материалов дела и консультацию 15 тысяч долларов. Самый дорогой требует 30 тысяч, причем эта сумма не обсуждается. В последние десять лет работа, направленная на исправление судебных ошибок и освобождение невиновных, заметно активизировалась. Поэтому спрос на услуги таких экспертов, как выбранные нами четверо, со стороны групп помощи несправедливо осужденным резко вырос.

Специалист, которому мы отдаем предпочтение, доктор Кайл Бендершмидт из Университета Содружества Виргинии в Ричмонде. Много лет он занимается преподавательской деятельностью и создал одну из ведущих в стране научных криминалистических лабораторий. Я поговорил о нем с другими адвокатами и убедился, что они от него просто в восторге.

Мы стараемся, чтобы наши расходы на услуги экспертов, частных детективов и юристов, когда они нам необходимы, не выходили за рамки 75 тысяч долларов. Адвокатам вообще стараемся не платить — за годы нашей деятельности мы научились быть весьма убедительными в просьбах, обращенных к тем, кто нам сочувствует, поработать на нас бесплатно. По всей стране у нас имеется довольно широкая сеть людей, согласных на подобные условия. Мы надеемся, что ученые и эксперты также хотя бы сократят свои гонорары, учитывая, что речь идет о помощи невинно осужденным, но такое случается редко.

Стандартная ставка Бендершмидта — 30 тысяч долларов.

— У нас они есть? — спрашиваю я у Вики.

— Конечно, — с улыбкой отвечает она. Вики всегда настроена оптимистично. Если выяснится, что нужной суммой мы не располагаем, она сядет на телефон и найдет каких-нибудь спонсоров.

— Тогда давайте наймем его, — предлагаю я.

Мэйзи со мной согласна. Мы переходим к обсуждению кандидатуры второго эксперта.

— Похоже, работа со свидетелями, за которую ты взялся, Пост, тоже будет непростой, — произносит Мэйзи. — Я хочу сказать, что ты вступил в контакт с Джун Уокер, Зеке Хаффи и Кэрри Холланд, и пока никто из них не желает с тобой говорить.

Как, наверное, и в офисах многих других организаций, в фонде «Блюститель» принято беззлобно подтрунивать друг над другом. Вики и Мэйзи неплохо уживаются, хотя стараются ограничивать общение друг с другом и пореже вступать в прямой контакт. В общем, находясь в городе, я неизбежно становлюсь мишенью для их шуток и подначек. Если бы мы все не любили друг друга, наши пикировки были бы более жесткими.

— И не говори, — со смехом отвечаю я на реплику Мэйзи. — Кстати, напомни мне, пожалуйста, последний случай, когда дело, которым мы занимались, уже на старте шло как по маслу.

— Ну, мы — черепаха, а не кролик, — замечает Вики, с удовольствием вставляя в беседу одно из своих любимых сравнений.

— Ага, — киваю я. — Прежде чем мы приняли решение заняться делом Куинси, мы три года все проверяли и перепроверяли. Ты хочешь, Мэйзи, чтобы мы добились освобождения за месяц?

— По крайней мере, покажи, что мы как-то продвигаемся вперед.

— Я еще не пустил в ход все свое обаяние.

— Когда ты снова поедешь в Сибрук? — интересуется Мэйзи.

— Не знаю. Я намерен откладывать это столько, сколько будет возможно. Там никто не знает, что мы вступили в игру, и мне бы хотелось подольше оставаться в тени.

— У тебя есть серьезные опасения? — спрашивает Вики.

— Пока сложно сказать, но я допускаю, что дело может быть опасным. Если Руссо убрала какая-то банда наркоторговцев, то эти парни все еще где-то там. В том числе и убийца. Мое появление, скорее всего, привлечет их внимание.

— Все это кажется ужасно рискованным, — вздыхает Мэйзи.

— Так оно и есть. Однако с риском связано большинство дел, которыми мы занимаемся. Наши клиенты сидят в тюрьме, хотя на спусковой крючок нажал кто-то другой. Убийцы же остаются на свободе и смеются, потому что копы схватили и отправили в камеру не того парня. Если они узнают, что какой-то адвокат, который занимается освобождением невинно осужденных, копается в старом деле, им это наверняка не понравится.

— Просто будь осторожен, — говорит Вики.

Для меня совершенно очевидно, что и она, и Мэйзи уже давно переживают, хотя стараются этого не показывать.

— Я всегда осторожен. Ты будешь сегодня что-нибудь готовить?

— Извини, нет. Наши планы придется отложить.

— У нас сегодня замороженная пицца, — сообщает Мэйзи. Стряпать она не любит и, имея четвертых детей, частенько берет готовые блюда в тех отделах супермаркетов, где находится сильно охлажденная еда.

— А где Джеймс? — интересуюсь я.

Несколько лет назад Мэйзи и ее муж стали жить раздельно и попытались развестись. У них это не получилось, но жить вместе получается еще хуже. Мэйзи понимает, что я не просто пытаюсь совать нос в ее дела и меня эта тема действительно волнует.

— Он то приходит, то уходит. Проводит время с детьми.

— Я молюсь за вас, ребята.

— Знаю, Пост. А мы молимся за тебя.

Я не держу еду в своем «пентхаусе». Поскольку дома я бываю крайне редко, она бы постоянно портилась. На сей раз мне не удалось перекусить у моих коллег, и я работаю до темноты, а затем отправляюсь на долгую прогулку по старым кварталам города. До Рождества остается всего две недели, и в воздухе разлита прохлада. Хотя я живу в Саванне уже двенадцать лет, город я так и не изучил. Я слишком часто бываю в разъездах и потому до сих пор не смог отдать должное его богатой истории и своеобразному очарованию. Кроме того, при моем, можно сказать, кочевом образе жизни сложно обзаводиться друзьями. Но я знаю, что мой первый друг — дома и будет рад моей компании.

Лютер Ходжес нанял меня, когда я еще учился в семинарии, и уговорил приехать в Саванну. Теперь он уже отошел от дел. Его жена умерла несколько лет назад. Лютер живет в небольшом коттедже, который принадлежит епархии и расположен в двух кварталах от Чиппева-сквер. Лютер ждет меня на крыльце. Ему явно не терпится выбраться из дома.

— Привет, падре! — говорю я, и мы обнимаемся.

— Здравствуй, сын мой, — благочестиво произносит Лютер.

Это наши обычные приветствия.

— Ты выглядишь похудевшим, — говорит Ходжес. Он всерьез беспокоится по поводу моего образа жизни — плохого питания, дефицита сна, стрессов.

— Про вас, конечно же, такого не скажешь, — отвечаю я. Мой друг похлопывает себя по животу.

— Не могу заставить себя отказаться от мороженого.

— Между прочим, я умираю от голода. Пойдемте скорее.

Держа друг друга под руку, мы идем по тротуару вдоль Уитакер-стрит. Лютеру уже под восемьдесят, и во время каждого следующего своего визита к нему я отмечаю, что двигается он чуть медленнее, чем в прошлый раз. Лютер слегка прихрамывает, ему нужна операция по замене коленного сустава на искусственный, но, по его собственным словам, в запасных частях нуждаются только старые пеньки. Еще он любит говорить по этому поводу: «Ты меня, старика, в эти дела не впутывай».

— Ты где был? — спрашивает Лютер.

— Как обычно. То тут, то там.

— Расскажи мне о деле, — просит он. Лютер восхищается моей работой и хочет знать все последние новости, относящиеся к ней. Ему известны имена клиентов фонда «Блюститель», и он внимательно отслеживает развитие событий с помощью Интернета.

Я сообщаю ему о Куинси Миллере и о том, что на начальной стадии работа над делом продвигается с трудом, что довольно типично. Лютер внимательно слушает и сам почти ничего не говорит. Многие ли из нас могут похвастаться тем, что у них есть настоящий друг, которому нравится то, что вы делаете, и который готов слушать вас часами? То, что у меня есть Лютер Ходжес, — это благословение божье.

Я излагаю основные аспекты дела, не раскрывая при этом никаких конфиденциальных сведений, а затем спрашиваю Лютера о его работе. Каждый день по несколько часов он занимается тем, что пишет письма мужчинам и женщинам, находящимся за решеткой. Лютер видит в этом свою миссию и осуществляет ее преданно и целеустремленно. Он тщательно ведет архив переписки и имеет копии всей корреспонденции. Тот, кто внесен в список Лютера, получает письма и поздравительные открытки в день рождения и на Рождество. Если бы у старика были деньги, он бы посылал их всем обитателям тюрем.

На данный момент в его списке шестьдесят имен. Одного из числившихся в нем заключенных не стало на прошлой неделе. Молодой человек, отбывавший наказание в штате Миссури, повесился. Когда Лютер говорит об этом, голос его дрожит и прерывается. Заключенный в письмах пару раз поднимал тему самоубийства, и Лютер был всерьез этим обеспокоен. Он даже неоднократно звонил в тюрьму в надежде, что ему помогут как-то успокоить молодого человека, но ничего не добился.

Мы спускаемся к реке Саванна и шагаем по вымощенной булыжником улице, тянущейся вдоль берега, у самой воды. Здесь находится наше с Лютером любимое кафе, где подают морепродукты. Заведению уже не один десяток лет. Именно сюда Лютер пригласил меня во время моего первого посещения города. Когда мы подходим к двери кафе, он говорит:

— Я плачу́.

Лютер в курсе моей финансовой ситуации.

— Ну, если вы настаиваете, — отвечаю я.

Глава 11

Создается впечатление, что студенческий городок Университета Содружества Виргинии занимает львиную долю территории центральной части Ричмонда. В январский полдень я пытаюсь найти дорогу в Департамент криминалистики, находящийся на Уэст-Мэйн-стрит. Кайл Бендершмидт возглавляет его уже двадцать лет и правит им железной рукой. Его кабинет занимает всю угловую часть этажа. Секретарша предлагает мне кофе. Я и не думаю отказываться. Ровно в три часа дня появляется знаменитый криминалист и с улыбкой приветствует меня.

Доктору Бендершмидту лет семьдесят. Он строен, энергичен и все еще одевается как студент, которым был когда-то давно: накрахмаленные брюки цвета хаки, мокасины, рубашка с пуговицами на воротнике. Хотя Бендершмидт весьма востребован как эксперт, он не утратил вкуса к преподавательской работе и каждый семестр ведет два курса. А вот выступать в судах не любит и всячески пытается избегать дачи свидетельских показаний перед присяжными. Мы оба прекрасно понимаем, что, если дело дойдет до повторного судебного процесса по делу Куинси Миллера, это, скорее всего, произойдет лишь через несколько лет. Обычно Бендершмидт изучает то или иное дело, готовит список замечаний, предлагает свои выводы и мнения по тем или иным спорным вопросам, а затем переходит к рассмотрению следующего кейса, предоставляя юристам выполнять их работу.

Я следую за Бендершмидтом в небольшой конференц-зал. Там на столе лежит пачка материалов, которые я отправил ему три недели назад: фотографии и диаграммы с места преступления, снимки фонарика, протокол результатов вскрытия, а также протоколы судебных заседаний — почти 1200 страниц.

— Ну и что вы по этому поводу думаете? — спрашиваю я, указывая на бумаги.

Бендершмидт улыбается и качает головой:

— Я прочитал все, и мне не совсем понятно, как так получилось, что мистера Миллера осудили. Но, с другой стороны, этот случай нельзя назвать необычным. А что все-таки произошло с фонариком?

— В хранилище вещдоков, где копы держали улики по данному делу, возник пожар. Фонарик в итоге так и не нашли.

— Да, я прочитал в материалах и об этом тоже. Но что же было в действительности?

— Этого я пока не знаю. Мы не расследовали все обстоятельства, связанные с пожаром, и, вероятно, не сможем этого сделать.

— Что ж, в таком случае давайте допустим, что пожар был устроен нарочно и кому-то было нужно, чтобы фонарик исчез. Без него прямых указаний на Миллера как на убийцу нет. Что полицейские выиграли, уничтожив фонарик и не дав присяжным взглянуть на него?

Я чувствую себя как свидетель, которого подвергают перекрестному допросу и пытаются поймать на вранье.

— Хороший вопрос, — говорю я и отхлебываю кофе. — Поскольку нам приходится делать допущения, давайте предположим, что полицейские не хотели, чтобы эксперт со стороны защиты получил возможность внимательно рассмотреть предмет, о котором идет речь.

— Но ведь никакого эксперта со стороны защиты не было, — возражает Бендершмидт.

— Конечно, нет. Подсудимый был бедным человеком, адвоката ему назначил суд. Выделить средства для привлечения эксперта в интересах защиты судья отказался. Копы, вероятно, предвидели такой поворот событий, но решили не рисковать. Они подумали, что смогут найти эксперта вроде Норвуда, он с радостью проведет анализ по фотографиям и сделает выводы, базируясь только на них.

— В ваших рассуждениях есть логика.

— Мы ведь с вами лишь предполагаем, доктор Бендершмидт. На данный момент это все, что мы можем сделать. Не исключено, что эти мелкие брызги крови на фонарике принадлежат не убитому, а кому-то другому.

— Совершенно верно, — отвечает он с улыбкой, словно у него уже возникла какая-то догадка. Бендершмидт берет увеличенную фотографию двухдюймовой линзы фонарика. — Мы — я и кое-кто из моих коллег — изучили этот снимок, используя возможные способы увеличения четкости изображения. Так вот, я даже не уверен, что эти брызги — человеческая кровь, да и вообще кровь.

— Но если это не кровь, то что же это такое?

— Сложно сказать. Не факт, что фонарик вообще побывал на месте преступления. Не известно, откуда он взялся и почему на поверхности его линзы появилась кровь — если, повторяю, это действительно кровь. Количество вещества настолько ничтожно, что определить наверняка нет никакой возможности.

— Если это брызги крови, получается, что они должны были попасть и на дробовик, и на убийцу?

— Весьма вероятно, но мы никогда этого не узнаем. Ведь ни дробовика, ни одежды преступника в распоряжении следствия не было. Но нам известно, что орудием убийства был дробовик, поскольку стреляли картечью. В результате двух выстрелов из дробовика в таком сравнительно небольшом замкнутом пространстве количество крови должно было быть огромным, она должна была залить все вокруг. Полагаю, фотографии это доказывают. Удивляет, однако, то, что отсутствуют кровавые отпечатки обуви убийцы — уходя, он должен был бы их оставить.

— В описании места преступления об этом не сообщается.

— В таком случае я должен заметить, что убийца, похоже, предпринял весьма серьезные усилия для того, чтобы замести следы. Отпечатков пальцев нет, так что он, наверное, действовал в перчатках. Отпечатков обуви тоже нет — значит, подошвы его сапог или ботинок были чем-то защищены. В общем, преступник был на редкость опытным и изощренным.

— Если в деле были замешаны члены какой-нибудь банды преступников, они могли нанять профессионала.

— Ну, это уж вы разбирайтесь. Я в такие дебри не лезу.

— А мог преступник стрелять из дробовика одной рукой, а в другой в это время держать фонарик? — интересуюсь я, хотя ответ на данный вопрос совершенно очевиден.

— Это крайне маловероятно. Но речь идет о маленьком фонарике с двухдюймовой линзой. Можно, зажав его в руке, той же самой рукой придерживать дробовик за цевье. Это допущение, оно укладывается в картину преступления, изложенную обвинением. Однако у меня есть серьезные сомнения в том, что фонарик вообще был на месте преступления во время его совершения.

— Норвуд засвидетельствовал, что на фонарике присутствуют мелкие брызги крови жертвы.

— Норвуд в очередной раз ошибся. Его самого следовало бы посадить в камеру.

— Ваши с ним пути пересекались?

— Да. Дважды. Я опроверг два его заключения, из-за которых в обоих случаях подсудимых отправили в тюрьму. Но они оба все еще находятся за решеткой. Во времена его популярности Норвуда хорошо знали в определенных кругах, но таких, как он, было много. К счастью, теперь он отошел от дел, однако многие типы, которые занимаются тем же самым, все еще остаются в обойме. Когда я об этом думаю, мне просто плохо становится.

Затем Бендершмидт обрушился с уничтожающей критикой на недельные семинары, при помощи которых офицеры полиции, следователи, да что там — все, у кого найдутся деньги, чтобы оплатить участие, — могут в сжатые сроки пройти обучение, получить соответствующий сертификат и объявить себя экспертами-криминалистами.

Наконец, выпустив пар, Бендершмидт продолжает разговор, касающийся того дела, по поводу которого я к нему приехал.

— Со стороны Норвуда было крайне безответственно заявить жюри присяжных, что брызги на фонарике — это кровь Руссо. — Он качает головой, и в этом движении отчетливо читаются изумление и отвращение. — Возможности научно доказать это просто не существует.

Норвуд на суде сказал, выступая перед присяжными, что мелкие брызги крови не могут разлетаться по воздуху более чем на сорок восемь дюймов. Именно так было принято считать в то время, когда проходил процесс над Куинси Миллером. А значит, если верить Норвуду, ствол дробовика находился в непосредственной близости от жертвы. Однако в действительности все обстоит иначе, поясняет Бендершмидт. Степень разлета брызг крови в каждом конкретном случае может очень сильно разниться. Поэтому упомянутое утверждение Норвуда по поводу сорока восьми дюймов — грубая ошибка.

— Здесь действует много факторов, а потому нельзя сделать какие-то конкретные, совершенно определенные выводы, — подытоживает он.

— Ну и каково же ваше мнение?

— Я думаю, показания Норвуда, которые он дал перед присяжными, не имеют под собой научного обоснования. И еще я уверен, что невозможно установить, был ли этот фонарик на месте преступления. Также нельзя исключать возможности того, что брызги крови на нем — и не кровь вовсе. В общем, мнений у меня хватает, мистер Пост. Я изложу их простым и понятным языком, не оставляющим никаких сомнений.

Взглянув на часы, Бендершмидт сообщает, что ему необходимо сделать телефонный звонок, и интересуется, нет ли у меня на этот счет возражений. «Разумеется, нет», — говорю я. Пока Бендершмидт отсутствует, я достаю и в очередной раз изучаю кое-какие свои пометки — в основном это вопросы, на которые я не в состоянии ответить. Не может этого сделать и Бендершмидт, но мне интересно узнать, что он думает — тем более что я за это плачу. Мой собеседник возвращается через пятнадцать минут с чашкой кофе.

— Итак, что не дает вам покоя? — спрашиваю я. — Забудьте о науке, давайте поразмышляем и попробуем сделать кое-какие предположения.

— Это почти так же интересно, как заниматься наукой, — усмехается Бендершмидт. — Вопрос первый: почему, если полицейские подбросили в багажник машины Миллера фонарик, они не подложили и дробовик?

Тот же самый вопрос я задавал себе сотни раз.

— Наверное, опасались, что им не удастся доказать, что оружие принадлежит именно Миллеру. Я уверен, что дробовик не был зарегистрирован. А может, его было просто труднее подсунуть в багажник. Все-таки фонарик меньше по размеру, а потому подбросить его намного проще. Фицнер, шериф, показал под присягой, что обнаружил фонарик, когда изучал содержимое багажника.

Бендершмидт внимательно слушает меня и кивает.

— Что ж, это звучит вполне правдоподобно, — говорит он.

— Фонарик легко достать из кармана и сунуть под крышку багажника. С дробовиком так не получится.

— Что ж, готов с этим согласиться, — произносит Бендершмидт, продолжая кивать. — Следующий вопрос. Согласно показаниям тюремного осведомителя, Миллер заявил, что на следующий день поехал на берег залива и выбросил дробовик в океан. Но почему он не швырнул туда же и фонарик? Если исходить из допущения, что оба предмета находились на месте преступления и на них попала кровь, было бы логично избавиться сразу и от того, и от другого.

— На данный вопрос ответа у меня нет. И это — серьезная дыра в той версии, которую копы скормили осведомителю.

— И потом, почему нужно было топить дробовик и фонарик в океанском заливе, где у берега глубина небольшая и к тому же постоянно чередуются приливы и отливы?

— Да, это не очень-то разумно, — соглашаюсь я.

— Еще вопрос. Зачем использовать дробовик? Ведь выстрелы из дробовика производят много шума. Убийце повезло, что их никто не слышал.

— Ну, вообще-то, Кэрри Холланд заявила, будто что-то такое слышала, но ее показания на сей счет сомнительны. Вероятно, дробовик был выбран по той причине, что такой человек, как Миллер, воспользовался бы именно им. Киллер-профессионал взял бы пистолет с глушителем, но ведь подставить хотели не профи. Хотели сделать так, чтобы подозрения пали на Миллера.

— Что ж, согласен. А Миллер был охотником?

— Это вообще не о нем. Он говорит, что не был на охоте ни разу в жизни.

— А оружие у него имелось?

— По его словам, у него дома было два пистолета — для самозащиты. Жена Миллера засвидетельствовала, что у него был еще и дробовик, но в этом ей тоже вряд ли можно верить.

— Вы молодчина, Пост.

— Спасибо. У меня есть кое-какой опыт в подобных делах. Как и у вас, доктор Бендершмидт. Теперь, когда вам известны детали дела, мне бы хотелось услышать, каковы ваши предположения с учетом тех подробностей, которые вы узнали. Отставьте в сторону научные обоснования и расскажите, какой, по-вашему, была картина преступления.

Бендершмидт встает и, подойдя к окну, долго молча смотрит на улицу, а затем начинает говорить:

— В данном деле все было заранее продумано, мистер Пост, и именно поэтому вы вряд ли сумеете раскрыть это преступление — если только не произойдет какого-нибудь чуда. Диана Руссо рассказала весьма убедительную историю по поводу конфликта между Миллером и ее мужем. Подозреваю, что она все сильно преувеличила, однако присяжные ей поверили. Диана Руссо возложила вину на чернокожего парня, а дело происходило в городе, где преобладает белое население. И к тому же у этого чернокожего парня был мотив. Заговорщики были в курсе по поводу возможных улик, раз использовали фонарик для того, чтобы навести следствие на Миллера. Настоящий убийца не оставил после себя практически никаких следов, которые могли бы к нему привести. И это важный момент, свидетельствующий о том, что все действительно было тщательно спланировано. Если убийца и допустил какой-нибудь промах, то полицейские либо этого не заметили, либо, не исключено, скрыли оставленные на месте преступления улики. С момента убийства минуло двадцать два года, след остыл, и раскрыть это дело кажется невозможным. Вы не найдете убийцу, мистер Пост, но вам, надеюсь, удастся доказать, что ваш клиент невиновен.

— А есть шанс, что он виновен?

— Значит, у вас все же есть сомнения?

— Сомнения есть всегда. Они не дают мне спать по ночам.

Подойдя к своему креслу, Бендершмидт снова опускается в него и отпивает кофе из чашки.

— Я такого шанса не вижу, — замечает он. — Мотив слишком слабый. Да, конечно, Миллер мог ненавидеть своего бывшего адвоката. Но, отстрелив ему голову, он наверняка обрек бы себя на пребывание в камере смертников. И потом, у Миллера, по сути, есть алиби. Во всяком случае, нет ничего, что неопровержимо доказывало бы его присутствие на месте преступления в момент убийства. Так что, учитывая подробности дела, которые стали мне известны, я предполагаю, что ваш клиент этого убийства не совершал.

— Рад слышать, — улыбаюсь я.

Мой собеседник — человек вовсе не мягкосердечный. В суде он выступал в качестве эксперта чаще на стороне обвинения, нежели на стороне защиты. Бендершмидт довольно прямолинеен, привык говорить то, что думает, и не боится выступить с критикой других экспертов, даже если речь идет о его коллегах. Мы еще несколько минут обсуждаем другие резонансные дела, в которых важную роль играли экспертные заключения по поводу разлета брызг крови. Вскоре я понимаю, что мне пора уходить.

— Спасибо, доктор, — говорю я, собирая свои вещи. — Я знаю, что ваше время стоит дорого.

— Вы за него платите, — с улыбкой отвечает Бендершмидт.

«Еще как плачу, — думаю я, причем 30 тысяч долларов». Когда я открываю дверь, чтобы покинуть его кабинет, он произносит:

— Да, и еще одно, мистер Пост. Вообще-то это выходит за рамки оценок, которые предполагает наш контракт, однако хочу заметить: ситуация на месте событий, о которых мы с вами говорили, может оказаться опасной. Это, конечно, не мое дело, но все же, знаете ли, постарайтесь быть осторожным.

— Спасибо.

Глава 12

Я отправляюсь в еще одну тюрьму, которая включена в составленный мной короткий список. Тюрьма называется «Тулли-Ран» и расположена у подножия горного хребта Блю-Ридж в западной части штата Виргиния. Это мой второй визит в это исправительное учреждение. Благодаря Интернету количество отбывающих срок за преступления сексуального характера сейчас исчисляется сотнями тысяч. По многим причинам они плохо уживаются с заключенными, нарушившими другие статьи уголовного законодательства. Большинство штатов стараются отделить их от основной массы обитателей тюрем. В штате Виргиния их обычно отправляют в «Тулли-Ран».

Человека, который меня интересует, зовут Джеральд Кук. Это белый сорокатрехлетний мужчина. Его посадили на двадцать лет за домогательства по отношению к двум падчерицам. Поскольку выбор клиентов у меня весьма широкий, долгое время я старался избегать работы с теми, кто получил срок за сексуальные преступления. Однако со временем понял, что и в этой специфической среде есть люди, которые являются невинно пострадавшими.

В молодые годы Кук был неотесанным разгульным парнем, любителем выпить и поволочиться за женщинами. Девять лет назад он вступил в брак и, судя по всему, ошибся с выбором жены. Первые несколько лет супруги постоянно ссорились. То один, то другой объявлял о разрыве, но затем отношения возобновлялись. Оба не могли долго удержаться на одном месте работы, и вопрос денег в семье всегда стоял очень остро. Через неделю после того, как жена подала заявление на развод, Джеральд выиграл 100 тысяч долларов в государственную лотерею штата Виргиния и попытался это скрыть. Супруга моментально об этом узнала, и ее адвокаты сделали стойку. Джеральд, прихватив выигрыш, куда-то сбежал, дело о разводе тянулось своим чередом. Чтобы досадить мужу и получить хотя бы часть выигранных им денег, супруга подговорила двух своих дочерей в возрасте одиннадцати и четырнадцати лет обвинить отчима в сексуальных домогательствах — при том что раньше о подобном речь никогда не шла. Девочки поставили свои подписи под письменными заявлениями, в которых в деталях рассказывалось о приставаниях и изнасилованиях. Джеральда арестовали и бросили в камеру, назначив ему явно чрезмерную сумму залога, хотя он постоянно твердил, что ни в чем не виноват.

В штате Виргиния трудно защищать тех, против кого выдвинуты такие обвинения. На суде обе девочки дали свидетельские показания, описав жуткие вещи, которые якобы проделывал с ними отчим. Джеральд тоже выступил, опровергая эти заявления, но, будучи человеком вспыльчивым и неуравновешенным, лишь еще больше навредил себе. Его приговорили к двадцати годам. К тому времени, когда он отправился отбывать наказание, деньги, выигранные им в лотерею, давно были истрачены.

Ни одна из падчериц Джеральда не окончила среднюю школу. Старшая вела распутную жизнь. Сейчас ей двадцать один год, и она состоит во втором браке. Младшая из девочек родила ребенка и работает за минимальную зарплату в закусочной, где посетителей кормят фастфудом. Их мать владеет салоном красоты неподалеку от Линчберга. О ней говорят, что у нее язык без костей. Частный детектив, которого мы наняли для выяснения обстоятельств дела, раздобыл письменные заявления двух бывших клиентов салона. В них утверждается, что его хозяйка постоянно рассказывает весьма увлекательные истории о том, как она подставила Джеральда, выдвинув против него ложные обвинения. У нас также есть аналогичное заявление ее бывшего приятеля. Своими рассказами она его так напугала, что он предпочел поменять место жительства.

Кук привлек наше внимание два года назад, когда мы получили от него письмо из тюрьмы. Таких писем нам приходят десятка два в неделю, и они очень быстро накапливаются. Вики, Мэйзи и я стараемся уделять им как можно больше времени. Мы их читаем и отсеиваем те, авторам которых помочь не можем. Большинство писем приходит от заключенных, которые действительно совершили преступление и у которых более чем достаточно времени, чтобы сочинять длинные послания и пытаться доказать свою невиновность. Я даже в поездки беру пачки писем и нередко трачу на их чтение то время, которое мог бы потратить на сон. У нас в фонде «Блюститель» принято отвечать на все письма без исключения.

История Кука показалась мне правдоподобной, и я направил ему обстоятельное ответное послание. Затем мы с ним переписывались, и в итоге я получил от него копию протокола судебного заседания по его делу и другие материалы. Проведя предварительное расследование, мы пришли к выводу, что Кук, скорее всего, говорит правду и действительно невиновен. Год назад я съездил к нему, и он сразу вызвал у меня неприязнь. Кук подтвердил то, о чем писал в письмах — что он одержим мыслями о мести. Его цель заключается в том, чтобы либо расправиться с бывшей женой и падчерицами физически, либо подставить их, сфабриковав дело, связанное с наркотиками, и добиться, чтобы их посадили. Кук мечтает о том, как однажды навестит их в тюрьме. Я попытался охладить его пыл, объяснив, что мы ожидаем от тех, кого нам удается освободить, соблюдения определенных правил и наш фонд не станет связываться с человеком, вынашивающим планы возмездия.

Большинство заключенных, которых я навещаю в тюрьмах, ведут себя смирно и благодарны мне за то, что я решил вступить с ними в личный контакт. Выяснилось, однако, что Кук по-прежнему настроен весьма воинственно. Он смотрит на меня сквозь плексигласовый экран с презрительной усмешкой и, схватив телефонную трубку, цедит:

— Почему вас так долго не было, Пост? Вы ведь знаете, что я невиновен — так вытащите меня отсюда.

— Рад вас видеть, Джеральд, — с улыбкой говорю я. — Как поживаете?

— Не надо пичкать меня вежливыми словами, все это дерьмо, Пост. Чем вы занимаетесь, пока я торчу тут вместе со всякими извращенцами? Я уже семь лет отбиваюсь от местных гомиков и прочей швали и, черт побери, уже устал от этого.

— Джеральд, возможно, нам следует начать этот разговор сначала. Вы кричите на меня, и мне это не нравится. В конце концов, вы ведь мне не платите. Я здесь добровольно. Если вы не в состоянии нормально со мной общаться, я просто уеду.

Кук опускает голову и начинает плакать. Я терпеливо жду, пока он успокоится. Кук вытирает обе щеки рукавами тюремной робы, не решаясь взглянуть мне в лицо.

— Я ведь действительно ни в чем не виноват, Пост, — говорит он дрожащим голосом.

— Верю. Иначе меня бы тут не было.

— Эта стерва подговорила своих девиц соврать, и они все втроем до сих пор смеются надо мной.

— Джеральд, я верю, что все так и было. Но для того, чтобы вытащить вас отсюда, потребуется много времени. Есть процессы, которые просто невозможно ускорить. Как я уже говорил вам раньше, осудить невиновного человека очень легко, а освободить — практически невозможно.

— Но это же просто ужасно, Пост!

— Да. Но вот в чем заключается сейчас моя проблема, Джеральд. Боюсь, если завтра вы выйдете отсюда, то совершите какую-нибудь страшную глупость. Я много раз предупреждал вас о том, что вам не следует вынашивать планы мести. Если вы все еще продолжаете их лелеять, я за ваше дело не возьмусь.

— Я не убью ее, Пост. Обещаю. Не совершу никаких идиотских поступков, из-за которых мою задницу снова запихнут в место вроде этого.

— Но?

— Что — но?

— Что вы намерены сделать, Джеральд?

— Придумаю что-нибудь. Она заслуживает того, чтобы посидеть хотя бы немного за решеткой — после того, что сделала со мной, Пост. Я не могу допустить, чтобы это просто сошло ей с рук.

— Вам придется смириться, Джеральд. Нужно будет уехать куда-нибудь подальше и забыть о вашей бывшей супруге.

— Но я так не смогу, Пост. Эта лживая сучка просто не идет у меня из головы. И две ее дочери. Я ненавижу их, каждой своей клеточкой ненавижу. Я ни в чем не виноват — и сижу в тюрьме, а эти твари живут себе как ни в чем не бывало, да еще и смеются надо мной. Где же справедливость?

Поскольку жизнь научила меня быть осторожным, я пока не являюсь адвокатом Джеральда Кука. Хотя фонд «Блюститель» потратил 20 тысяч долларов и два года на изучение подробностей его дела, мы все еще официально не взялись за него. С самого начала Кук вызывал у меня беспокойство, и до последнего момента я сохраняю возможность дать задний ход.

— Вы ведь все еще хотите отомстить, не так ли, Джеральд?

У него начинают дрожать губы, а глаза наполняются слезами. Мрачно глядя на меня, он кивает.

— Мне очень жаль, Джеральд, но в таком случае мой ответ — «нет». Я не буду представлять ваши интересы.

Его вдруг охватывает приступ гнева.

— Вы не можете так поступить, Пост! — кричит он в трубку телефона внутренней связи, затем отшвыривает ее и всем телом бросается на прозрачную плексигласовую перегородку, разделяющую нас. — Нет! Нет! Вы не можете это сделать, черт побери! Я же умру здесь!

Кук начинает колотить по перегородке. Неприятно пораженный происходящим, я машинально подаюсь назад.

— Вы должны помочь мне, Пост! Вы же знаете, что я невиновен! Вы не можете просто уйти отсюда и оставить меня здесь погибать. Я ни в чем не виноват! Не виноват, слышите? И вы, черт бы вас подрал, это прекрасно знаете!

Дверь у меня за спиной открывается, и в кабинке появляется охранник.

— Сядь! — кричит он Джеральду, который теперь уже изо всех сил колотит по перегородке обоими кулаками.

Дверь позади заключенного тоже распахивается. Другой охранник, войдя, сгребает Кука в охапку и выталкивает из кабинки. В тот момент, когда я выхожу из помещения для встреч с заключенными, Джеральд выкрикивает:

— Я невиновен, Пост! Невиновен!

Его голос все еще звучит у меня в ушах, даже когда я выезжаю с территории «Тулли-Ран».

Четыре часа спустя я въезжаю на территорию Коррекционного института для женщин в Райли, штат Северная Каролина. Его парковка, как всегда, забита до отказа, и я ловлю себя на том, что ворчу себе под нос что-то о том, как много денег в стране тратится на содержание исправительных учреждений. Речь идет об огромном бизнесе, в некоторых штатах он является, без всякого преувеличения, весьма прибыльным и дает местной экономике большое количество рабочих мест. В общем, если в том или ином районе имеется тюрьма, для местного сообщества это, как правило, выгодно. В США более двух миллионов заключенных. Еще миллион человек их охраняют и обслуживают, а на нужды пенитенциарной системы ежегодно расходуется 80 миллиардов долларов из налоговых поступлений.

Я считаю, что Коррекционный институт для женщин следует закрыть, как и все остальные женские тюрьмы. Немногие женщины в действительности являются преступницами. Зато многие из них совершают ошибку, выбирая себе в приятели неправильных парней.

Штат Северная Каролина отправляет женщин, приговоренных к смертной казни, именно в Коррекционный институт в Райли. Сейчас здесь в камере смертниц сидят семеро, включая нашу клиентку, ее зовут Шаста Брили. Она была осуждена за убийство своих троих детей, которое было совершено примерно в двадцати милях от того места, где она теперь содержится.

Судьба Шасты — еще одна печальная история ребенка, у которого никогда не было ни одного шанса на нормальную жизнь. Она дочь наркоманки, та во время беременности сидела на крэке. Вся жизнь Шасты представляла собой беспрерывное путешествие по интернатам, приютам и домам каких-то дальних родственников. Учебу в школе она бросила, родила ребенка, в последние годы жила у тетки, работала то тут, то там, получая минимальную зарплату. Затем родила второго ребенка, пристрастилась к наркотикам. Потом появился третий ребенок. После этого Шаста попыталась как-то упорядочить свою жизнь. Нашла себе комнату в приюте для бездомных. Там же ей помогли освободиться от зависимости. Священник местной церкви дал Шасте работу и взял под опеку ее и детей. Она переехала в небольшой съемный домик на две семьи. Однако каждый день ей приходилось бороться за выживание. Шасту несколько раз арестовывали за попытки расплатиться фальшивыми чеками. Чтобы раздобыть денег, она торговала собственным телом. А вскоре стала продавать наркотики.

Ее жизнь была настоящим кошмаром. Таких людей, как она, легко признают виновными в суде, в том числе по ложным обвинениям.

Восемь лет назад в домике, часть которого она арендовала, посреди ночи вспыхнул пожар. Самой Шасте удалось вылезти в окно, и она осталась жива, хотя и получила многочисленные порезы и ожоги. Выбравшись на улицу, стала звать соседей, и те поспешили ей на помощь. Однако все трое ее дочерей погибли в огне. После этой трагедии местные жители искренне сочувствовали ей. На церемонии похорон девочек, о которой написали в местных газетах, не обошлось без душераздирающих сцен. А вскоре в город приехал государственный эксперт по расследованию поджогов. Как только он произнес слово «поджог», все сочувствие по отношению к Шасте мгновенно улетучилось.

На суде государственному обвинителю удалось доказать, что Шаста Брили за пару месяцев до пожара приобрела несколько полисов. Три полиса, страхующие жизни детей, на 10 тысяч долларов каждый. И еще один, тоже на 10 тысяч, покрывающий стоимость имущества Шасты, которое находилось в домике. Один из ее родственников засвидетельствовал, что она предлагала своих дочерей на продажу за тысячу долларов каждую. Эксперт по поджогам сделал весьма недвусмысленные выводы. У Шасты Брили было довольно показательное прошлое: судимость, трое детей от разных мужчин, употребление наркотиков, проституция. Изначально соседи показали, что в момент пожара у Шасты были изрезаны руки, она была вся в крови и от отчаяния вроде как повредилась рассудком. Однако, когда появилась версия о поджоге, большинство свидетелей дали задний ход и свои заявления отозвали. На суде трое из них заявили присяжным, что, когда дом охватило пламя, Шаста выглядела совершенно спокойной. Один из них даже позволил себе предположить, что она находилась под действием наркотиков.

И вот теперь, семь лет спустя, Шаста Брили сидит в одиночной камере и почти лишена возможности контактировать с людьми. В женских тюрьмах секс между охранниками и заключенными считается обычным делом, но ее в этом смысле оставили в покое. Она очень худа и физически слаба, ест совсем мало, часами читает Библию и дешевые старые книги в мягких обложках. Говорит тихо, вполголоса. Мы беседуем через небольшое отверстие в разделяющем нас экране, так что пользоваться специальными телефонами нет необходимости. Шаста благодарит меня за то, что я приехал, и спрашивает про Мэйзи.

Имея четверых детей, Мэйзи редко выезжает из Саванны, но Шасту она навещала дважды, и между ними возник некий особый контакт. Они еженедельно обмениваются письмами и раз в месяц общаются по телефону. Теперь Мэйзи знает о поджогах гораздо больше, чем большинство экспертов.

— Вчера я получила от Мэйзи письмо, — с улыбкой говорит Шаста. — Похоже, с ее детьми все хорошо.

— Да, с ее детишками полный порядок, — подтверждаю я.

— Я скучаю по своим детям, мистер Пост. Это самое ужасное. Мне очень не хватает моих девочек.

Сегодня время не имеет значения. В этой тюрьме адвокатам разрешают оставаться на территории заведения столько, сколько они и их клиенты считают нужным, и Шаста наслаждается тем, что у нее есть возможность побыть за пределами камеры. Мы с ней беседуем о ее деле, о детях Мэйзи, о погоде, о Библии и других книгах, в общем, обо всем, что ей интересно. Примерно через час после начала беседы я интересуюсь:

— Вы прочитали заключение?

— Каждое слово, причем дважды. Доктор Маскроув свое дело знает.

— Будем надеяться, что это так.

Маскроув — привлеченный нами специалист по поджогам, настоящий ученый, и он полностью дезавуировал выводы следствия по делу Шасты. Маскроув твердо придерживается мнения, что пожар возник случайно. Иными словами, преступления как такового не было. Но найти судью, которого убедит заключение Маскроува, будет непросто. Мы также постараемся сделать все, чтобы добиться помилования от губернатора, однако вероятность успеха невелика.

Пока мы беседуем, я напоминаю себе, что это дело мы, скорее всего, проиграем. Из наших нынешних шести клиентов у Шасты Брили наименьшие шансы остаться в живых.

Мы с моей клиенткой пытаемся обсудить доклад Маскроува, но в нем даже для меня слишком много научной терминологии. Шаста заводит разговор о последнем любовном романе, который она прочитала, и я с радостью хватаюсь за эту тему. Меня часто удивляет, какой невероятной симпатией к литературе проникаются люди, содержащиеся в камере смертников.

Охранник напоминает мне, что уже очень поздно. Оказывается, мы с Шастой проговорили целых три часа. Прикоснувшись к экрану ладонями, каждый со своей стороны, мы прощаемся. Как всегда, Шаста благодарит меня за уделенное ей время.

Глава 13

Когда произошло убийство Кита Руссо, полицию Сибрука возглавлял Бруно Макнатт. По нашим данным, он практически не занимался расследованием. В штате Флорида главными уполномоченными правоохранительных органов, как правило, являются шерифы округов. Они имеют право отнести к своей компетенции любое преступление, даже то, которое было совершено в населенном пункте, где всем распоряжаются местные органы самоуправления. Только в крупных городах расследования ведут департаменты полиции. Руссо был убит в пределах городка Сибрук, но Макнатта, когда речь зашла о расследовании, оттеснил, взяв бразды правления в свои руки, Брэдли Фицнер, уже давно занимавший должность шерифа.

Макнатт был начальником сибрукской полиции с 1984 по 1990 год включительно, а затем перешел на работу в полицию Гейнсвилла. Там его карьера правоохранителя забуксовала, и он сделал попытку заняться продажей недвижимости. Вики нашла его неподалеку от Уинтер-Хейвен, в загородном поселении для пенсионеров низшей ценовой категории Сансет-Виллидж. Ему шестьдесят шесть лет, он получает два пенсионных пособия — одно от Министерства соцобеспечения, другое от штата. Макнатт женат, у него трое взрослых детей, все они живут в разных местах в южной части Флориды. Наше досье на Макнатта довольно тонкое — именно потому, что расследованием убийства Кита Руссо он фактически не занимался. На суде в качестве свидетеля не выступал, и, вообще, его имя в материалах дела почти не упоминается.

Чтобы вступить в контакт с Макнаттом, я предпринимаю по сути первую серьезную вылазку в район Сибрука. Сам он не уроженец этого городка и провел там всего несколько лет. Я исхожу из того, что связей в Сибруке у него почти не осталось, и дело об убийстве Кита Руссо его мало интересовало. За день до своего приезда я позвонил Макнатту, и мне показалось, что он готов со мной поговорить.

Сансет-Виллидж представляет собой несколько скоплений автофургонов с жилыми прицепами. Они аккуратно сгруппированы на стоянках, каждая из которых имеет форму ровного круга. В центре поселения находится нечто вроде клуба. Рядом с каждым мобильным домом растет дерево, и тень от него падает на бетонную подъездную дорожку. Всем автофургонам с прицепами по меньшей мере лет десять. Обитатели поселка, похоже, предпочитают поменьше торчать в своих тесных жилищах. Многие из них проводят время, сидя на крыльце, и, вообще, здесь принято активно общаться. Немало трейлеров снабжены наспех сооруженными из подручных материалов пандусами для инвалидных кресел-каталок. Когда я делаю петлю, объезжая вокруг первой из стоянок, меня внимательно разглядывают. Старики приветственно помахивают мне рукой, но кое-кто просто пялится на мой кроссовер-«Форд» с номерами штата Джорджия без всякого выражения, давая понять, что вторжение чужака замечено. Я паркуюсь около здания клуба и наблюдаю за тем, как группа пожилых мужчин, медленно передвигаясь, играет в шаффлборд на площадке под большим шатром. Другие предпочитают шашки, шахматы и домино.

В свои шестьдесят шесть лет Макнатт, несомненно, принадлежит к наиболее молодым обитателям поселения. Вскоре я вижу его — на голове у него, как мы и условились, синяя бейсболка с логотипом клуба «Атланта брэйвс». Я подхожу, и мы усаживаемся за стол для пикника у стены, оклеенной десятками рекламных плакатов и информационных сообщений. Макнатт полноват, но, похоже, находится в неплохой форме. По крайней мере, не носит с собой кислородную подушку.

— Знаете, мне здесь нравится, — говорит он таким тоном, словно извиняется. — Тут много хороших людей, они заботятся друг о друге. Ни у кого из них нет денег, и потому все они, что называется, без претензий. Мы стараемся вести активный образ жизни, для этого здесь есть немало возможностей.

Я в ответ говорю какую-то банальность — что-то о том, что место действительно неплохое. Если у моего собеседника и возникли подозрения относительно повода моего визита, то внешне это никак не проявляется. Ему явно хочется поговорить, и он гордится тем, что кто-то приехал его навестить. В течение нескольких минут я напоминаю ему об основных этапах его карьеры в правоохранительных органах, и в конце концов до него доходит, с чем связано мое посещение.

— А почему вас так интересует Куинси Миллер?

— Он мой клиент, и я пытаюсь добиться, чтобы его освободили из тюрьмы.

— С тех пор как он был осужден, прошло много времени, верно?

— Двадцать два года. Вы были с ним знакомы?

— Нет, во всяком случае, до убийства.

— Вы побывали на месте преступления?

— Разумеется. Когда я приехал, Фицнер был уже там. Он быстро примчался. Помню, попросил меня подвезти миссис Руссо домой. Она обнаружила тело и позвонила в службу 911. Как вы понимаете, бедная женщина находилась в ужасном состоянии. Я отвез миссис Руссо домой и посидел с ней до приезда каких-то ее друзей. Это был сущий кошмар. Потом я снова отправился на место преступления. Там, как всегда, всем распоряжался Фицнер, он постоянно рявкал, отдавая указания. Я заметил, что, по моему мнению, нам, как положено, следует вызвать полицию штата. Но Фицнер заявил, что сделает это позднее.

— Он действительно это сделал?

— На следующий день. Не особенно торопился. Ему не хотелось, чтобы по этому делу работал еще кто-нибудь, во всяком случае по горячим следам.

— А какие у вас были отношения с Фицнером? — интересуюсь я.