— Он стал бы презирать меня, если бы узнал.

— Даже при том, что вы работаете на британцев?

— Он презирает всякий обман.

— Значит, нам не о чем беспокоиться, не так ли? Просто напишите на листке его имя.

Он берёт из моих рук блокнот и ручку и, повернувшись ко мне спиной, начинает писать.

— И когда он родился, это вам наверняка известно, — добавляю я.

Он дописывает, вырывает из блокнота страничку, складывает её и вручает мне величественным жестом. Я разворачиваю бумажку и, бросив взгляд на имя, засовываю её в конверт с другими дарами, а блокнот забираю.

— Итак, Сергей, — говорю я потеплевшим тоном. — В ближайшие дни мы решим вопрос с вашим Барри. Позитивно и творчески, насколько это возможно. И мне не придётся сообщать в Министерство внутренних дел, что вы прекратили сотрудничество с нами. И тем самым нарушили условия вашего проживания. Всё так?

Ветровое стекло обдаёт новая завеса дождя.

— Сергей согласен, — следует ответ.

* * *

Я немного проехал и остановился под каштанами, где не так свирепствуют ветер и дождь. Сидящий рядом Сергей ушёл в себя в позе надменной отстранённости и делает вид, что разглядывает пейзаж.

— Давайте ещё немного поговорим о вашей Аннете, — предлагаю я, выбрав самый непринуждённый тон. — Или вернёмся к её изначальному имени Анастасия, под которым она вам преподавала? Расскажите о её талантах.

— Она великолепный лингвист, замечательная женщина, прекрасно образованная, а также мастер конспирации.

— Возраст?

— Я бы сказал, пятьдесят. Может, пятьдесят три. Не красавица, но с достоинством и харизмой. Это отражается на её лице. Такая могла бы верить в Бога.

Сам Сергей в Бога верит, как он признался своим дознавателям. Но его вера — закрытая тема. И как интеллектуал он не питает никаких чувств к церковникам.

— Рост?

— Я бы сказал, метр шестьдесят пять.

— Голос?

— Анастасия говорила с нами только на английском, который знает в совершенстве.

— Вы никогда не слышали, как она говорит по-русски?

— Нет, Питер. Никогда.

— Ни словечка?

— Нет.

— А по-немецки?

— Один раз она заговорила на немецком. Чтобы процитировать Гейне. Это немецкий поэт эпохи романтизма. Еврей по происхождению.

— Как вам кажется, по её выговору, откуда она, географически? Из какого региона?

Я ожидал, что он серьёзно задумается, но ответ последовал мгновенно:

— По-моему, судя по манере держаться, по её тёмным глазам и смуглому лицу, по интонациям, она из Грузии.

Будь поскучнее, настраиваю я себя. Держись как профессионал средней руки.

— Сергей?

— Да, Питер?

— Когда вы с Барри собираетесь отправиться в отпуск?

— В августе. Хотим пройти, как пилигримы, по историческим местам британской культурной и духовной свободы.

— А когда начинается новый семестр?

— Двадцать четвёртого сентября.

— Так, может, перенести отпуск на сентябрь? Скажите ему, что у вас в Лондоне важный исследовательский проект.

— Я не могу. Барри захочет поехать со мной.

Но у меня в голове уже проносятся альтернативные варианты.

— А как насчёт такого? Мы посылаем вам официальное письмо на бланке, ну, скажем, Гарвардского университета, физического факультета, с высокой оценкой вашей работы в Йорке. Вам предлагают двухмесячную летнюю стипендию исследователя в Гарварде, июль-август, с полным обеспечением и гонораром. Вы покажете это Барри. А когда закончите ваши дела в Лондоне в роли Маркуса Швейцера, вы с Барри можете вернуться к изначальному плану и прекрасно провести время, потратив щедрые доллары, которые Гарвард вам заплатил за ваши исследования. Ну как, сработает? Да или нет?

— Если письмо будет выглядеть убедительно, а гонорар — реалистично, мне кажется, Барри испытает гордость за меня, — отвечает он.

Некоторые шпионы-легковесы изображают из себя тяжеловесов. А другие являются таковыми, сами того не желая. Если воспалённая память меня не обманывает, в ту минуту Сергей перешёл в тяжёлую категорию.

* * *

Сидя в машине, мы обсуждаем как два профессионала, каким должен быть его ответ Аннете в Копенгагене: черновой вариант тайнописи с заверениями, что Сергей выполнит все инструкции Московского центра, и сопроводительное письмо, текст которого я оставляю его эротическому воображению, с одной оговоркой: и то и другое должно получить моё одобрение, прежде чем будет отправлено.

Напоследок решив — не в последнюю очередь для собственного удобства, — что Сергею будет легче работать с куратором-женщиной, я сообщаю ему, что отныне по всем рутинным вопросам он переходит под начало Дженнифер, она же Флоренс. Я привезу Дженнифер в Йорк для знакомства и обсуждения, под каким прикрытием они будут общаться: вряд ли она станет его девушкой, слишком высокая и хороша собой… ещё, того гляди, Барри обидится. Я остаюсь его покровителем, а Дженнифер будет мне обо всём докладывать. А про себя я тогда подумал: какой бы бес ни вселился в неё на бадминтонном корте, эта многообещающая операция — хорошее испытание, чтобы восстановить её боевой дух и проверить профессиональные навыки.

На заправке при подъезде к Йорку я вкладываю свои денежки в два сэндвича с яйцом и кресс-салатом и две бутылки шипучего лимонада. Джайлс наверняка бы выставил целую корзинку со снедью из «Фортнума». Закончив пикник, мы с Сергеем вытряхиваем крошки с сидений, после чего я его подбрасываю до автобусной остановки. Он делает попытку меня обнять. Вместо этого я пожимаю ему руку. Удивительно, но ещё довольно рано. Я возвращаю арендованный автомобиль и удачно ловлю скоростной поезд до Лондона, даже успеваю сводить Прю в индийский ресторанчик по соседству. Так как обсуждение конторских дел под запретом, за ужином наша беседа сворачивает на постыдные деяния Большой Фармы. Дома мы смотрим новости по Четвёртому каналу и на этой неопределённой ноте отправляемся спать, вот только сразу уснуть мне не удаётся.

Флоренс так и не ответила на запись, оставленную на автоответчике. Вердикт подкомитета Казначейства по операции «Розовый бутон», если верить загадочному мейлу от Вив, «ожидаем с минуты на минуту». Если эти предзнаменования не кажутся мне сейчас чересчур зловещими, то только по одной простой причине: я слишком возбуждён невероятной цепочкой взаимосвязей, которую раскрыл мне агент Сергей со своей Аннетой. Это мне напомнило афоризм моего наставника Брина Джордана: «Когда долго работаешь шпионом, шоу начинает повторяться».

Глава 10

Рано утром в среду, добираясь подземкой до Камден-тауна, я пытаюсь трезво оценить стоящие передо мной задачи. Как поступить с нарушением субординации со стороны Флоренс? Доложить в управление кадров и инициировать полномасштабное дисциплинарное разбирательство под председательством Мойры? Избави бог. Лучше поговорить с ней один на один за закрытыми дверями. И закончить на позитиве, наградив её перспективным делом агента Камертона.

Когда я вхожу в тёмную прихожую Гавани, меня поражает непривычная тишина. Вот стоит велосипед Ильи, но где он сам? Где остальные? Я поднимаюсь на один пролёт — ни звука. Все двери закрыты. Поднимаюсь ещё на один. Дверь в каморку Флоренс заклеена маскировочной лентой. Предупреждающий красный знак «Не входить». Дверная ручка обработана воском. Зато дверь в мой кабинет открыта настежь. На моём столе лежат две распечатки. Первая, служебная записка от Вив, извещает всех, что после надлежащего рассмотрения соответствующим подкомитетом Казначейства операция «Розовый бутон» отменена по причине непропорциональных рисков.

Вторая, служебная записка от Мойры, ставит в известность все заинтересованные отделы, что Флоренс уволилась со службы начиная с понедельника и что запущена процедура разрыва трудовых отношений в соответствии с предписаниями Главного офиса.

* * *

Сначала включи мозги, потом будешь разруливать кризис. Если верить Мойре, Флоренс подала рапорт об увольнении за четыре часа до выхода с нами на корт — возможно, это и была причина её ненормального поведения. Почему она уволилась? На первый взгляд из-за отмены операции «Розовый бутон», но не спеши с выводами. Медленно перечитав оба документа по третьему разу, я выхожу на лестничную площадку и, сложив ладони рупором, выкрикиваю:

— Ну-ка, все вышли! Сию минуту!

Мои подчинённые боязливо выползают из-за закрытых дверей. После разговора с ними я мысленно складываю кусочки головоломки — по крайней мере из того, что людям известно или чем они готовы поделиться. В понедельник утром, около одиннадцати, когда я был далеко отсюда, в мрачном Нортвуде, Флоренс известила Илью, что ей предстоит встреча с Домом Тренчем у него в офисе. По словам Ильи, вполне надёжного источника, эта перспектива вызвала у неё скорее озабоченность, чем радостное оживление.

В час пятнадцать, когда Илья наверху отвечал за коммуникацию, а остальная команда на первом этаже в кухне ела бутерброды и сидела в своих смартфонах, в дверях появилась Флоренс после свидания с Домом. Шотландка Дениз, следующая за ней в неофициальной иерархии, которая обычно подхватывала её агентов, когда Флоренс была занята или в отъезде, озадаченно сообщила мне:

— Она стояла на пороге, Нат, очень долго, и таращилась на нас так, словно мы все сумасшедшие.

— Она что-нибудь сказала?

— Ни слова, Нат. Просто смотрела.

Из кухни Флоренс поднялась к себе наверх и закрыла за собой дверь, а «через пять минут, — это уже снова Илья, — вышла с пакетом из супермаркета, куда положила шлёпанцы, фотографию покойной матери с рабочего стола, кардиган, который надевала, когда отключали отопление, и всякие девичьи штучки-дрючки из выдвижного ящика». Как Илье удалось разглядеть такую коллекцию в одну секунду, мне не очень понятно, так что делаем скидку на художественный вымысел.

Она расцеловала меня по-русски, троекратно, — Илью так и распирало, — потом ещё обняла и сказала, что это за всю команду. Я её спросил: «А что случилось, Флоренс?» — помня, что нельзя называть её Фло. И она ответила: «Ничего особенного, Илья. Просто корабль захватили крысы, и я соскочила на берег».

Вот такими, за неимением других свидетельств, были её прощальные слова. Она переговорила с Домом, написала заявление об уходе, вернулась в Гавань, собрала пожитки и примерно в 15.05 вышла на улицу уже безработная. А через несколько минут в зелёном конторском микроавтобусе приехали два молчаливых представителя службы внутренней безопасности — не крысы, захватившие корабль, а «хорьки», как все их называют, — вынесли её компьютер и стальной шкафчик, по очереди допросили всех членов моей команды, не передавала ли им Флоренс что-нибудь на хранение и не обсуждала ли с ними причины своего ухода. И, получив необходимые заверения по обоим пунктам, опечатали её кабинет.

* * *

Призвав всех вернуться к текущей работе (пустая надежда), я выхожу из здания, сворачиваю в боковую улочку и, пройдя в хорошем темпе минут десять, устраиваюсь в кафе и заказываю двойной эспрессо. Дыши размеренно. Выстраивай приоритеты. Я звоню Флоренс на мобильный… а вдруг? Мёртвый номер. А её автоответчик на домашнем телефоне в Хемпстеде огорошивает меня презрительным мужским голосом молодого аристократа: «Если вы звоните Флоренс, то она здесь больше не живёт, так что проваливайте». Я набираю номер Дома, но отвечает Вив:

— К сожалению, у него весь день встречи, Нат, одна за другой. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Боюсь, что нет, Вив, спасибо. А эти встречи, одна за другой, у него в рабочем кабинете или рассредоточены по всему городу?

Она пытается уйти от прямых ответов? Ну конечно.

— Дом не принимает звонки, Нат. — И тут она просто отключается.

* * *

— Нат, дружище. — Дом изображает предельное удивление, используя моё имя как оружие (его новая манера). — Всегда рад тебя видеть. У нас назначено? Может, завтра? Если честно, я по уши в делах.

В доказательство сказанного его рабочий стол завален бумагами, и это только подтверждает мою догадку, что он всё утро ждал моего появления. Дом, как известно нам обоим, не из тех, кто идёт на открытую конфронтацию. Его жизнь выстроена как лавирование между проблемами, которые он не в силах решить в открытую. Я опускаю щеколду на двери и сажусь в кресло для важных посетителей. А Дом остаётся сидеть за столом, погруженный в деловые бумаги.

— Ты не уйдёшь, да? — спрашивает он после затяжного молчания.

— Если ты не против, Дом.

Он берёт с подноса очередную папку и погружается в её изучение.

— Жалко «Розовый бутон», — говорю я, выдержав приличную паузу.

Он меня не слышит. Весь погружён в чтение.

— И Флоренс тоже жалко, — размышляю я вслух. — Потеряли одного из лучших специалистов по России. Можно взглянуть на отчёт? Он, случайно, не здесь?

Дом по-прежнему весь в бумагах.

— Какой отчёт? Ты о чём?

— Отчёт подкомитета Казначейства. Где сказано про непропорциональные риски. Можно мне его прочитать?

Голова если и поднялась, то едва заметно. Раскрытая папка по-прежнему значит для него гораздо больше.

— Нат, должен тебе напомнить, что как временный работник Лондонского управления ты не имеешь допуска к документам такого уровня. Ещё есть вопросы?

— Да, Дом, есть. Почему Флоренс подала в отставку? Зачем ты меня отправил в Нортвуд с этим дурацким заданием? Ты что, собирался к ней подкатить?

Голова наконец вскидывается.

— Это скорее по твоей части.

— Так почему же?

Он откидывается назад. Я жду, когда пальцы сложатся свадебной пирамидкой. Что и происходит. А теперь последует заготовленная речь.

— Нат, как ты, вероятно, догадываешься, я заранее получил решение подкомитета. Строго конфиденциально.

— Когда?

— Тебя это никоим образом не касается. Можно я продолжу?

— Пожалуйста.

— Флоренс, как нам обоим известно, трудно назвать человеком зрелым. Это главная причина, почему её придержали. Талантливая, никто не спорит, уж тем более я. Вместе с тем её презентация операции «Розовый бутон» ясно показала, что она эмоционально… я бы сказал, излишне эмоционально… заинтересована в результате, что пошло бы во вред и ей, и нам. Я надеялся, неофициальный намёк, до того как мы получим решение подкомитета, смягчит её разочарование.

— И ты отослал меня в Нортвуд, чтобы я не мешал тебе щёлкнуть её по носу. Очень продуманно.

Но Дом и ирония несовместимы, особенно когда он служит объектом.

— В общем, если говорить о её внезапном уходе из Конторы, то по большому счёту мы можем себя только поздравить, — продолжает он. — На решение подкомитета о приостановке операции «Розовый бутон» из соображений национальной безопасности она отреагировала неадекватной истерикой. Служба от неё избавилась, и слава богу. Расскажи мне про вчерашнюю встречу с Камертоном. Виртуозно проделано. Старый добрый Нат во всей красе. Как ты оцениваешь его инструкции из Москвы?

Привычка Дома быстро менять тему, дабы вывернуться из-под неприятельского огня, мне тоже хорошо знакома. Хотя в данном случае он сыграл мне на руку. Я не считаю себя хитрецом, но благодаря ему мои ставки растут. Единственный человек, который может когда-нибудь мне рассказать, что произошло между ним и Флоренс, — это сама Флоренс, вот только она недоступна. Значит, двигайся в нужном направлении.

— Как я оцениваю его инструкции? Об этом лучше спросить у Русского отдела, — подыгрываю я ему с такой же непринуждённостью.

— То есть?

Я продолжаю легко, но твёрдо. Старый русский жук подливает холодной воды в костерок неопытного коллеги.

— Дом, ты, кажется, забыл. Камертон — спящий агент. Он был к нам заброшен на перспективу. И ровно год провёл в спячке. Пришло время Московскому центру его разбудить, отряхнуть с него пыль, дать ему холостой пробег и убедиться, что он всё ещё под рукой. А когда подтвердит, снова уснёт в своём Йорке.

Дом, похоже, собирается со мной поспорить, но потом передумывает.

— И какова же, по-твоему, должна быть наша тактика? Если принять твою точку зрения, что я пока не готов сделать, — реагирует он несколько раздражённо.

— Ждать и наблюдать.

— А пока мы ждём и наблюдаем, должны ли мы поставить об этом в известность Русский отдел?

— Если ты хочешь, чтобы они прибрали дело к своим рукам и отретушировали его так, чтобы Лондонское управление осталось ни при чём, то сейчас самое время.

Он надувает губы и отворачивается, словно для того, чтобы посоветоваться с вышестоящим начальством.

— Ну что ж, Нат, — в его голосе звучит насмешка, — будем ждать и наблюдать, как ты предлагаешь. Держи меня в курсе будущих событий, какими бы тривиальными они ни казались. И спасибо, что заглянул, — добавляет он и снова погружается в бумаги.

— Однако, — говорю я, оставаясь в кресле.

— Однако что?

— Инструкции Камертону содержат подтекст, намекающий на то, что стандартным холостым пробегом дело может не ограничиться.

— Минуту назад ты утверждал обратное.

— Суть в том, что там содержится элемент секретности, к которой ты не имеешь допуска.

— Глупости. Какой ещё элемент?

— Сейчас не лучшее время, чтобы добавлять твоё имя в список посвящённых. Может вызвать ненужные вопросы у Русского отдела. Тебе это не надо, да и мне тоже.

— Почему мне это не надо?

— Если интуиция меня не подводит, перед нами может открыться, хотя это ещё требует подтверждения, золотая возможность для Гавани и Лондонского управления разработать операцию, у которой будет два автора, ты и я. И никакой подкомитет Казначейства не сумеет её завернуть. Ты готов меня выслушать или мне прийти в более удобное время?

Он со вздохом откладывает бумаги в сторону.

— Может, ты знаком, в общих чертах, с делом моего бывшего агента Дятла? Или тебя тогда ещё не было на свете? — спрашиваю я.

— Разумеется, знаком. Кто ж его не читал! Триест. Резидент, бывший агент КГБ, старый волк, консульское прикрытие. Помнится, ты его завербовал, играя с ним в бадминтон. Позже он принялся за старое и вернулся к оппозиции… если вообще из неё выходил. К твоим большим достижениям я бы не стал его причислять. И почему мы вдруг заговорили о Дятле?

Для зелёного выскочки Дом неплохо проделал домашнюю работу.

— Дятел был нашим надёжным и ценным источником всю дорогу, кроме последнего года, — сообщаю я ему.

— Если ты так считаешь. Есть и другие точки зрения. А по существу?

— Я бы хотел обсудить с ним инструкции, которые Московский центр прислал Камертону.

— С кем?

— С Дятлом. Услышать его мнение. Взгляд изнутри.

— Ты с ума сошёл.

— Возможно.

— Ты потерял голову с последними остатками мозгов. Дятел официально признан токсичным. Это значит, что никто в Конторе не может к нему подойти на пушечный выстрел без личного, в письменном виде, разрешения главы Русского отдела, который как раз сейчас затворничает в Вашингтоне, округ Колумбия. Дятел — абсолютно ненадёжный, двуличный, внедрённый русский преступник.

— То есть твой ответ «нет»?

— Не просто «нет», а только через мой труп. Ныне и присно и во веки веков. Я сию минуту составляю письменный запрет, а копию отсылаю в дисциплинарный комитет.

— А тем временем, с твоего разрешения, я бы хотел недельку поиграть в гольф.

— Мать твою так, ты же не играешь в гольф.

— А если Дятел пожелает со мной встретиться и выяснится, что его взгляд на московские инструкции Камертону представляет интерес, может, ты задним числом решишь, что отдал мне такой приказ. И советую тебе дважды подумать, прежде чем отправлять в дисциплинарный комитет это грубое письмо.

Я уже подошёл к дверям, когда он меня окликает, и я оборачиваюсь.

— Нат?

— Да?

— И что, по-твоему, ты сможешь из него вытянуть?

— Надеюсь, ничего сверх того, что мне уже известно.

— Тогда зачем ехать?

— Затем, что никто не обращается к Директорату по оперативным вопросам по велению интуиции, Дом. Они там любят надёжные разведданные, подтверждённые хотя бы дважды, а лучше трижды. Это, если ты не знал, называется «доказательной базой». То есть их не сильно впечатлят своекорыстные рассуждения бывшего полевого агента, застрявшего в камденской глуши, или толком не проверенного главы Лондонского управления.

— Ты ненормальный, — бросает мне напоследок Дом и утыкается в бумаги.

* * *

Я снова в Гавани. Переступив порог и обозрев унылые физиономии сотрудников, я сажусь за стол и начинаю набрасывать письмо своему бывшему агенту Дятлу, он же Аркадий. Пишу как секретарь несуществующего клуба бадминтонистов в Брайтоне. Я приглашаю его привезти смешанную команду игроков в наш чудесный приморский городок. Предлагаю даты, время и обещаю бесплатное проживание. Открытое употребление кодовых слов старо, как Библия, и держится на взаимопонимании между отправителем и получателем. У нас с Аркадием оно основывалось не на каком-то шифре, а на простом принципе: любое утверждение следует воспринимать в обратном смысле. То есть это не я его приглашаю, а жду от него приглашения. На те самые даты, когда он приглашён в несуществующий клуб. Моё радушное гостеприимство читалось как почтительный вопрос, готов ли он меня принять и где именно. А точные временные рамки означали, что меня, в принципе, устроит любое время.

В абзаце максимально близком к реальности, насколько это позволяет прикрытие, я напоминал ему о дружеских отношениях, давно связывавших наши клубы на фоне растущей напряжённости в мире, и подписался: миссис Никола Холлидей. Все эти годы Аркадий знал меня как Ника, притом что моё настоящее имя сверкало на официальной странице консульских представителей в Триесте. Миссис Холлидей не дала своего домашнего адреса. Аркадий знал, куда ей написать, было бы желание.

Закончив, я откинулся на спинку стула и приготовился к долгому ожиданию — этот парень никогда не принимал поспешных решений.

* * *

Если затея с Аркадием вызывала у меня некоторое беспокойство, то сражения на корте с Эдом и политические обзоры за Stammtisch всё больше радовали моё сердце, притом что Эд — неохотно в этом признаюсь — укладывал меня на обе лопатки.

Всё произошло словно по мановению волшебной палочки. Он заиграл быстрее, свободнее и веселее, и разница в возрасте стала бросаться в глаза. После двух игр я объективно оценил его прогресс и похвалил себя за внесённый вклад. В других обстоятельствах я бы, наверное, выставил против него кого-то помоложе, но когда я ему предложил такой вариант, он настолько оскорбился, что я тут же сдал назад.

С более важными вопросами всё обстояло не так хорошо. Каждое утро я проверял разные конспиративные адреса в ожидании ответа от Аркадия. Ничего. Но Аркадий, по крайней мере, не был моей личной проблемой, в отличие от Флоренс. Илья и Дениз были с ней в хороших отношениях, но, сколько бы я на них ни нажимал, выяснялось, что они знают о её делах и местонахождении не больше остальных членов команды. Если Мойре и было известно, как с ней связаться, то со мной она уж точно этой информацией не поделилась бы. Всякий раз, когда я пытался себе представить, как не кто-нибудь, а Флоренс могла бросить своих любимых агентов на произвол судьбы, я заходил в тупик. Пытался реконструировать её историческую встречу с Домом Тренчем — и заходил в тупик снова.

После изрядного самокопания я решил проверить удачу на Эде. Маловероятно, конечно. Из моей наскоро придуманной легенды следовало, что мы с Флоренс раз в жизни случайно увиделись в офисе моего приятеля, после чего один раз вчетвером сыграли в бадминтон. А дальше всё держалось на моём интуитивном ощущении, что эти двое с первой встречи положили глаз друг на друга. Но поскольку я теперь знал, в каком эмоциональном состоянии Флоренс тогда пришла в Атлетический клуб, мне трудно было себе представить, что она могла в тот вечер на кого-то положить глаз.

И вот мы с ним сидим за Stammtisch. Мы уже распили по одной кружке, и Эд принёс вторую порцию. А перед тем он меня разделал на корте 4:1, к собственному удовлетворению, чего не скажешь обо мне.

— Ну и как китайцы? — спрашиваю я, улучив подходящий момент.

— Какие китайцы? — переспрашивает он, как всегда погруженный в свои мысли.

— Ресторан «Золотая луна» неподалёку отсюда! Где мы должны были поужинать все вместе, но я в последнюю минуту сорвался спасать сделку, помните?

— Ну да. Отлично. Лоре утка понравилась. Она такой никогда не ела. Официанты её баловали как могли.

— А вторая девушка. Как её звали? Флоренс? Хорошо пообщались?

— Флоренс, ага. Вполне.

Он так меня затыкает или это его обычная грубоватая манера? Как бы то ни было, я делаю следующий заход:

— У вас, случайно, нет её номера телефона? Мне позвонил приятель, у которого она временно работала. Она так ему понравилась, что он хочет ей предложить постоянное место, вот только агентство по трудоустройству на его запросы не отвечает.

Эд задумывается. Морщит лоб. То ли ищет подходящий ответ, то ли делает вид.

— Обычное дело, — соглашается он со мной. — Эти поганцы держали бы её на длинном поводке до конца жизни, если бы могли. Ага. Боюсь, не могу вам ничем помочь.

После чего следует обличительная речь в адрес действующего министра иностранных дел:

— Этот нарцисс, эта итонская элитарная сволочь, ни во что по-настоящему не верит, кроме собственного возвышения… — И дальше, без остановки, всё в том же духе.

* * *

Если в период затянувшегося ожидания меня хоть что-то утешало (не считая вечернего бадминтона по понедельникам), то это Сергей, он же Камертон. Нежданно-негаданно он превратился в нашего чудо-агента. На следующий день после окончания семестра Маркус Швейцер, швейцарский журналист-фрилансер, поселился в первом из трёх районов Северного Лондона. Цель его, тотчас одобренная Москвой, заключалась в том, чтобы внимательно изучить эти районы и доложить по инстанции. За неимением Флоренс я назначил его нянькой шотландку Дениз, получившую государственное образование и с детства помешанную на России. Сергей сразу к ней привязался, как к новообретённой родной сестре. Дабы облегчить ей задачу, я разрешил другим членам команды её подменять. Их прикрытие — не проблема. Пусть себя называют начинающими журналистами, или безработными актёрами, или вообще никак. Даже если московская резидентура в Лондоне поставит на уши всю свою кавалерию и средства наблюдения, они останутся с пустыми руками. Бесконечные требования Москвы по уточнению локаций достали бы самого прилежного спящего агента, но Сергей их выполняет, а Дениз и Илья всегда готовы прийти ему на помощь. Затребованные фотографии он делает исключительно со своего мобильного телефона. Ни одна топографическая деталь не ускользает от внимания Аннеты-Анастасии. Когда поступает очередной запрос из Московского центра, Сергей набрасывает ответ на английском и присылает мне на одобрение. Затем он переводит текст на русский, который я незаметно проверяю, прежде чем он его зашифрует, пользуясь одноразовым блокнотом из своей коллекции. Таким образом, Сергей номинально несёт ответственность за собственные ошибки, а его последующая язвительная переписка с Москвой выглядит вполне естественно. Наш отдел фальсификации документов предоставил великолепное приглашение от физического факультета Гарвардского университета. На Барри, дружка Сергея, оно произвело должное впечатление. Благодаря стараниям Брина Джордана в Вашингтоне гарвардский профессор физики ответит на любые вопросы, к месту и не очень, если таковые поступят от Барри или кого-то другого. Я шлю Брину персональную благодарность за его усилия, но моё послание остаётся без ответа.

И ожидание продолжается.

Жду, когда Московский центр прекратит валять дурака и определится уже с районом Лондона. Жду, когда Флоренс выйдет из укрытия и расскажет мне, что заставило её бросить карьеру и своих агентов. Жду, когда Аркадий наконец определится. Или не определится.

И вдруг все разом зашевелились. Аркадий подал голос… без энтузиазма, но всё-таки. Написал он не в Лондон, а на свой излюбленный почтовый адрес в Берне: на простом конверте, направленном Н. Холлидей, наклеена чешская марка, шрифт печатный, а внутри открытка с видом чешского спа-курорта в Карловых Варах и брошюрка на русском языке из отеля в десяти километрах от города. А в брошюрке бланк для заполнения: даты пребывания, тип номера, предполагаемое время заезда, аллергические реакции. Проставленные в квадратах крестики дают понять, что меня ждут в 22.00 в ближайший понедельник. С учётом нашей некогда тёплой дружбы трудно себе представить более нерадушный ответ, но лучше такой, чем никакой.

Используя свой паспорт на имя Николаса Джорджа Холлидея — вообще-то я должен был его сдать по возвращении в Англию, но у меня не потребовали, — я покупаю электронный авиабилет до Праги и расплачиваюсь персональной карточкой. Затем посылаю мейл Эду, мол, наша запланированная игра отменяется, увы. Ответ короткий: «Трус».

В пятницу днём я получаю эсэмэску от Флоренс на личный телефон: «Можем поговорить, если хотите», и далее следует неизвестный мне номер для связи. Я его набираю по предоплатному тарифу и, к своему неожиданному облегчению, натыкаюсь на автоответчик. Я оставляю запись, дескать, позвоню ей через несколько дней, и самому себе кажусь каким-то незнакомцем.

В шесть вечера я делаю общую рассылку для Гавани (копия в отдел кадров): ухожу в отпуск на неделю, с 29 июня по 2 июля. За поиском семейных обстоятельств далеко ходить не нужно: моя дочь Стеф после затяжной тишины в эфире объявила, что она до нас снизойдёт в воскресенье на ланч вместе с «другом-вегетарианцем». В жизни порой наступает минута для осторожного примирения сторон. На мой взгляд, это ещё не она, но я понимаю, что долг есть долг.

* * *

Собираясь в Карловы Вары, я внимательно проверяю вещи — нет ли на них меток из прачечной или других знаков, несовместимых с образом Ника Холлидея. Прю, закончив долгий телефонный разговор со Стеф, поднимается наверх, чтобы помочь мне упаковаться и заодно поделиться услышанным. Но её неожиданный вопрос как-то не располагает к гармонии.

— Ты уверен, что надо тащить в Прагу всё снаряжение для бадминтона?

— Это любимая игра чешских шпионов, — отвечаю я. — Друг-вегетарианец — мальчик или девочка?

— Мальчик.

— Мы с ним уже знакомы или будем знакомиться?

Из многочисленных бойфрендов Стеф я только с двумя сумел найти общий язык. И оба оказались геями.

— Это Джуно, если помнишь такое имя. Они к нам проездом в Панаму. Джуно — уменьшительное от Джунаид, как она мне объяснила, что означает «боец». Уж не знаю, делает ли его это более привлекательным в твоих глазах.

— Поглядим.

— Они вылетают из Лутона в три часа утра. Так что ночевать у нас не будут, можешь расслабиться.

Да уж. Новый бойфренд в спальне дочери и запашок дури из-под двери плохо монтируются с моим представлением о семейной идиллии, особенно когда я собираюсь в дорогу.

— Кого, чёрт возьми, интересует Панама? — теперь уже я спрашиваю раздражённым тоном.

— Например, Стеф. Ещё как интересует.

Не разобрав подтекста, я резко разворачиваюсь к жене:

— Что ты хочешь сказать? Она собирается там остаться? На губах Прю заиграла улыбка:

— Знаешь, что она мне сказала?

— Пока нет.

— Мы можем вместе приготовить к ланчу киш. Я и Стеф. Джуно любит спаржу. И не пьёт. Он мусульманин, и при нём мы не должны говорить об исламе.

— Лучше не придумаешь.

— Мы со Стеф лет пять не готовили вместе. Если помнишь, она считала, что на кухне должны работать мужчины. А мы — нет.

Проникшись духом предстоящего события, я отправляюсь в супермаркет, где покупаю несолёное масло и хлеб из пресного теста — две знаковые составляющие гастрономических предпочтений Стеф, а себе, человеку грубому и невоспитанному, бутылку ледяного шампанского, которое гостю пить нельзя. А если ему нельзя пить, то и Стеф, вероятно, не будет — не удивлюсь, если она скоро обратится в ислам.

Вернувшись домой, я застаю эту парочку в прихожей. А дальше одновременно происходят две вещи. Вежливый, хорошо одетый молодой индиец делает шаг вперёд и забирает у меня пакет с продуктами. А Стеф обвивает мою шею и вжимается лицом мне в плечо, потом отстраняется и говорит:

— Это мой папка! Джуно, правда, он классный? Вежливый индиец снова делает шаг вперёд, на этот раз чтобы официально пожать мне руку. У дочери на безымянном пальце я замечаю весьма красноречивого вида кольцо, но, зная Стеф, понимаю, что лучше помалкивать, пока она сама всё не расскажет.

Женщины уходят на кухню готовить пирог. Я открываю шампанское и вручаю каждой наполненный бокал, после чего возвращаюсь в гостиную и предлагаю бокал Джуно, так как не всегда принимаю на веру слова Стеф о её ухажёрах. Он берёт бокал без возражений и дожидается, когда его пригласят сесть. Я ступил на незнакомую территорию. Он извиняется за то, что их неожиданный визит нас наверняка удивил. Со Стеф, говорю я, мы уже давно ничему не удивляемся. Это его успокаивает. Я спрашиваю, почему Панама. Ответ: он студент-зоолог, и Смитсоновский институт предложил ему провести полевые исследования больших летучих мышей на Барро-Колорадо, одном из островов Панамского канала, а Стеф едет с ним.

— Только если на мне нет никаких паразитов, папа, — подаёт голос Стеф, выглядывая в фартуке из кухни. — Меня будут окуривать, мне ни на кого нельзя дышать, я даже не смогу, блин, ходить в своих новеньких туфельках, да, Джуно?

— В туфлях можно, только сверху надо надевать бахилы, — объясняет мне Джуно. — И никого там не окуривают. Это всё твои фантазии, Стеф.

— И, выходя на берег, надо проверять, нет ли там крокодилов. Но Джуно будет брать меня на руки, правда?

— И лишать крокодилов плотного обеда? Ну нет. Мы же едем, чтобы сохранять живую природу.

Стеф, громко расхохотавшись, закрывает дверь.

За ланчем она всем демонстрирует своё обручальное кольцо, но делает это, в сущности, для меня, поскольку матери уже всё выболтала на кухне. Джуно признаётся, что они ждут, когда Стеф окончит университет, а с этим дело затягивается, так как она переключилась на медицину. Нам она об этом ничего не сообщала, но мы с Прю научились спокойно реагировать даже на такие судьбоносные откровения.

Оказывается, Джуно хотел официально попросить у меня её руки, но Стеф твёрдо заявляет, что её рука никому, кроме неё самой, не принадлежит. Он всё равно обращается ко мне через стол за согласием, на что я отвечаю: это ваше решение, и вы можете располагать временем по своему усмотрению. Он обещает так и сделать. Они хотят детей — шестерых, вставляет Стеф, — но это в будущем, а пока Джуно хотел бы познакомить нас со своими родителями. Они оба учителя в Мумбай и планируют посетить Англию на Рождество. Далее он интересуется моей профессией. Стеф толком не смогла объяснить, а родителям наверняка будет интересно. Это государственная или социальная служба? Стеф не могла сказать точно.

Подперев одной рукой подбородок, а другой держа за руку Джуно, дочь ждёт моего ответа. Я не ожидал, что она сохранит наш разговор на альпийском подъёмнике в тайне, и не считал себя вправе от неё этого требовать. Но, как выясняется, сохранила.

— Государственная, какая же ещё, — отвечаю я со смехом. — С иностранным уклоном. Я торговый представитель её величества в скромном дипломатическом статусе. Больше, пожалуй, мне нечего добавить.

— То есть торговый советник? — уточняет Джуно. — Я могу им сказать, что вы британский торговый советник?

— Разумеется, — заверяю я его. — Торговый советник, вернувшийся в родные пенаты и живущий на подножном корму.

Тут в разговор встревает Прю:

— Дорогой, не говори глупости. — И, обращаясь к гостю: — Нат всегда скромничает.

— Джуно, — это уже Стеф. — Он преданно служит короне, и служит классно. Да, папочка?

После их ухода мы с Прю делимся впечатлениями. Всё это немного похоже на сказку, но если завтра молодые разбегутся, наша Стеф, возможно, снова станет прежней. Мы принимаем душ и ложимся раньше обычного, потому что хотим ещё заняться любовью, а на рассвете у меня самолёт.

— И кого ты там припрятал в Праге? — ехидно спрашивает меня Прю на пороге спальни.

Я ей говорил, что лечу на конференцию в Прагу, а не в Карловы Вары прогуляться по лесу с Аркадием.

* * *

Если я до сих пор умалчивал о кое-какой информации, полученной во время бесконечного ожидания, то только потому, что поначалу не придал ей значения. В пятницу под вечер, когда наша Гавань уже готовилась к предстоящим выходным, отдел внутренних расследований, обычно пребывающий в летаргическом сне, поделился своими находками по трём северным районам Лондона из списка Сергея. Помимо бесполезных наблюдений, связанных с водными артериями, церквями, линиями электропередачи, объектами исторического значения и архитектурными памятниками, они указали в сноске, что «все три названных района» соединены между собой велосипедной дорожкой от Хокстона до Центрального Лондона. Для удобства они приложили крупномасштабную карту, где пометили эту дорожку розовым цветом. В данную минуту она как раз лежит передо мной.

Глава 11

Не много было написано — и, надеюсь, никогда не будет много — об агентах, которые все лучшие годы своей жизни шпионят на нас, получая взамен зарплату, премии и щедрую пенсию, после чего без лишнего шума, не засветившись и не став перебежчиками, мирно доживают в стране, которую они добросовестно предавали, или в другом столь же приятном мирке.

Вот таким человеком был Дятел, известный также как Аркадий, некогда глава резидентуры Московского центра в Триесте, мой бывший противник на бадминтонном корте и по совместительству британский агент. Его добровольному переходу на сторону либеральной демократии предшествовала бурная жизнь порядочного, в сущности, человека (лично моя точка зрения, отнюдь не общепринятая), с самого рождения раскрученного на карусели современной России.

Незаконнорождённый сын тбилисской проститутки еврейских кровей и грузинского православного священника, он был тайно воспитан в христианской вере. Но потом своими школьными успехами обратил на себя внимание идеологически правильных учителей, отрастил вторую голову и обратился в новую веру — марксизм-ленинизм.

В шестнадцать лет им заинтересовался КГБ, он прошёл подготовку тайного агента и был внедрён в среду христианских контрреволюционных элементов в Северной Осетии. Как бывший верующий (а может, и не бывший) он идеально подходил для поставленной задачи. Многие из тех, кого он выдал, были расстреляны.

За хорошую работу он получил низший офицерский чин госбезопасности и быстро завоевал репутацию исполнительного человека, думающего об «общей справедливости». Это не мешало ему посещать вечернюю школу, где преподавали высшую марксистскую диалектику, и изучать иностранные языки, что в результате позволило ему заняться разведдеятельностью за рубежом.

Он выполнял различные миссии, в том числе «с применением особых мер» — то есть ликвидировал кого надо. Пока он себя не запятнал окончательно, его отозвали в Москву и обучили более тонкому искусству фейковой дипломатии. В качестве полевого агента под дипломатическим прикрытием он послужил в резидентурах Брюсселя, Берлина и Чикаго, поучаствовал в разведоперациях и контрнаблюдении, работал с агентами, которых никогда в глаза не видел, загружал и очищал шпионские тайники, а заодно продолжал «нейтрализовывать» реальных или выдуманных врагов советского государства.

Правда, никакой патриотический запал не помешал ему по зрелом размышлении сделать переоценку пройденного пути — от матери-еврейки и не совсем искреннего отречения от христианской веры к безоговорочному принятию марксизма-ленинизма. Но после падения Берлинской стены его мечты о золотом веке либеральной демократии в русском стиле, народном капитализме и всеобщем процветании снова возродились из пепла.

И какую же теперь роль играет Аркадий в сильно затянувшемся возрождении родины-матери? Он остаётся её верным сторонником и защитником. Он охраняет её от саботажников и мародёров, как иностранных, так и местного разлива. Он отдаёт себе отчёт в изменчивости истории. За всё надо бороться. Что КГБ больше нет, это даже хорошо. Новая идейная шпионская служба защитит российский народ, а не только его вождей.

Окончательному разочарованию Аркадия способствует бывший товарищ по оружию Владимир Путин, который подавляет стремление Чечни к независимости и ссорится с его родной Грузией. Путин, в прошлом третьестепенный шпион, превратился в автократа, воспринимающего жизнь в понятиях конспирации. По мнению Аркадия, благодаря Путину и его банде закоренелых сталинистов Россия, вместо того чтобы идти к светлому будущему, скатывается назад в тёмное, зашоренное прошлое.

— Вы человек Лондона? — лает он мне в ухо по-английски.

Мы, два дипломата — формально консулы, — российский и британский, отдыхаем на ежегодной новогодней вечеринке в ведущем спортклубе Триеста, где за три месяца мы с ним пять раз сыграли в бадминтон. На дворе зима 2008 года. После августовских событий Москва приставила Грузии пистолет к виску. Оркестр с жаром играет хиты шестидесятых. Ни у какого соглядатая или скрытого микрофона шансов нет. Шофёр и телохранитель Аркадия, который всегда внимательно следил с балкона за нашей игрой на корте и даже сопровождал нас в раздевалку, сегодня кружится с новой подружкой на другой стороне танцпола.

Вроде бы я ему ответил: «Да, я человек Лондона», — но из-за шума-гама сам себя не услышал. Во время нашей третьей игры я спонтанно забросил ему удочку и с тех пор ждал этого момента. Оказывается, ждал не только я.

— Передайте Лондону, что он согласен.

Он? То есть тот, кем он должен стать.

— Работать он будет только с вами, — продолжает Аркадий на английском. — А ровно через четыре недели, в обычное время, с яростным напором, он сыграет с вами на корте одиночку. Официально пригласит вас по телефону. Передайте Лондону, что нужны две одинаковых ракетки с полой рукояткой. Чтобы в подходящий момент ими обменяться в раздевалке. Устройте это для него.

— А что он желает взамен? — спрашиваю я.

— Свободы для его граждан. Всех граждан. Он не материалист. Скорее идеалист.

Сомневаюсь, что когда-либо ещё вербовка агента проходила так гладко. Но после двух лет работы на нас в Триесте мы Аркадия потеряли — его отозвал Московский центр, он у них был номером два по Северной Европе. Он отказывался выходить на контакт, пока был в Москве. Когда его отправили в Белград на пост атташе по культуре, моё начальство не захотело, чтобы я засветился где-то рядом с ним, поэтому меня определили консулом по внешней торговле в Будапеште, откуда я им и руководил.

А в последние годы службы наши аналитики стали замечать в его отчётах признаки сначала преувеличений, затем и откровенных фальсификаций. Они это восприняли гораздо серьёзнее, чем я. Для меня это было всего лишь обычным свидетельством того, что агент стареет и устаёт, понемногу сдают нервы, но он не желает обрубать концы. И только после того, как хозяева Аркадия с обеих сторон — Московский центр с размахом, а мы куда скромнее — произнесли тосты в его честь и увешали медалями за бескорыстное служение как одним, так и другим идеалам, мы узнали из независимых источников, что по мере приближения конца обеих карьер он старательно закладывал основание для третьей: отрезал себе жирные куски от родного криминального пирога, да такие, каких ни его российские, ни британские работодатели не могли себе даже вообразить.

* * *

Автобус, везущий меня из Праги, ныряет в темноту. Чёрные холмы по обе стороны дороги вырастают на глазах на фоне вечернего неба. Высоты я не боюсь, а вот погружения недолюбливаю и сейчас спрашиваю себя, что я здесь делаю и как я себя уговорил отправиться в это безумное путешествие, на которое десять лет назад и сам бы добровольно не отважился, и сотруднику вдвое моложе такого не пожелал бы. В уже далёком прошлом, когда мы проходили тренировочные курсы для полевых агентов, вечером после долгого дня, попивая виски, мы обсуждали фактор страха: как взвешивать риски, чтобы его минимизировать. Только тогда вместо слова «страх» мы говорили «смелость».

В окна ударяет свет. Мы выехали на главную автостраду Карловых Вар, бывшего Карлсбада, любимого курорта русской номенклатуры со времён Петра Первого, который нынче превратился в её полноценный филиал. Сверкающие отели, купальни, казино и ювелирные магазины с глянцевыми витринами чинно проплывают мимо. А между ними течёт река с солидным пешеходным мостом. Двадцать лет назад, когда я приезжал сюда для встречи с чеченским агентом, проводившим здесь заслуженный отдых с любовницей, город ещё только избавлялся от тоскливой серости советского коммунизма. Самой большой гостиницей была «Москва», а настоящую роскошь могли предоставить только уединённые бывшие дома отдыха, где ещё не так давно важные партийные работники со своими нимфами уединялись подальше от пролетарских глаз.

21.10. Конечная остановка. Я неспешно выхожу из автобуса. Не дай бог иметь вид человека, не знающего, куда идти. Или медлящего с какой-то скрытой целью. Я — турист. Простой пешеход, проще не бывает. Я с интересом озираю окрестности, как полагается. Через плечо перекинута дорожная сумка, из которой торчит рукоять бадминтонной ракетки. Я такой среднеобеспеченный английский зевака глуповатого вида, вот только на шее у меня не висит путеводитель в пластиковом пакетике. Я с восхищением останавливаюсь перед афишей местного кинофестиваля. Может, купить билет? Другая возвещает о лечебных чудесах знаменитых купален. Но почему-то я не вижу афиши, которая бы сообщала, что этот городок — излюбленный водопой элиты российской организованной преступности.

Передо мной всё время притормаживает какая-то пара. Женщина за мной тащит объёмистый ковёр. Я прошёл по одной стороне улицы, и теперь пора по пешеходному мосту перейти на противоположную. Я изображаю иностранца, который никак не может решить, купить ли жене золотые часики от Картье, или платье от Диора, или бриллиантовое ожерелье, или мебельный гарнитур в имперском русском стиле за пятьдесят тысяч долларов.

и вот передо мной открывается сияющий «Гранд-Отель» с казино, бывшая гостиница «Москва». Подсвеченные флаги разных стран колышет вечерний бриз. Я не скрываю своего восхищения перед медными ступеньками, на которых выгравированы имена знаменитых гостей прошлого и настоящего. Здесь останавливался Гёте! И Стинг тоже! Пожалуй, мне пора ловить такси. Только успеваю об этом подумать, как машина останавливается в пяти метрах от меня.

Из неё выбирается немецкое семейство. Как и подобает, чемоданы из шотландки. Два новёхоньких детских велосипеда. Шофёр мне кивает. Я сажусь рядом и бросаю дорожную сумку на заднее сиденье. По-русски говорите? Недовольно морщится. Нет. По-английски? По-немецки? Улыбается, отрицательно качая головой. А я не говорю по-чешски. По петляющим неосвещённым дорогам мы поднимаемся по лесистым холмам, потом уходим круто под гору. Справа открывается озеро. На нас по встречной полосе мчится автомобиль с включёнными дальними фарами. Но мой водитель твёрдо держится своего курса, и нарушитель уступает ему дорогу.

— Россия, — шипит водитель по-русски, — богатая. А чехи нет. Да! — Тут он бьёт по тормозам и съезжает, как мне поначалу кажется, в карман. Но нас ослепляет перекрёстный свет прожекторов.

Водитель опускает стекло и что-то кричит. Подходит блондин двадцати с чем-то лет, на щеке у него шрам, похожий на морскую звезду. Он просовывает голову в окно, утыкается взглядом в мою сумку с логотипом British Airways, а затем в меня.

— Ваше имя, сэр? — спрашивает он на английском.

— Холлидей. Ник Холлидей.

— Ваша фирма?

— «Холлидей и компания».

— Цель вашего приезда в Карловы Вары?

— Поиграть с другом в бадминтон.

Он отдаёт водителю приказ по-чешски. Через двадцать метров мы обгоняем старуху в головном платке, толкающую тележку. Мы подъезжаем к подобию ранчо с мраморными ионическими колоннами, золотой ковровой дорожкой на крыльце и натянутыми перильцами из багряного шёлка. На нижней ступеньке стоят двое мужчин в костюмах. Я расплачиваюсь с шофёром, забираю свою дорожную сумку и под ничего не выражающими взглядами мужчин поднимаюсь по золотой ковровой дорожке в холл, где меня встречают запахи людского пота, солярки, табака и женских духов, так что русскому человеку сразу становится понятно: он дома.

Я стою под канделябром, пока сидящая за конторкой бесстрастная девушка в чёрном костюме изучает мой паспорт. Через стеклянную перегородку виден прокуренный бар с табличкой «Всё занято», там старик в казахской шляпе что-то проповедует благоговейно внимающей восточной пастве, состоящей исключительно из мужчин. Между тем девушка бросает взор куда-то мимо меня. За моей спиной стоит блондин со шрамом. Видимо, поднялся следом по золотой ковровой дорожке. Она передаёт ему мой паспорт, он сличает моё лицо с фотографией и со словами «Мистер Холлидей, пожалуйста, следуйте за мной» ведёт меня в просторный кабинет, украшенный фреской с обнажёнными девицами. А ещё здесь застеклённые двери с видом на озеро, три компьютера, за которыми никто не сидит, два туалетных столика с зеркалами, груда картонных коробок, перевязанных розовой бечёвкой, и два крепких парня в джинсах, теннисных туфлях и с золотыми цепями на груди.

— Это обычная формальность, мистер Холлидей, — говорит мне сопровождающий, пока парни приближаются. — У нас был печальный опыт. Вы уж извините.

У нас — это у Аркадия или у азербайджанской мафии? Если верить досье нашего Главного офиса, с которым я заранее ознакомился, именно она построила этот отель на денежки от работорговли. Примерно тридцать лет назад, согласно всё тому же досье, российские мафиози договорились между собой, что Карловы Вары слишком симпатичное место, чтобы здесь убивать друг друга. Лучше сохранить курорт как безопасную гавань для своих денег, семей и любовниц.

Парней заинтересовала моя дорожная сумка. Один протягивает к ней руки, другой стоит наготове. Инстинкт мне подсказывает, что они не чехи, а русские, возможно, бывшие спецназовцы. Если начнут улыбаться, держи ухо востро. Я отдаю сумку. В настольном зеркале блондин со шрамом выглядит моложе, чем я думал, и его крутизна, скорее всего, напускная. А вот этим двоим, потрошащим мою сумку, наигрывать не надо. Они проверили подкладку, вскрыли электрическую зубную щётку, обнюхали все рубашки, прощупали подошвы кроссовок. Потом взялись за ракетку, частично отодрали тканевую обмотку ручки, простучали, потрясли и даже сделали парочку замахов. Их этому учили или работают на инстинкте? Если что-то прячет, то именно здесь.

Они запихивают вещи обратно в сумку, и парень со шрамом приходит им на помощь, пытаясь уложить поаккуратнее. Пришло время меня обыскать. Я слегка приподнимаю руки — пока не сдаюсь, просто даю им понять: я готов. Что-то в моём жесте заставляет первого взглянуть на меня по-новому, он подходит более настороженно, а второй стоит чуть позади наготове. Руки, подмышки, ремень, грудь, разворачивает, прощупывает спину. Опустился на колени: паховая область, ляжки. Обращается по-русски к парню. Я, простой любитель бадминтона, делаю вид, что ничего не понимаю. Парень со шрамом переводит для меня:

— Они просят, чтобы вы сняли обувь.

Я развязываю шнурки и протягиваю им туфли. Каждый берёт по одной, сгибает пополам, залезает внутрь, возвращает. Я снова зашнуровываю.

— Они спрашивают, где ваш мобильный телефон:

— Оставил дома.

— Почему?

— Люблю путешествовать один, — шучу я. Парень переводит. Никто не улыбается.

— Они просят меня забрать ваши часы, ручку и бумажник, — говорит парень. — Я их вам верну перед вашим отъездом.

Я отдаю ему шариковую ручку и бумажник, потом расстёгиваю наручные часы. Мужчины усмехаются. Японская дешёвка, пять фунтов. Мужчины смотрят на меня оценивающим взглядом: может, чего-то недоглядели?

Парень с неожиданной властностью прикрикивает на них по-русски:

— Всё. Закончили.

Те пожимают плечами с усмешкой сомнения, но всё же исчезают за застеклёнными дверями, оставив нас вдвоём.

— Вы приехали поиграть в бадминтон с моим отцом, мистер Холлидей? — спрашивает парень.

— А кто ваш отец?

— Аркадий. Я Дмитрий.