Утреннее семичасовое заседание в офисе Браммела — первое в безостановочной череде совещаний по операции «Звёздная пыль». Кроме незаменимого Перси Прайса, главы службы наблюдения, присутствуют сливки Русского отдела и Директората по оперативным вопросам. Дом отсутствует, и, что характерно, никто не интересуется причиной, поэтому я тоже помалкиваю. Грозную Мэрион из родственной службы сопровождают два солидных юриста в тёмных костюмах, несмотря на страшную жару. Браммел лично зачитывает последнее послание Московского центра Сергею. Ему надлежит обеспечить полевую поддержку для тайной встречи между важным московским эмиссаром (пол не указан) и ценным британским коллаборационистом (никаких подробностей). Собрание формально подтверждает мою роль в операции — и одновременно её ограничивает. Мне в этом видится рука Брина, или просто паранойя зашкаливает? Как руководитель подстанции Гавань я несу «ответственность за здоровье и действия Камертона и его кураторов»; все секретные коммуникации с Московским центром проходят через меня. Но ни одно решение Гавани не получит хода без одобрения Гая Браммела, временного главы Русского отдела.

На этом официально мои обязанности резко обрываются, но как бы не так: не такой я человек, и далёкому Брину это известно лучше, чем кому бы то ни было. Да, я буду присутствовать на утомительных посиделках Сергея и его опекунши Дениз в зачуханной конспиративной квартирке рядом со станцией подземки «Камден-таун». Да, я буду сочинять для Сергея шифрованные тексты и играть с ним в шахматы допоздна в ожидании очередной двусмыслицы в эфире восточноевропейской коммерческой радиостанции, подтверждающей с помощью условленного кодового слова, что наше последнее любовное послание в Копенгаген обрабатывается.

Но вообще-то я полевой агент, а не клерк и не соцработник. Даже будучи изгоем в Гавани, именно я придумал операцию «Звёздная пыль». Кто выпотрошил Сергея и почуял запах крови? Кто перебросил его в Лондон? Кто совершил паломничество к Аркадию и раздобыл исчерпывающие доказательства, что это не какие-то там обычные российские игры по перестановке стульев, а важная разведоперация, построенная вокруг потенциального или уже активного британского источника, возглавляемая Московским центром и персонально царицей нелегалов?

В своё время мы с Перси Прайсом не раз ходили в разведку, точно как в поговорке, и не только за прототипом русской ракеты «земля — воздух» в Познани. Так что вряд ли кто-то на верхних этажах удивится, узнав, что спустя несколько дней после первого оперативного заседания по «Звёздной пыли» мы с Перси, скрючившись в кузове микроавтобуса прачечной, оборудованного новейшими чудесами современной наблюдательной техники, объезжаем все три района Северного Лондона, которые было предписано тщательно изучить московскому агенту Сергею. Перси окрестил их «Территорией Бета»,[10] а я возражать не стал.

Во время разъездов мы вспоминаем старые дела, агентов, коллег и сами выглядим стариками. С подачи Перси я украдкой знакомлюсь с его доблестной командой наружных наблюдателей — привилегия, которую Главное управление категорически не одобряет, ведь в один прекрасный день они могут установить наблюдение и за тобой. Кульминацией нашего путешествия становится бывший храм, ожидающий сноса, на окраине «Территории Бета». Наше прикрытие — мемориальное собрание христианских душ. Перси удалось пригнать добрую сотню.

— Поощрение моих ребят и девчат всячески приветствуется, Нат, — сообщает он со своим уютным лондонским выговором. — Они, конечно, преданы делу, но иногда работа изматывает, особенно в такую жару. Должен сказать, вид у тебя какой-то озабоченный. Имей в виду, мои ребята и девчата предпочитают весёлые лица. Они же просто наблюдатели, понимаешь? Так что ничего удивительного.

Из любви к Перси я пожимаю им руки и похлопываю по спине, а когда он обращается ко мне с просьбой сказать его пастве несколько ободряющих слов, я стараюсь не ударить в грязь лицом.

— Вечером в ближайшую пятницу, — слышу я свой голос, приятно вибрирующий среди стропил из смолистой сосны, — мы все надеемся стать свидетелями срежиссированной на высшем уровне тайной встречи двух особ, никогда ранее не видевших друг друга. Одна, кодовая кличка Гамма, прошедшая огонь и воду оперативница, держащая в рукаве все трюки своей профессии. Второй, кодовая кличка Дельта, человек неизвестного возраста, профессии и пола, чьи мотивы для нас, как и для вас, полная загадка, — предупреждаю я их, как обычно не раскрывая источники информации. — Но вот что я вам скажу. Если разведданные, которые мы в результате получим, что-то значат, великий британский народ будет перед вами в неоплатном долгу, даже если он никогда об этом не узнает.

Гром аплодисментов, которых я совсем не ожидал, тронул меня до глубины души.

* * *

Если Перси напрягал мой озабоченный вид, то у Прю таких мыслей даже не возникает. Мы сидим за ранним завтраком.

— Как чудесно видеть, что у тебя горят глаза перед рабочим днём, — говорит она, отложив «Гардиан». — Уж не знаю, чем ты сейчас занимаешься, но я за тебя ужасно рада. А то по возвращении в Англию, когда ты отчаянно соображал, чем тебе здесь заняться, весь погряз в мрачных мыслях. Надеюсь, у тебя там всё не чересчур страшно?

Её вопрос, если я правильно понимаю, указывает на заметный прогресс в нашем постепенном взаимном сближении. Со времён московской эпопеи между нами существует негласное понимание, что даже если я нарушу правила Конторы и всё ей расскажу, её принципиальное неприятие теневой власти не позволит ей порадоваться моим откровениям. В свою очередь я стараюсь — может, даже слишком — не совать нос в её юридические тайны, включая титаническую битву их фирмы с Большой Фармой.

— Как это ни смешно звучит, Прю, но сейчас тот редкий случай, когда совсем не страшно, — отвечаю я. — Мне даже кажется, что ты бы это одобрила. Всё указывает на то, что скоро мы разоблачим высокопоставленного русского шпиона. — Я не просто подминаю конторские правила, а уже, можно сказать, их растаптываю.

— И вы сделаете всё, чтобы он или она предстали перед судом. Открытым судом, я надеюсь.

— Это будет зависеть от властей предержащих, — осторожно отвечаю я. Последнее, чего хотела бы Контора, — это чтобы раскрытый ею вражеский агент предстал перед органом правосудия.

— И ты сыграл ключевую роль в выведении его или её на чистую воду?

— Если честно, пожалуй, да.

— Слетал в Прагу и обсудил всё это с чешским связником?

— Скажем так, в этой истории присутствует чешский элемент.

— Что ж, ты большой молодец, Нат, и я тобой горжусь, — объявляет она после долгих лет мучительного воздержания.

Ну и кстати, похоже, они загнали Большую Фарму в угол. А вчера вечером звонила Стеф и была очень мила.

* * *

Ясное солнечное утро. Всё складывается лучше некуда: операция «Звёздная пыль» набирает обороты. В последнем послании из Московского центра Сергею предписывается быть в пивной неподалёку от Лестер-сквер в одиннадцать утра. Он должен занять место «в северо-западном секторе» и заказать себе шоколадное латте, гамбургер и салат с помидорами. Между 11.15 и 11.30, ориентируясь на эти опознавательные знаки, к нему подойдёт человек, якобы старый приятель, обнимется с ним и тут же уйдёт, сославшись на срочную встречу. Это объятие обогатит Сергея на один «незагрязненный» мобильник (московское определение), содержащий, помимо новой сим-карты, микроплёнку с дальнейшими инструкциями.

Стойко справившись с уже знакомой нам толпой и жарой, которые осложняют Перси Прайсу освещение предстоящей встречи, Сергей занимает столик, заказывает всё предписанное и, к радости своей, видит приближающегося к нему с распростёртыми руками не кого-нибудь, а жизнерадостного и вечно юного Феликса Иванова, который под этой кодовой кличкой учился с ним в одном классе в школе для спящих агентов.

Скрытая передача мобильника проходит гладко, однако ситуация неожиданно приобретает социальный размах. Иванов тоже удивлён и обрадован встречей со старым другом, да ещё в отличной форме. И, вместо того чтобы объявить о срочной встрече, он присаживается за столик, и два спящих агента начинают чесать языками, что привело бы их инструкторов в ужас. Несмотря на шум в зале, команде Перси без труда удаётся их расслышать и даже заснять всё на камеру. Наконец Тадзио, как его наугад окрестил компьютер Русского отдела, уходит. Перси отправляет своих людей «проводить его до дома» — в данном случае до студенческого общежития в районе Голдерс-Грин. В отличие от литературного тёзки,[11] этот Тадзио крепыш и весельчак, такой русский медвежонок, в своё время обожаемый студентами и особенно студентками.

Наши проверяльщики вскоре выясняют, что Иванов уже больше не Иванов и даже не русский. По окончании школы для спящих агентов он превратился в поляка по фамилии Стрельски, приехавшего в страну по студенческой визе, и изучает технологии в Лондонской школе экономики. В анкете он указал, что знает русский, английский и в совершенстве немецкий, учился в университетах Бонна и Цюриха, и он не Феликс, а Михаил в честь архангела, защитник человечества. Для Русского отдела он особенно интересен, так как принадлежит к новой волне шпионов, далеко ушедших от старых гебистов с их допотопными методами работы: они болтают на западных языках не хуже, чем на родном, и точно копируют наши манеры вплоть до мелочей.

В запущенной конспиративной квартире в Камден-тауне на продавленном диване устроились рядышком Сергей и Дениз. Сидя в единственном кресле, я вскрываю мобильник Тадзио, который наша техническая служба временно отключила, вытаскиваю микроплёнку и помещаю под фотоувеличитель. С помощью одноразового блокнота мы дешифруем последние московские инструкции. Они на русском языке. По обыкновению я прошу Сергея перевести для меня текст на английский. Сейчас мне не до риска: не дай бог, узнает, что я с первого дня водил его за нос.

Инструкции, как всегда, точны или, как выразился бы Аркадий, слишком совершенны. Сергей вывесит постер «Нет ядерным бомбам» в левом верхнем углу раздвижного окна своей квартиры на первом этаже и подтвердит в ответном письме, что она видна прохожим справа и слева, а также уточнит, с какого расстояния. Поскольку таких постеров в известных протестных магазинчиках сейчас нет — в наши дни предпочтение отдаётся лозунгу «Долой бурение», — служба подделки документов выполнит наш заказ. А ещё Сергей приобретёт декоративного стаффордширского терьера размером от двенадцати до восемнадцати дюймов из викторианского фарфора. На eBay этого добра навалом.

* * *

Не поглядывали ли мы с Прю в сторону Панамы в эти счастливые, сумбурные, солнечные дни? Разумеется, поглядывали — несколько раз замечательно поболтали ночью по скайпу то с одной Стеф, пока Джуно рыскал в поисках летучих мышей, то с ними обоими. Даже когда на тебя падает «Звёздная пыль», реальная жизнь, каковой её настойчиво называет Прю, продолжается.

По словам Стеф, обезьяны начинают визжать и бить себя в грудь с двух часов ночи, отчего просыпается весь лагерь. А огромные летучие мыши, определив маршрут, выключают свои радары, вот почему их так легко поймать в сети, растянутые между пальмами. Но когда ты извлекаешь их из сети, чтобы пометить, следует быть предельно осторожным, мама: они кусаются и могут тебя заразить бешенством, поэтому ты должен надевать эти дурацкие толстые перчатки, как работник канализации, а их детёныши не менее опасны. Стеф снова превратилась в ребёнка, с облегчением заключаем мы с Прю. А Джуно, как нам хотелось бы верить, приличный и искренний молодой человек, любящий нашу дочь. Остановись, мгновенье.

Но всё в жизни имеет свои последствия. Как-то вечером — сдаётся мне, за восемь дней до начала операции «Звёздная пыль» — зазвонил наш домашний телефон. Прю взяла трубку. В Лондон с бухты-барахты прилетели родители Джуно. Они остановились в отеле, принадлежащем подруге матери Джуно, в районе Блумсбери, и купили билеты на Уимблдон и на однодневные международные соревнования про крикету между Англией и Индией на стадионе «Лорде». Они почтут за честь познакомиться с родителями будущей невестки «в любое удобное время для вас и для торгового советника». Прю давится от смеха, пытаясь поделиться этой новостью со мной по мобильному. Она-то давится, а я в эту минуту сижу вместе с Перси Прайсом в микроавтобусе, откуда мы ведём скрытое наблюдение за «Территорией Бета», и Перси объясняет мне, где он собирается расставить свои посты.

Тем не менее ещё через два дня — и за шесть до начала операции — я, каким-то чудом исхитрившись выкроить время, стою в отличном костюме перед газовым камином в нашей гостиной, в образе торгового советника, и обсуждаю с будущими сватами, как Британия будет вести торговые отношения с Индостаном после Брексита и как затейливо играл индийский боулер Кулдип Ядав, а стоящая рядом Прю, умеющая при необходимости держать лицо, как любой хороший адвокат, с трудом сдерживает хихиканье, прикрыв рот ладонью.

* * *

А что касается наших бадминтонных схваток с Эдом в эти напряжённые дни, то, пожалуй, никогда ещё они не были такими насыщенными, а мы оба в такой отличной форме. Перед тремя последними матчами я специально тренировался в зале и в парке, отчаянно надеясь сдержать на корте напор вышедшего на новый уровень Эда. Но наступил день, когда борьба впервые потеряла смысл.

Особенно памятной датой для нас обоих стало 16 июля. Схватка, как всегда, была горячей. Я снова проиграл, но ничего, уже привык. И вот, с полотенцами на шее, мы идём за наш Stammtisch, предвидя понедельничный гомон и звон стаканов в относительно пустом помещении. Вместо этого нас встречает напряжённая тишина и ёрзающие зады. В баре полдюжины китайцев, членов клуба, уставились в телеэкран, где обычно показывают спортивные передачи из самых разных точек. Но сегодня вместо американского футбола или исландского хоккея с шайбой нам показывают Дональда Трампа и Владимира Путина.

Два лидера дают пресс-конференцию после встречи в Хельсинки. Они стоят плечом к плечу, а за их спинами видны национальные флаги. Трамп вещает словно по приказу: опровергает сведения собственных разведслужб, нарывших неудобный факт вмешательства России в американскую предвыборную президентскую кампанию 2016 года. Путин сопровождает его слова улыбкой гордого тюремщика.

Мы с Эдом практически на ощупь пробираемся за свой столик. Комментатор напоминает нам, если мы вдруг забыли, что вчера Трамп объявил Европу своим врагом и до кучи облил помоями НАТО.

Куда зарулили мои мысли, как выразилась бы Прю? Одна половина с моим бывшим агентом Аркадием. Я вспоминаю его описание Трампа как путинского говночиста: «делает для Володи всё, что тот сам не может сделать». А другая половина — с Брином Джорданом, который сейчас в Вашингтоне вместе с американскими коллегами не верит своим глазам, наблюдая немыслимый акт предательства со стороны президента.

А о чём думает Эд? Он окаменел. Ушёл в себя глубоко и далеко, как никогда на моей памяти. Челюсть отвисла. Он облизывает губы и безотчётно вытирает их тыльной стороной ладони. И даже когда бармен, старина Фред, у которого свои представления о приличиях, переключает канал на велосипедисток, гоняющих по кругу, Эд не в состоянии оторваться от экрана.

— Мы это уже видели, — наконец произносит он в изумлении от собственного открытия. — Тридцать девятый год. Молотов и Риббентроп делят мир.

Для меня это уже перебор. Возможно, Трамп худший из всех американских президентов, сказал я ему, но он не Гитлер, как бы ему этого ни хотелось, и найдётся немало достойных американцев, которые откажутся проглотить его ложь.

Сначала мне показалось, что он пропустил мои слова мимо ушей.

— Ага, — после паузы согласился он со мной отрешённым голосом человека, приходящего в себя после анестезии. — В Германии тоже было немало достойных немцев. И они совершили до хренища добрых дел.

Глава 14

Вот и пришло время ЗП. В оперативной комнате на верхнем этаже Главного офиса всё спокойно. Светодиодные настенные часы над двустворчатыми дверями «под дуб» показывают 19.20. Если у тебя есть допуск к операции «Звёздная пыль», то шоу начнётся через пятьдесят пять минут. А если нет, то парочка бдительных охранников в дверях с удовольствием объяснят, что ты пришёл не по адресу.

Атмосфера расслабленная, и по мере приближения назначенного часа всё ещё больше расслабляются. Никакой паники, каждый занят своим делом. Ассистенты входят и выходят с раскрытыми ноутбуками. На столе горячие термосы, бутилированная вода, бутерброды. Какой-то острослов спрашивает, где попкорн. Толстячок с флуоресцентной стропой проверяет два плоских настенных экрана. Оба показывают роскошную картинку озера Уиндермир осенью. Голоса у нас в наушниках принадлежат наблюдателям Перси Прайса. Эта боевая сотня уже рассредоточилась в роли покупателей, киоскёров, официанток, велосипедистов, водителей такси и безобидных уличных зевак, глазеющих на проходящих девушек и что-то бормочущих в свои мобильники. Никто, кроме них, не знает, что их телефоны зашифрованы и разговаривают они не с друзьями, или домашними, или любовницами, или поставщиками наркотиков, а с командным пунктом Перси Прайса, который этим вечером представляет собой гнездо всевидящих орлов, сидящих от меня по левую руку. Сам же Перси в клубной белой рубашке для крикета с закатанными рукавами и в наушниках тихо отдаёт команды разбросанным по разным точкам подчинённым.

Нас шестнадцать человек, и в полку ещё прибывает. Та же мощная команда, что слушала ораторию провалившейся операции «Розовый бутон» в исполнении Флоренс, плюс приглашённые гости. Мэрион из родственной службы снова сопровождают два копьеносца-юриста в тёмных костюмах. Говорят, она настроена серьёзно. Мэрион возмущена, что её службе не поднесли операцию «Звёздная пыль» на блюдечке с голубой каёмочкой, поскольку, по её мнению, предполагаемое наличие в Уайтхолле высокопоставленного предателя — это прямой путь в суд. Нет, Мэрион, говорят ей наши мандарины. Источники наши, следовательно, разведданные наши, следовательно, и дело наше, так что привет. В Москве, в тёмной утробе Лубянки на бывшей площади Дзержинского, сейчас, я полагаю, происходят такие же нервные перепалки, пока люди из Северного отдела, курирующие внештатных агентов, окапываются в зале на такую же долгую ночь.

Меня, можно сказать, повысили. Напротив меня, на месте Флоренс, в центре торца стола, предназначенного для просителей, восседает Дом Тренч. Со дня последнего обсуждения «Розового бутона» мы с ним ни разу не разговаривали. Поэтому он меня несколько озадачивает, когда, перегнувшись через стол, шёпотом произносит:

— Я надеюсь, Нат, что твоя недавняя поездка с шофёром в Нортвуд не вбила между нами клинья?

— С какой стати?

— Я рассчитываю, что ты выскажешься в мою поддержку, если к тебе обратятся.

— По поводу? Неужели транспортная служба подняла шум?

— По поводу некоторых связанных с этим дел, — отвечает он туманно и снова прячется в свою раковину. Десять минут назад я спросил его словно невзначай, какие неформальные государственные кабинеты украшает сейчас собой его жена-баронесса.

— Она порхает, Нат, — ответил он и вытянулся, словно в присутствии королевской особы. — Моя дорогая Рэйчел самая настоящая бабочка. Если это не какой-нибудь правительственный комитет, о котором мы с тобой даже не слышали, значит, она улетела в Кембридж обсуждать с высшим обществом, как спасать наше здравоохранение. Твоя Прю такая же, я уверен.

Нет уж, Дом, моя Прю, слава богу, не такая же. Иначе у нас в холле не висел бы офигительный плакат с неоригинальным слоганом «ТРАМП — БРЕХЛО», который меня встречает каждый раз, когда я вхожу в дом.

Озеро Уиндермир делается белым, начинает дрожать, а затем принимает прежний вид. Свет в оперативной комнате гаснет. Тени опоздавших участников занимают места за длинным столом. Озеро Уиндермир с нами прощается. Вместо него скрытые камеры Перси Прайса показывают довольных граждан, наслаждающихся солнцем в общественном парке Северного Лондона после знойного летнего дня. Время 19.30.

Вот уж неожиданно — остаются считанные минуты до начала захватывающей операции, а ты вдруг испытываешь чувство восхищения своими соотечественниками. На экранах Лондон, каким мы его любим: подростки разной этнической принадлежности играют в импровизированный нетбол, девушки в летних платьицах загорают в лучах щедрого солнца, пожилые пары ходят под ручку, мамаши толкают детские коляски, на траве под развесистыми кронами люди устроили себе пикник, кто-то играет в шахматы, кто-то бросает шары. А между ними непринуждённо прогуливается дружелюбный полисмен. Когда вы последний раз видели одинокого полисмена? Кто-то играет на гитаре. Я не сразу осознаю, что многие из этой счастливой толпы всего тридцать шесть часов назад слушали мою проповедь в полуразрушенном храме, чей громоздкий шпиль возвышается над пейзажем на экранах.

Команда «Звёздной пыли» знает «Территорию Бета» наизусть, и я, спасибо Перси, тоже. Общественный парк может похвастаться шестью теннисными кортами с убитым гудронированным покрытием, без всяких сеток, и детской площадкой с лазалкой, качелями и тоннелем. Ещё есть дурнопахнущий пруд, предлагающий покататься на лодочке. С западной стороны — автобусная остановка, велодорожка и оживлённая трасса с запретом на парковку; с восточной — микрорайон, застроенный муниципальными башнями; с северной — поднимающиеся террасой реставрированные дома в георгианском стиле. В одном из них, в полуподвальном этаже, живёт Сергей в одобренной Москвой квартире с двумя спальнями. В одной за запертой дверью спит Дениз. В другую, где спит он, ведёт вниз железная лестница. Из раздвижного окна можно видеть детскую площадку и узкую бетонную дорожку, вдоль которой, в семи метрах друг от друга, установлены четырёхметровые скамейки, по три с каждой стороны. Сергей послал в Москву фотографии всех скамеек, предварительно их пронумеровав.

Парк также гордится популярным кафе самообслуживания, к которому можно подойти как с улицы через железные ворота, так и непосредственно через парк. Сегодня в кафе введено временное управление, а постоянный штат получил день отдыха с сохранением содержания — вот где настоящие затраты, мрачно прокомментировал Перси. Шестнадцать столиков внутри и двадцать четыре снаружи под зонтами от дождя и солнца. В кафе длинные стойки с едой. На палатке с мороженым в жаркие дни появляется картинка: счастливая корова лижет рожок с двойной порцией пломбира. На задах — общественные туалеты, в том числе для инвалидов, и помещение для пеленания младенцев. Собачники обеспечиваются пластиковыми пакетами и зелёными урнами. Обо всём этом Сергей, как положено, доложил своей ненасытной датской зазнобе, перфекционистке Аннете, в пространных шифровках.

По просьбе Москвы мы предоставили фотографии кафе, внутри и снаружи, а также подходов к нему. По настоянию покровителей Сергей дважды там отужинал, внутри и снаружи, оба раза между семью и восемью часами, и доложил Москве о количестве посетителей, после чего ему было приказано не светиться там без особого распоряжения. Так что он сидит в своей полуподвальной квартире и ждёт дальнейших указаний.

— Я буду всем сразу, Питер, — пообещал он мне. — Одна половинка торчит на конспиративной квартире, а вторая занимается контрразведывательной деятельностью.

Он употребил слово «половинка», поскольку разделит оперативные обязанности со своим школьным другом Тадзио. А если они случайно пересекутся, то проигнорируют друг друга.

Я присматриваюсь к лицам в толпе — вдруг увижу знакомое? Валентину, подружку моего Аркадия, во время её пребывания в Триесте, а также когда они отдыхали на Адриатическом побережье, постоянно снимали на видео и фотографировали как московского эмиссара и потенциального двойного агента. Но женщина с правильными чертами за двадцать лет могла проделать со своим лицом всё что угодно. Наш отдел компьютерной графики представил целую галерею вариантов. Любой из этих портретов может оказаться новой Валентиной, или Аннетой, или как её теперь зовут. Я присматриваюсь к женщинам разного возраста, выходящим из автобуса на остановке, но ни одна не направляется к воротам в сторону кафе и парка. Скрытые камеры сходятся на пожилом бородатом священнике в лиловом стихаре с пасторским воротником.

— Ты с ним имел дело, Нат? — звучит в наушниках голос Перси.

— Спасибо, Перси, но бог миловал.

Раздаются смешки. А мы снова сосредотачиваемся. Другая, дрожащая камера скользит по скамейкам по обе стороны битумной дорожки. Предполагаю, что она закреплена на дружелюбном полисмене, отвечающем на улыбки сидящих. Камера задерживается на женщине средних лет в твидовой юбке, широкополой соломенной шляпе и добротных коричневых полуботинках, читающей бесплатную газету «Ивнинг стандард». Рядом с ней хозяйственная сумка. Может, она член женского боулинг-клуба. Или Валентина, ждущая, когда её узнают. А может, просто старая дева, не боящаяся жары.

— Возможно, Нат? — очередной вопрос в наушниках.

— Возможно, Перси.

Камера берёт открытое кафе. Мы видим две пышные груди и покачивающийся чайный поднос. На подносе заварной чайничек, чашка с блюдцем, пластиковая ложечка и пакетик с молоком. А ещё ломтик генуэзского фруктового пирожного в целлофане на бумажной тарелке. Движущаяся камера выхватывает ноги, руки, лица, зонтики. Мы приближаемся вместе с подносом к столику. Женский голос, свойский, дружеский, натренированный самим Перси, спрашивает в спрятанный на шее микрофон:

— Простите, мой драгоценный. Этот стул свободен?

К вот на нас глядит дерзкое веснушчатое лицо Тадзио. Он говорит прямо в камеру, на безукоризненном английском. Ну разве что угадывается каденция немецкого или, если вспомнить про Цюрихский университет, швейцарского характера.

— Боюсь, что занят. Дама отошла за чаем, и я пообещал сохранить за ней это место.

Камера выхватывает свободный стул. На спинке висит джинсовая куртка — та самая, в которой Тадзио встречался с Сергеем в пивной на Трафальгарской площади.

Включается камера покруче, так сказать, снайперская, расположенная в верхнем окне сломанного двухэтажного автобуса с отпугивающими треугольниками на боку, который Перси велел установить сегодня утром как один из стационарных постов. Эта камера не дрожит. Она берёт крупный план: Тадзио попивает кока-колу через соломинку, листая сообщения в смартфоне.

В кадр попадает женская спина. Уже не твидовая и не широкая. Элегантная спина, сужающаяся в талии. С намёком на занятия в спортзале. Белая блузка с длинными рукавами, лёгкая жилетка в баварском стиле. Изящная шея. Мужская соломенная шляпа. Голос, долетающий до нас из двух несинхронизированных источников, — один, подозреваю, это солонка на столе, а второй — направленный микрофон, откуда-то подальше, — сильный, забавный, с акцентом:

— Извините, милейший. Этот стул свободен или он предназначен исключительно для вашей курточки?

Тадзио вскакивает, словно по команде, и весело восклицает:

— Свободен, леди! В вашем распоряжении!

С демонстративной галантностью он срывает куртку и, повесив её на спинку своего стула, снова садится.

Другой угол, другая камера. Женская спина с оглушительным грохотом ставит свой поднос, переносит на столешницу бумажный стаканчик с чаем или кофе, два пакетика с сахаром, пластмассовую вилку и бисквитное пирожное, кладёт поднос на стоящую рядом тележку и садится возле Тадзио, так что её лица мы по-прежнему не видим. Не говоря ни слова, она берёт вилку, отрезает кусочек пирожного и отпивает из стаканчика. На её опущенное лицо падает тень от шляпы. Но сейчас мы услышим вопрос, и голова поднимется. А между тем Тадзио бросает взгляд на часы и ахает, словно вспомнив о срочной встрече, тут же вскакивает, хватает свою джинсовую куртку и поспешно ретируется. Вот теперь покинутая им женщина нам лучше видна. Стройная, красивая, темноволосая, около пятидесяти пяти, хорошо сохранившаяся. Она в длинной тёмно-зелёной хлопчатобумажной юбке. Выглядит эффектнее, чем требуется от женщины-агента, путешествующей под естественным прикрытием. Ничего нового. Неудивительно, что Аркадий в неё влюбился. Тогда это была его Валентина, теперь она наша. Команда наблюдателей явно пришла к тем же выводам, что и мы: на экранах красной фосфоресцирующей строкой замигало заранее присвоенное ей кодовое имя «Гамма».

— Хотите присесть, сэр? — спрашивает она с подчёркнутой игривостью практически в камеру.

— Ага. Если здесь свободно, — отвечает Эд и с грохотом ставит свой поднос, после чего садится на стул, который только что занимал Тадзио.

* * *

Если сегодня я смело пишу, что Эд был мною тотчас и уверенно идентифицирован, то это не совсем отражает мою тогдашнюю реакцию. Нет, это не он. Это агент под кодовой кличкой Дельта. Только с виду Эд. Его подобие. Вроде того, кто появился, засыпанный снегом, на пороге ресторана «Три вершины», когда мы с Прю баловали себя белым вином и сырным пирогом. Такой же высокий, нескладный, с левым плечом выше правого, не желающий распрямиться до конца. А речь? Ну да, вроде как его: невнятная, с акцентом жителя центрального графства, некрасивая, пока не узнаешь его поближе, речь молодого британца, сразу дающего тебе понять, что он не собирается подставлять уши под твою лапшу. Короче, говорит как Эд. Выглядит как Эд. Но это Эд ненастоящий, точно. Хоть его и показывают сразу на двух экранах.

И пока я в течение десяти — двенадцати секунд, по моим ощущениям, находился в этом состоянии абсолютного отрицания, я не воспринимал — или отказывался воспринимать — дальнейший обмен светскими любезностями между Эдом и Гаммой, после того как он плюхнулся рядом с ней. Хотя я больше никогда не видел этой записи, уверен, что я не пропустил ничего существенного — обычные банальности, как водится. А ещё мою реконструкцию событий сбивает тот факт, что, когда я вернулся к реальности, электронные часы под экранами отставали на двадцать секунд. Это Перси Прайс решил, что сейчас самый подходящий момент угостить нас флешбэком и показать во всей красе нашу новую добычу. Эд стоит в очереди, в одной руке коричневый дипломат, в другой жестяной поднос. Прошаркав мимо бутербродов, пирогов и кондитерской выпечки, он выбирает багет с чеддером и пикулями. А вот он стоит у стойки с напитками и просит чёрный чай с молоком. Благодаря микрофонам мы слышим металл в голосе: — Ага, большую чашку. Салют!

И вот он уже стоит перед кассой, неуклюже балансируя подносом в одной руке, а другой шаря по карманам в поисках бумажника, дипломат зажат между длиннющих ног. А теперь Эд, кодовое имя Дельта, перешагивает порог, по-прежнему вооружённый подносом и дипломатом, обводит взглядом столики во дворе и щурится так, словно надел не те очки. А я вспоминаю, как давным-давно прочёл в одном чекистском руководстве: за едой участники секретной встречи выглядят естественнее.

Глава 15

Вспоминаю, как я пытался прочитать что-то на лицах моих chers collegues, но все как заворожённые дружно пялились на экраны. Я поймал себя на том, что единственный смотрю не туда, и поспешил исправиться. Сидящего напротив меня Дома вообще не помню. Кто-то ёрзал на стуле, как зритель на скучном спектакле, кто-то менял положение ног, кто-то откашливался — главным образом наши мандарины, тот же Гай Браммел. Ещё помню, как вечно обиженная Мэрион широким шагом на цыпочках вышла из комнаты в сопровождении своих юристов-копьеносцев в тёмных костюмах. Как можно так передвигаться, да ещё в длинной юбке, я не совсем понимаю, но у неё это получилось. Три силуэта мелькнули в ярко озарённом проёме, и охранники закрыли за ними двери. Помню, как я хотел сглотнуть слюну, но не вышло, а внутри что-то поднималось, как после пропущенного удара в живот, когда ты не успел напрячь мышцы. Я бомбардировал себя вопросами, не имевшими ответа. Как я сейчас понимаю, теми самыми, что посещают любого профессионального разведчика, когда до него вдруг доходит, что агент обвёл его вокруг пальца. Он лихорадочно ищет разные оправдания — и ни одного не находит.

Разведка не выключается только потому, что выключился ты. Шоу продолжается. Это касалось моих дорогих коллег. Это касалось меня. Я досмотрел кино до конца, в реальном времени, не сказав ни слова, не позволив себе ни единого жеста, который мог бы каким-то образом испортить удовольствие другим зрителям в зале. Хотя тридцать часов спустя, когда я стоял дома под душем, Прю обратила внимание на кровавые следы, оставшиеся от моих ногтей на левом запястье. Она мне не поверила, что это травма, полученная на корте, и даже — редкий случай! — обвинила меня в том, что это следы чужих ногтей.

И я тогда не просто смотрел на Эда, пока на экране разворачивался сюжет. В этом зале я один знал язык его тела — по игре на корте, по нашим посиделкам за Stammtisch. Я знал, как он может меняться в зависимости от приступа гнева, который необходимо выплеснуть наружу, как слова застревают у него во рту, когда он пытается высказать всё разом. Неудивительно, что, когда Перси прокрутил запись назад к моменту, где Эд замешкался на пороге кафе, по короткому кивку я сразу догадался, что он высматривал не Валентину, а Тадзио.

И только после того, как Эд его обнаружил, он подошёл к Валентине. То, что Тадзио уже покидал сцену, лишь подтверждает, что даже в моменты кризиса я сохраняю голову и мыслю как опытный оперативник. Эд и Тадзио предварительно договорились. Представив Эда Валентине, Тадзио выполнил свою миссию и быстро удалился, оставив их вдвоём. Теперь они могли непринуждённо вести беседу — двое незнакомцев, сидящие рядом, попивающие чай и закусывающие багетом с чеддером и бисквитным пирожным соответственно. Подытожим: классическая конспиративная встреча, отлично оркестрованная, или, как выразился бы Аркадий, слишком совершенная. И джинсовая курточка сработала как надо.

Та же история со звуковой дорожкой. И тут я имел преимущество над остальными зрителями. Эд и Валентина говорили всё время на английском языке. Её английский хорош, но не без сладкозвучного грузинского маркера, который так завораживал Аркадия лет десять назад. Было в её голосе ещё что-то — тембр? акцент? — преследовавшее меня, как давно забытая мелодия, но как я ни старался определить этот феномен, он от меня ускользал.

Ну а голос Эда? Вот тут никакой загадки. Та же простецкая речь, с которой он ко мне обращался на первом бадминтонном матче: дробная, ворчливая, сумбурная и временами откровенно грубая. Она будет звучать у меня в ушах до самой могилы.

* * *

Гамма и Эд, подавшись вперёд, разговаривают. Она настоящий профессионал, и порой её слова с трудом улавливает даже микрофон на столе. А вот он, напротив, кажется, не в силах говорить тише определённого уровня.


ГАММА: Всё хорошо, Эд? Никаких проблем по дороге сюда?
ЭД: Всё нормально. Если не считать проблемы, где пристроить чёртов велик. Не покупать же здесь новый. С него поснимают колёса ещё до того, как посадишь его на цепь.
ГАММА: Не встретили знакомых? Никого неприятного?
ЭД: Да вроде нет. Я особенно не приглядывался. Да и поздняк уже. Вы-то как?
ГАММА: Удивились, когда Вилли вам помахал с тротуара? [Она произносит «Уилли» на немецкий лад.] Он говорит, вы чуть не упали с велосипеда.
ЭД: Да уж. Стоит на тротуаре и машет ручкой. Сначала я подумал, что он пытается остановить такси. Вот уж не думал, что он из ваших. После того как Мария послала меня подальше.
ГАММА: С учётом обстоятельств Мария действовала максимально осмотрительно. Есть повод ею гордиться, вы не находите?
ЭД: Ага, точно. Ловко вы всё провернули. Вчера «не подходи ко мне на пушечный выстрел», а сегодня Уилли машет мне ручкой и кричит по-немецки, говорит, что он друг Марии, вы только «за», так что мы снова при деле, вперёд, ребята! Хотя, если честно, сбивает с толку.
ГАММА: Может, и сбивает с толку, но совершенно необходимо. Вилли надо было привлечь ваше внимание. Если бы он позвал вас по-английски, вы могли бы подумать, что это местный пьяница, и проехали бы мимо. В общем, я рада, что вы готовы нам помочь. Да?
ЭД: Кто-то же должен? Нельзя ж просто сидеть и повторять: «Всё плохо, но это не моё дело, потому что секретка», правильно? Если ты мало-мальски порядочный человек, так?
ГАММА: Вы ещё какой порядочный человек, Эд. Мы восхищаемся вашей смелостью и вашим благоразумием. (Длинная пауза. Гамма ждёт, что скажет Эд. Он не торопится.)
ЭД: Вообще-то я испытал облегчение, когда Мария послала меня подальше. Камень с души. Но ненадолго. Понимаешь ведь, что либо ты действуешь, либо ты как все.
ГАММА (радостно): У меня для вас, Эд, есть предложение. (Заглянув в свой мобильный.) Надеюсь, неплохое. Пока мы с вами, как двое незнакомцев, обмениваемся любезностями за чашкой чаю. Через минутку я встану, поблагодарю вас за приятный разговор и пожелаю хорошего вечера. Ещё через две минуты вы доедите багет, не спеша встанете и, не забыв про дипломат, прогуляетесь до своего велосипеда. Вилли вас найдёт и сопроводит в уютное место, где мы сможем поговорить свободно и наедине. Да? Моё предложение вас никак не напрягает?
ЭД: Да нет. Главное, чтобы с велосипедом было всё в порядке.
ГАММА: Вилли за ним присматривает. Так что никакие вандалы ему не грозят. Всего хорошего, сэр. (Обмениваются рукопожатием в стиле Эда.) У вас в стране всегда приятно поговорить с незнакомым человеком. Особенно с таким молодым и симпатичным, как вы. Пожалуйста, не вставайте. До свидания.


Помахав ему, она направляется к главной аллее. Эд картинно машет ей вслед, откусывает от багета и оставляет недоеденное на тарелке. Отпивает чай, бросает озабоченный взгляд на наручные часы. В течение минуты и пятидесяти секунд мы наблюдаем за тем, как он, опустив голову, крутит в руках стакан — вот так же он любит крутить пивную кружку в Атлетическом клубе. Насколько я его знаю, сейчас он решает вопрос, сделать ли так, как она сказала, или наплевать и поехать домой. По истечении этого времени он хватает свой дипломат, встаёт и после секундного раздумья берёт поднос и, как порядочный гражданин, выбрасывает остатки еды в урну, а поднос кладёт в стопку. Скривив лицо в дальнейшем размышлении, он всё-таки решает принять предложение Валентины.

* * *

Вторая съёмка (для удобства назовём её так) происходит в полуподвальной квартире Сергея, но сам он участия в ней не принимает. Согласно предписаниям, полученным по новому «незагрязненному» телефону и тайно скопированным для Гавани и Главного офиса, он должен ещё раз проверить сквер перед домом «на предмет вражеского наблюдения» и после этого слинять. Из чего наши наблюдатели делают вывод, что Сергей остаётся в резерве и не должен иметь прямых контактов с Эдом. А вот Тадзио, уже обменявшийся с ним приветствиями, обеспечит ему необходимую оперативную поддержку. Но Тадзио, как и Сергей, не участвует в тет-а-тет почётного эмиссара Московского центра и моего партнёра по бадминтону Эдварда Шэннона в полуподвальной квартире.

* * *


ГАММА: Ну что, Эд. Привет ещё раз. Теперь мы одни, в безопасности, и можем поговорить наедине. Первым делом хочу вас поблагодарить за то, что вы предложили нам свою помощь в трудные для нас дни.
ЭД: Не стоит. Главное, чтобы был толк.
ГАММА: Несколько обязательных вопросов. Если вы не против. В вашем отделе есть коллеги, которые вас поддерживают? Родственные души, которых мы тоже должны благодарить?
ЭД: Я один. Не надо больше никого беспокоить. Нет у меня сообщников, ясно?
ГАММА: Тогда давайте поподробнее о ваших методах? Вы много чего успели рассказать Марии, и у нас это, конечно, записано. Несколько слов о вашей работе с ксерокопиями. Вы ей сказали, что проделываете всё в одиночку.
ЭД: Ага, в этом и смысл, так ведь? Если материал чувствительный, значит, никого постороннего. Я вхожу, остальные выходят и ждут, пока я закончу. Их не отстирывали.
ГАММА: Не отстирывали?
ЭД: У них нет допуска к секретным материалам. Он есть ещё у одного сотрудника, и мы работаем по очереди. Она и я. Электронке сейчас никто не доверяет, правильно? Особенно в таких делах. Только бумажки, принёс-унёс, как в старые добрые времена. Если нужна копия — вот тебе паровая машина.
ГАММА: Паровая машина?
ЭД: Старенький ксерокс. Шутка.
ГАММА: Вы работали на паровой машине, и перед вами впервые промелькнула страница, посвящённая «Иерихону»? Так?
ЭД: Не промелькнула, а задержалась на целую минуту. Машину заело. Я стоял и смотрел.
ГАММА: И это, можно сказать, стало для вас богоявлением?
ЭД: Чего?
ГАММА: Откровением. Прозрением. Той самой минутой, когда вы решили сделать героический шаг и связаться с Марией.
ЭД: Я знать не знал, что её зовут Мария. Просто меня к ней направили.
ГАММА: Решение обратиться к нам вы бы назвали инстинктивным или оно созревало несколько часов или даже дней?
ЭД: Я просто это увидел и сразу подумал: блин, ну всё!
ГАММА: На той странице вы увидели важную пометку «Иерихон. Сверхсекретно», так?
ЭД: Я ей всё это сказал.
ГАММА: Но я не Мария. Вы говорили, что не видели адреса получателя.
ЭД: А как я его мог видеть? Это была середина документа. Ни адреса, ни подписи. Только заголовок и ссылка.
ГАММА: Однако вы сказали Марии, что документ был адресован Казначейству.
ЭД: Рядом стоял этот козёл из Казначейства и ждал, когда я всё скопирую. Какие тут ещё могут быть сомнения? Это вы меня так проверяете?
ГАММА: Я проверяю утверждение Марии, что у вас отличная память и что вы не приукрашиваете информацию для пущего эффекта. И какая там была ссылка?
ЭД: KIM/1.
ГАММА: Означающая?..
ЭД: Британская объединённая миссия разведслужб в Вашингтоне.
ГАММА: А цифра 1?
ЭД: Начальник или начальница британской команды.
ГАММА: Вы знаете имя этого человека?
ЭД: Нет.
ГАММА: Вы большой молодец, Эд. Мария не преувеличивала. Спасибо за терпение. Мы люди осмотрительные. Вы, случайно, не являетесь гордым владельцем смартфона?
ЭД: Я же дал Марии свой номер, нет?
ГАММА: В целях безопасности ещё раз не продиктуете? (Эд скучным голосом диктует номер. Гамма демонстративно записывает его в блокнот.)
ГАММА: Вам разрешают проносить смартфон на рабочее место?
ЭД: Запрещено. Сдаём при входе. Все металлические предметы. Ключи, ручки, мелочь. Пару дней назад заставили меня снять обувь, блин.
ГАММА: Потому что вас в чём-то заподозрили?
ЭД: Неделя проверки персонала. А перед этим была неделя менеджеров.
ГАММА: Мы можем вам предоставить незаметный прибор для фотографирования. Не металлический и не похожий на смартфон. Как вам такое предложение?
ЭД: Нет.
ГАММА: Нет?
ЭД: Это шпионские штучки. Я таким не занимаюсь. Я помогаю ради дела, когда считаю нужным. Вот и всё.
ГАММА: Вы также передали Марии другие материалы из европейских посольств, без грифа сверхсекретности.
ЭД: Ну, это чтоб она не думала, будто я какой-то мошенник.
ГАММА: Но обычный гриф секретности на них тем не менее стоял.
ЭД: Ну а как? Иначе я был бы не пойми кто.
ГАММА: И сегодня вы принесли для нас такой же материал? Он лежит в вашем невзрачном дипломате?
ЭД: Уилли сказал: «Принеси что сумеешь достать». Ну я и принёс. (Затяжное молчание, потом Эд с явной неохотой отщёлкивает замочки на дипломате, достаёт обыкновенную папку цвета буйволовой кожи, раскрывает её на коленях и передаёт ей.)
ЭД (пока она читает): Если от этого нет пользы, я умываю руки. Так им и скажите.
ГАММА: Для нас приоритетны, естественно, материалы под кодом «Иерихон». Что касается дополнительных материалов, то тут я должна буду проконсультироваться с коллегами.
ЭД: Не говорите им, от кого вы их получили, вот и всё.
ГАММА: И что, такие материалы… без повышенной секретности, без кодового слова… вы можете передавать их нам без особых проблем?
ЭД: Ага. Ну как. Лучше всего в обеденный перерыв. (Она вынимает из сумочки мобильный телефон и фотографирует двенадцать страниц.)
ГАММА: Вилли вам сказал, кто я?
ЭД: Он сказал, что вы стоите там наверху. Большая шишка.
ГАММА: Вилли прав. Я большая шишка. Но для вас я просто Аннета, датчанка, учительница английского языка, живу в Копенгагене. Мы познакомились, когда вы учились в Тюбингене. Оба оказались на начальных летних курсах по немецкой культуре. Я замужем, и вы мой тайный любовник, хотя я намного старше вас. Время от времени я приезжаю в Англию, и здесь мы занимаемся любовью. Эту квартиру уступает мне мой друг-журналист Маркус. Вы меня слушаете?
ЭД: Господи. Конечно слушаю.
ГАММА: Вам необязательно знать Маркуса в лицо. Он просто живёт в этом доме. Если у нас не получится встретиться, вы сможете оставлять документы и письма здесь, когда будете проезжать мимо на велосипеде. Маркус надёжный друг, и он проследит за тем, чтобы наша корреспонденция оставалась недоступной для посторонних. Мы это называем легендой. Вас она устраивает или вы желаете обсудить другую?
ЭД: Да вроде нормально. Пусть так.
ГАММА: Мы бы хотели вас вознаградить, Эд. Выразить нашу благодарность. Финансовым способом или в любой другой форме, как пожелаете. Может, жильё в другой стране на чёрный день? Что скажете?
ЭД: У меня всё есть, спасибо. Ага. Мне прилично платят. И накопил кое-чего. (Смущённая улыбка.) Занавески штука недешёвая. Новая ванна. Спасибо, конечно, но не надо. Считайте, что вопрос решённый. Больше не спрашивайте.
ГАММА: У вас хорошая девушка?
ЭД: А это ещё при чём?
ГАММА: Она разделяет ваши взгляды?
ЭД: В основном да.
ГАММА: Она знает, что вы с нами на связи?
ЭД: Вряд ли.
ГАММА: Она могла бы вам помогать. Быть посредником. По её мнению, где вы сейчас находитесь?
ЭД: По дороге домой. У неё, как и у меня, своя жизнь.
ГАММА: Её работа похожа на вашу?
ЭД: Нет. Точно нет. Ей это на фиг не надо.
ГАММА: И чем же она занимается?
ЭД: Слушайте, хватит уже о ней, а?
ГАММА: Хорошо. Вы не привлекли к себе внимания?
ЭД: Это как?
ГАММА: Не украли деньги у своего начальника? Не вступили, как со мной, в запретную любовную связь? (Ждёт, когда Эд оценит её шутку. Наконец до него доходит, и он выдавливает неискреннюю улыбку.) Не выясняли отношения со старшими по званию? Вас не считают недисциплинированным или, ещё хуже, подрывным элементом? Не стали объектом внутреннего расследования в результате содеянного или отказа выполнить приказ? Они не догадываются, что вы нарушаете установки? Да? Нет?
(Эд ушёл в себя. Нахмурился. Знай она его лучше, Гамме стоило бы терпеливо подождать, пока он вылезет из своей скорлупки.)
ГАММА: (игриво): Может, вас что-то смущает и вы это от меня скрываете? Мы люди толерантные, Эд. У нас давняя традиция гуманизма.
ЭД: (подумав): Я нормальный, ясно? Таких, как я, мало, вот что я вам скажу. Все сидят по своим каморкам, отгородившись забором, очкуют и ждут, когда кто-то другой что-то сделает. А я делаю. Вот так вот.


* * *

Фарфоровый стаффордширский терьер — сигнал безопасности, инструктирует она его… или мне так кажется, поскольку в ушах звенит. Если на окне нет собачки, значит, операция отменяется. Или, наоборот, можно входить? Плакат «Нет ядерным бомбам» означает, что для вас есть важная информация. Или ждите её в следующий раз? Или больше не проходите мимо? По законам спецоперации агент уходит первым. Эд и Валентина стоят лицом к лицу. Эд выглядит сбитым с толку, уставшим и пристыженным; такой вид он имел, когда мне ещё удавалось его победить в матче на износ из семи игр, после чего мы шли пить пиво. Валентина привлекает его к себе и награждает поцелуями в обе щёки, но от третьего, по русскому обычаю, воздерживается. Эд нехотя принимает эти знаки внимания. С дипломатом в руке он поднимается по железной лестнице и попадает под уличную камеру. Аэрокамера фиксирует его дальнейшие действия: отстёгивает велосипедную цепочку, кладёт дипломат в переднюю корзинку и уезжает в сторону Хокстона.

* * *

Открылись двойные двери, и в оперативную комнату возвращается Мэрион со своими копьеносцами. Двери снова закрылись. Пожалуйста, свет. Перси Прайс из своего орлиного гнезда за звуконепроницаемыми стеклянными стенами распределяет войска по предсказуемому сценарию: одна команда остаётся с Гаммой, другая на приличном расстоянии сопровождает Эда до дома. Женский голос из космоса извещает нас, что объект Гамма «успешно помечен», остаётся только догадываться чем. Наверняка так же помечен Эд со своим велосипедом. Перси вполне доволен.

Экраны, помигав, гаснут. Больше никакого осеннего озера Уиндермир. В конце длинного стола встаёт во весь рост Мэрион, похожая на часового, застывшего по стойке «смирно». Она в очках. По бокам копьеносцы в тёмных костюмах. Набрав в лёгкие воздуха, она читает вслух документ, внятно, с расстановкой: — С сожалением должны вам сообщить, что мужчина, идентифицированный как Эд в записи наблюдения, которую вы сейчас видели, является штатным сотрудником моей службы. Его полное имя — Эдвард Стэнли Шэннон, он заведующий делопроизводством категории А, с допуском «совершенно секретно и выше». Имеет диплом с отличием второго класса по вычислительной технике. Специалист первого класса по цифровым технологиям и получает годовую зарплату 32 тысячи фунтов стерлингов плюс премии за сверхурочные часы, работу в выходные и знание языков. В качестве лингвиста-германиста третьего класса он входит в особо секретный европейский объединённый отдел под эгидой Уайтхолла. С 2015-го по 2017-й служил в берлинском отделе и отвечал за общественные связи. В качестве потенциального оперативного сотрудника никогда не рассматривался. Его нынешние обязанности включают просмотр и редактирование документов высокой секретности, предназначенных для наших европейских партнёров. По факту это включает и подготовку, в соответствии с указаниями, эксклюзивных разведматериалов для Соединённых Штатов. Часть этих материалов можно интерпретировать как не отвечающие европейским интересам. Как Шэннон справедливо заметил в записи, кроме него есть ещё один специалист класса А, допущенный к копированию особо чувствительных документов. Шэннон успешно прошёл проверку благонадёжности, и один раз ему повышали категорию допуска.

Лёгкая заминка. Она украдкой облизывает губы и продолжает:

— В Берлине имел место некий инцидент, предположительно из-за употребления алкоголя вследствие разрыва отношений с немкой по её инициативе. После оказанной Шэннону психологической помощи был сделан вывод, что его ментальное и физическое здоровье полностью восстановлено. Больше не было зарегистрировано случаев нарушения дисциплины, инакомыслия или подозрительного поведения. На рабочем месте его считают одиночкой. Цитирую его непосредственного начальника: «друзей не имеет». Не женат, гетеросексуал, о партнёрше ничего не известно. Как и о его принадлежности к политическим партиям.

Она снова облизывает губы.

— Уже проводится оценка ущерба, а также проверка старых и нынешних контактов Шэннона. До получения результатов Шэннон не будет — подчёркиваю, не будет — извещён о том, что он находится под наблюдением. С учётом предпосылок и характера этого дела я уполномочена заявить, что моя служба готова к формированию совместной команды. Благодарю.

— Можно мне добавить два слова?

Я встаю, что для меня самого полная неожиданность. Дом глядит на меня как на умалишённого. Хочется верить, что я говорю уверенным и спокойным тоном.

— Я лично знаю этого человека. Эда. Мы играем в бадминтон по понедельникам вечером. В Баттерси, если быть точным. Недалеко от моего места проживания. В нашем Атлетическом клубе. А после игры обычно выпиваем по кружке пива. Разумеется, я буду рад помочь всем, чем могу.

Видимо, я резко сел, голова закружилась. Помню только слова Гая Браммела, что небольшой перерыв нам не помешает.

Глава 16

Я никогда не узнаю, сколько меня продержали в этой комнатушке (около часа, не меньше), где за неимением книжки я мог только глазеть на голую жёлтую стену, поскольку рабочий мобильник у меня отобрали. И по сей день мне невдомёк, сидел я или стоял в оперативной комнате или, может, расхаживал взад-вперёд, когда ко мне подошёл охранник и, тронув меня за плечо, сказал: «Пожалуйста, пройдёмте со мной, сэр», — не добавив куда.

Правда, я точно помню, что за дверью нас поджидал второй охранник и они вдвоём повели меня к лифту. По дороге мы обсуждали страшную жару и гадали, неужто теперь так будет каждое лето. А в голове у меня, как обвинение, крутилась фраза «друзей не имеет». Нет, я не ругал себя за то, что был другом Эда, но, кажется, других у него не было, и это увеличивало мою ответственность… вот только за что? В этих бескнопочных лифтах желудок не понимает, едешь ли ты вверх или вниз, особенно когда внутри и так всё переворачивается, и ясно одно: из одного заточения меня доставят в другое.

И вот охранник, дежуривший целый час за стеклянной дверью — его зовут Энди, и он поклонник крикета, — оборачивается ко мне со словами «Вперёд, Нат!» и заводит меня в комнату побольше, но тоже без окон, даже фейковых, зато с кольцом совершенно одинаковых мягких стульев — мы же Контора, где все равны. Он предлагает мне выбрать стул на мой вкус, а «остальные придут с минуты на минуту».

Я сажусь, обхватываю себя за плечи и задумываюсь, кто же эти остальные. Когда меня препровождали из оперативной комнаты, кажется, я видел шепчущихся в углу высоких грандов, к которым, как всегда, пытался притереться Дом Тренч, но получил твёрдый отпор от Гая Браммела: «Без тебя, Дом».

И когда вошли мои дорогие коллеги, Дома среди них, понятно, не было, что заставило меня вновь мимоходом подивиться его странной просьбе: замолвить за него словечко в связи с поездкой, которую он мне не так давно организовал. Первой в комнату вошла Гита Марсден. Она мне улыбнулась и сказала: «Снова привет, Нат», — наверное, чтобы помочь мне расслабиться, но почему вдруг «снова», как будто мы заново родились? За ней вошла хмурая Мэрион из родственной службы в сопровождении одного копьеносца, покрупнее и поугрюмее, который мне сказал, что мы незнакомы и что его зовут Энтони, после чего пожал мне руку и только чудом её не сломал.

— Я тоже люблю бадминтон, — заметил он так, словно это решало все проблемы.

На что я ответил:

— Отлично. И где же, Энтони, вы играете?

Но кажется, он меня не услышал.

Затем морщинистое лицо проницательного церковника Перси Прайса, замкнутое наглухо. И это меня изрядно встряхнуло — даже не из-за того, что он меня проигнорировал, а потому, что ему пришлось временно передать командование операцией «Звёздная пыль» своим многочисленным заместителям, чтобы прийти на это собрание. Сразу за ним, с пластиковым стаканчиком чаю, напомнившим мне тот, который нёс на подносе Эд в кафе самообслуживания, с подчёркнуто непринуждённым видом шагал Гай Браммел в компании Джо Лавендера, щуплого серого человечка из скрытного отдела внутренней безопасности. Джо нёс в руках коробку для архивного хранения документов, и, помнится, я ехидно спросил, просто для создания атмосферы, проверили ли охранники при входе её содержимое, он же в ответ смерил меня уничижительным взглядом.

Пока народ собирался, я пытался вычислить, что их всех объединяет, помимо мрачных физиономий. Подобные группы не составляются случайно. Эд, как мы теперь знаем, наш коллега, а это значит, что с точки зрения жёсткой внутрислужебной проверки его разоблачили мы, а накосячили они, нравится это кому-то или нет. А дальше должны последовать межведомственные разборки по поводу того, кому какой кусок пирога достанется. А когда с этим покончат, все поспешат убедиться в том, что система аудио- и видеонаблюдения в комнате, где мы сейчас находимся, функционировала как надо, ибо никому не нужен ещё один провал вроде последнего, как его ни оценивай.

Когда все наконец удобно расселись, два знакомых охранника приносят кофейник, кувшины с водой и бутерброды, к которым во время киносеанса никто так и не притронулся. Энди, любитель крикета, мне подмигивает. А после их ухода вплывает фантомная фигура Глории Фокстон, главного мозгоправа Конторы. Такое впечатление, будто её вытащили прямо из постели, что не исключено, а в трёх шагах за ней я вижу нашу Мойру из отдела кадров с толстым зелёным личным делом в руке — скорее всего, моим, так как она намеренно держит его обратной стороной наружу.

— Нат, случайно, никаких новостей от Флоренс? — спрашивает она с озабоченным видом, останавливаясь передо мной.

— Увы, Мойра. Не слышно и не видно, — твёрдо отвечаю я.

Уж не знаю, зачем я солгал, но кому нужны лишние хлопоты? Со второго взгляда я понимаю, что она заранее знала ответ на свой вопрос и просто проверяла мою честность. Мог бы сразу догадаться, из чего следует, что я не так уверен в себе, как обычно. Надо собраться.

— Как наше самочувствие, Нат? — спрашивает Глория Фокстон с повышенной психотерапевтической симпатией.

— Спасибо, Глория, скверно. А ваше? — весело интересуюсь я и в ответ получаю ледяную улыбку, призванную напомнить мне, что человеку в моём положении, как его ни называй, не пристало задавать психологу подобные вопросы.

— А дорогая Прю? — спрашивает она совсем задушевно.

— Прекрасно. Палит из всех орудий. Сейчас нацелилась на Большую Фарму.

Во мне поднимается волна несправедливой ярости при воспоминании о столь же мудром, сколь и болезненном высказывании Глории пять лет назад, когда я по глупости обратился к ней за бесплатным советом по поводу Стеф: «А вы не исключаете, Нат, такой вероятности, что, бросаясь на шею всем парням в классе, ваша Стефани тем самым отражает проблему отсутствующего отца?» Самое неприятное, что она, видимо, права.

Наконец все заняли свои места, давно пора. К Глории присоединились два мелких мозгоправа, Лео и Франческа, на вид им не больше шестнадцати. В целом, полукругом, чтобы всем было меня видно, расселась добрая дюжина моих chers collegues. Так получилось, что я сижу один-одинёшенек, как мальчик на картине, которого спрашивают, когда он последний раз видел своего папу… вот только их интересует не мой бедный папа, а Эд.

* * *

Гай Браммел решил закатить первый мяч (его выражение), что не лишено смысла: он по первой профессии барристер, а в престижном Сент-Олбансе у него собственная команда по крикету. За прошедшие годы он не раз завлекал меня туда поиграть.

— Итак, Нат, — начинает он, как радушный хозяин, угощающий всех портвейном и фазаном. — Если я правильно понимаю, вы хотите нам сказать, что это просто неудачное совпадение. Вы классно играли в бадминтон с парнем, который оказался членом родственной службы и заодно русским шпионом. Начнём с самого начала? Как вы с ним познакомились… что, где, когда, со всеми подробностями.

И мы начинаем с самого начала. Точнее, я. Субботний вечер в Атлетическом клубе. Я наслаждаюсь послематчевым пивом с моим оппонентом-индийцем. Входят Элис с Эдом. Эд бросает мне вызов. Наша первая схватка. Недружественные замечания Эда в адрес его начальников; Мэрион и её копьеносец выслушивают это с повышенным вниманием. Наши первые пивные посиделки за Stammtisch. Его презрительные высказывания о Брексите и Трампе как о двух составляющих общего зла.

— И вы с ним соглашались, Нат? — спрашивает Браммел вполне дружелюбно.

— В меру. Он был против Брексита, как и я. И тогда, и сейчас. Как и большинство в этой комнате, полагаю, — заявляю я решительно.

— А Трамп? — не отстаёт от меня Браммел. — По поводу Трампа вы тоже были с ним согласны?

— Господи, Гай. Вот уж кого трудно назвать хитом сезона, вы не согласны? Это же настоящее ядро для сноса зданий.

Я оглядываюсь в поисках поддержки. Не получаю её, но не сдаюсь. Мою оплошку с Мойрой как-нибудь переживу. Я тёртый калач. В таких делах хорошо натренирован сам и агентов своих учил.

— По мнению Шэннона, если Трамп с Путиным объединятся, это будет дьявольский союз, — продолжаю я как ни в чём не бывало. — Все наезжают на Европу, и ему это не нравится. У него в голове гудит германский шмель.

— Итак, он бросает вам вызов. — Гай Браммел, остановив мои разглагольствования, возвращает меня к матчу. — У всех на виду. Он, видимо, как следует постарался, чтобы на вас выйти.

— В нашем клубе я чемпион в одиночном разряде. Он услышал про меня и захотел проверить себя в деле, — с достоинством отвечаю я.

— Разыскал вас и проехал через весь Лондон на велосипеде, чтобы посмотреть на вашу игру?

— Почему нет.

— Он бросил вызов вам. Не кому-то другому. Не индийцу, с которым вы только что сыграли. Именно вам.

— Если бы индиец меня победил, Шэннон, скорее всего, бросил бы вызов ему, — отвечаю я не вполне искренне, но что-то в тоне Гая мне не понравилось.

Мэрион протягивает ему листок бумаги. Он надевает очки и не спеша изучает.

— По словам вашего администратора в Атлетическом клубе, после того как Шэннон бросил вам вызов, кроме него больше вы ни с кем не играли. Вы стали парой. Справедливое утверждение?

— Парой мы не стали. Партнёрами.

— Ладно. Партнёрами.

— У нас уровень совпадал. Он играл честно, выигрывал и проигрывал с достоинством. Такие игроки большая редкость.

— Не сомневаюсь. Вы с ним ещё и закладывали.

— Преувеличение, Гай. Просто выпивали по кружке пива после игры.

— А играли вы каждую неделю, иногда по два раза, что довольно часто даже для вас, человека, помешанного на тренировках. И вы с ним, я так понимаю, беседовали.

— Да.

— Как долго вы трепались за пивом?

— Полчаса. Может, час. По настроению.

— Шестнадцать, восемнадцать часов в сумме? Двадцать? Или я загнул?

— Может, и двадцать. Какая разница?

— Он ведь самоучка, так?

— Не совсем. Окончил среднюю школу.

— Вы ему сказали, чем занимаетесь?

— Ещё чего!

— А что вы ему сказали?

— Впарил ему, что я бизнесмен. Вернулся из-за границы, ищу вакансию.

— И он, вы считаете, вам поверил?

— Особого любопытства он не проявил и про свою работу высказался не менее туманно. Массмедиа, без подробностей.

— Для вас это обычное дело — двадцать часов обсуждать политику с партнёром по бадминтону, который вдвое моложе вас?

— Если он хорошо играет и ему есть что сказать, то почему нет?

— Я спросил, обычное ли это для вас дело, а не почему вы это делаете. Я пытаюсь установить… простой вопрос: говорили ли вы в прошлом так много о политике с каким-то другим партнёром такого же возраста?

— Бывали такие, после игры мы пропускали по кружечке.

— Но не с такой регулярностью, с какой вы играли, выпивали и разговаривали с Эдвардом Шэнноном?

— Возможно.

— У вас ведь нет сына, насколько нам известно. Хотя вы много времени проводили за границей.

— Нет.

— А на стороне?

— И на стороне.

— Джо. — Браммел разворачивается к Джо Лавендеру, звезде службы внутренней безопасности. — У вас были вопросы.

* * *

Джо Лавендеру придётся подождать. Явился шекспировский посланник в образе второго копьеносца Мэрион, и с разрешения Гая он желает задать мне вопросы, только что поступившие из его службы от команды, занимающейся расследованием. Вопросы записаны на тонкой полоске бумаги, которую он держит между пальцев своих здоровых ручищ.

— Нат, во время своих неоднократных разговоров с Эдвардом Стэнли Шэнноном, — агрессивно начинает он, — вы были в курсе того, что его мать Элиза регулярно участвует в маршах и протестах и является активисткой-правозащитницей в борьбе за мир и прочие ценности?

— Нет, не был, — огрызаюсь я, чувствуя, как во мне поднимается желчь, несмотря на мои благие намерения.

— Ваша супруга, насколько нам известно, тоже является принципиальной защитницей базовых прав человека, уж извините. Это так?

— Да. Принципиальная защитница.

— Чему, я думаю, все со мной согласятся, мы можем только поаплодировать. Тогда позвольте спросить: знаете ли вы что-то о контактах или общении между Элизой Мэри Шэннон и вашей супругой?

— Насколько мне известно, никаких контактов или общения между ними не было.

— Благодарю.

— Не за что.

Посланник покидает комнату.

* * *

Последовал раунд разномастных вопросов и ответов, кто о чём, этакая общая потасовка, которую я помню смутно, но цель её сводилась к тому, чтобы «покрепче закрутить гайки в истории Ната», как доброжелательно выразился Браммел. Затем установилась тишина, и слово наконец-то взял Джо Лавендер. Его голос не оставляет следов. Ни социального, ни регионального колорита. Нечто бесприютное, заунывное, тягучее, гундосое.

— Я хочу задержаться на моменте, когда Шэннон первый раз склеил вас в Атлетическом клубе.

— Бросил вызов, если не возражаете.

— А вы, дабы помочь ему «сохранить лицо» (ваше выражение), этот вызов приняли. Вы тогда заметили, как опытный сотрудник службы, или, может быть, сейчас вспоминаете, в баре были какие-то посторонние? Новые члены, мужчины или женщины, гости клуба? Люди, которые проявляли особый интерес к происходящему?

— Нет.

— Как мне известно, клуб является открытым заведением. Члены могут приводить гостей. Гости в присутствии члена клуба могут покупать в баре напитки. Вы со всей уверенностью заявляете, что когда Шэннон вас обхаживал…

— Бросал вызов.

— …когда Шэннон бросал вызов, никакие заинтересованные лица не прикрывали его и не наблюдали за вами? Разумеется, мы попросим клуб предоставить нам видеозапись.

— Я не заметил тогда и не вспоминаю сейчас, чтобы кто-то проявлял особый интерес к происходящему.

— Но они не стали бы это демонстрировать, будучи профессионалами, не так ли?

— В баре сидела весёлая компания, но это были знакомые мне лица. А по поводу записи можете не заморачиваться. У нас нет камеры видеонаблюдения.

У Джо от удивления округляются глаза, как у актёра на сцене.

— Как? Нет видеонаблюдения? Господи. В наше время? Это, согласитесь, странно. Серьёзное заведение, большой поток людей, денежные трансферы — и никакого видео.

— Это решение комитета.

— Вы же член комитета, не правда ли? Вы поддержали решение не устанавливать видеонаблюдение?

— Да, поддержал.

— Не потому ли, что вы, как и ваша жена, не одобряете надзорные функции государства?

— Вы не могли бы не впутывать в это мою жену? Интересно, он меня услышал? Похоже, что нет. Думает о своём.

— Почему вы его не зарегистрировали? — спрашивает он, не отрываясь от архивной коробки, лежащей у него на коленях.

— Кого не зарегистрировал?

— Эдварда Шэннона. Вашего партнёра по бадминтону, с которым вы играли раз, а иногда и два раза в неделю. Правила службы требуют информировать отдел кадров о регулярных контактах с представителями обоего пола, вне зависимости от характера деятельности. Согласно журналу Атлетического клуба вы встречались с Шэнноном регулярно не меньше четырнадцати раз. И я спрашиваю, почему вы его не зарегистрировали.

Я изображаю непринуждённую улыбку. Как положено.

Тенде тоже попыталась встать на колени. Я понял, что она хочет говорить о своем господине.

— Послушайте, Джо, за прошедшие годы я встречался, наверное, с парой сотен игроков. С некоторыми из них — по двадцать, по тридцать раз. Не думаю, что вам было бы интересно читать про них про всех в моём личном деле.