Мы с Дэмиэном не ссорились, но… Он сильно изменился – это был уже не тот человек, с которым я дружила в академии. Слава портит… Он приходил домой и вроде был рад меня видеть, иногда возникало чувство близости, а иногда мне казалось, что все это игра. Часто рассказывал о знаменитых людях, с которыми встречался на площадке, – Крис Пайн, Леонард Нимой, Дж. Дж. Абрамс, – а я безвылазно сидела в четырех стенах и, конечно, немного злилась. Потом родилась Эшли, и это было прекрасно! Дэмиэн устроил грандиозную вечеринку и вел себя как счастливый папаша, но дальше все реже и реже появлялся дома. Ему дали роль в четвертом сезоне «Безумцев», и вся его жизнь состояла из премьер, тусовок, гоночных авто, моделей, пока я ухаживала за ребенком в окружении бутылочек, колясок и подгузников. Он тратил деньги направо и налево, нанял садовников… Я словно жила в дешевой версии Голливуда – сплошные клише.

– Расскажи им про наркотики, – вставил отец.

– Он принимал кокаин и всякое такое; впрочем, тут ничего особенного. Все англичане так делали. На любой вечеринке кто-нибудь доставал мобильник, и через полчаса приезжал курьер с маленькими пластиковыми пакетиками. В конце концов я перестала ходить на вечеринки: сама никогда не употребляла, и мне было как-то не по себе.

Эшли шевельнулась на диване, и Мартин снова взял ее на руки. Ребенок счастливо задремал в его объятьях.

– Знаю, это звучит ужасно, – продолжала Грейс, – но лишь потому, что все кончено. Нельзя быть совсем уж несчастным в Лос-Анджелесе: солнце сияет, в саду пахнет бугенвиллеей… Дэмиэн никогда меня не обижал. Он не был плохим человеком, скорее…

– …Эгоистом, – закончил Мартин Ловелл.

– Успешным, – возразила Грейс. – Его сожрал успех.

– А теперь он мертв, – добавил Готорн, бросив на нее холодный взгляд. – И как раз вовремя…

– Я вас не понимаю! – вскинулась Грейс. – Как можно такое говорить! Он отец Эшли! Теперь она будет расти без папы! Я была его женой!

– Насколько я понимаю, Дэмиэн оставил завещание?

Грейс запнулась.

– Да…

– Вам известно его содержание?

– Да. На похоронах я спросила нотариуса, Чарльза Кеннеди, – ради Эшли. Дэмиэн все оставил нам.

– А еще он оформил страхование жизни.

– Этого я не знала…

– Зато я знаю. – Готорн невозмутимо сидел на диване, скрестив ноги, сложив руки на груди, и выглядел одновременно расслабленным и безжалостным. Темные глаза пронизывали жертву насквозь. – Оформил полгода назад. Вы получите около миллиона фунтов, не говоря уж о квартире на Брик-лейн, доме на Голливуд-Хиллс, «Альфа-Ромео»…

– На что вы намекаете, мистер Готорн? – вмешался отец. – Что моя дочь убила Дэмиэна?

– А почему бы и нет? Думаю, вы бы не сильно переживали. Честно говоря, если бы я с ним жил, то не колебался бы ни минуты. – Он снова обернулся к Грейс. – Вы прилетели в Англию за день до смерти Дайаны…

Я не успел рассказать Готорну о своем открытии и теперь досадовал, что он сообразил и без меня.

– Вы с ней виделись?

– Я собиралась заехать, но Эшли слишком утомилась после перелета.

– Наверное, опять летели эконом-классом! Значит, так и не повидались?

– Нет!

– Грейс находилась здесь, со мной, – заявил отец. – И я готов присягнуть в суде, если придется. А когда убивали Дэмиэна, она была на похоронах.

– А где были вы, мистер Ловелл?

– В Ричмонд-парке с Эшли – показывал ей оленя.

Готорн снова переключил внимание на Грейс.

– Когда вы рассказывали об учебе в академии, то упомянули о девушке по имени Дженнифер Ли и обещали к ней вернуться.

– Она была первой подругой Дэмиэна, но под конец они расстались. Точнее сказать, она ушла от него к Дэну Робертсу. Я видела, как они целовались перед репетицией «Гамлета», прямо взасос! Кстати, дела у нее пошли неплохо: пара крупных мюзиклов – это ее конек… Вот, а потом она исчезла.

– В смысле – ушла из профессии? – переспросил я.

– Нет, просто исчезла – в буквальном смысле: вышла погулять и не вернулась. Все газеты об этом писали. Никто так и не узнал, что случилось.

* * *

Беглый поиск в Интернете выдал следующую газетную статью восьмилетней давности:

«Саут-Лондон Пресс».
14 октября 2003 года
ПРОПАЛА ИЗВЕСТНАЯ АКТРИСА,РОДИТЕЛИ ПРОСЯТ СОДЕЙСТВИЯПолиция ищет двадцатишестилетнюю Дженнифер Ли, актрису, сыгравшую в нескольких крупных мюзиклах, включая «Король Лев» и «Чикаго». Внешние приметы: стройная, длинные светлые волосы, карие глаза, веснушки.
В субботу вечером мисс Ли вышла из дома в Стрэтеме. На ней был серый брючный костюм, с собой – темно-синяя сумочка «Келли» от «Эрмес». В полицию обратились служащие театра «Лицеум», когда мисс Ли не явилась на вечерний спектакль в понедельник. С момента ее исчезновения прошло шесть дней.
Полиция связалась с несколькими интернет-сервисами, предоставляющими услуги знакомств; выяснилось, что актриса общалась с мужчинами в Сети и предположительно могла идти на свидание. Родители призывают всех, кто мог видеть девушку в тот вечер, дать свидетельские показания.


Я прочел статью Готорну. Тот кивнул, словно ожидал услышать именно это.

– А почему ты интересуешься Дженнифер Ли? – спросил я.

Он не ответил. Мы все еще стояли посреди жилого массива в окружении одинаковых домов и садиков; единственные цветовые пятна – припаркованные машины. Над головой проревел очередной самолет, закрывая солнце гигантской тушей.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что ее тоже убили? Но при чем тут она, вообще? Мы о ней даже не слышали до сегодняшнего дня!

У Готорна зазвонил телефон, и он предостерегающе поднял руку, доставая его из кармана. Разговор длился не больше минуты, хотя Готорн почти ничего не говорил – только «да» пару-тройку раз, затем «ладно» и «ОК». Наконец он повесил трубку. Его лицо помрачнело.

– Звонил Мидоуз.

– Что случилось?

– Мне нужно вернуться в Кентербери, он хочет со мной поговорить.

– Зачем?

Готорн бросил на меня тяжелый взгляд, и мне стало не по себе.

– Прошлой ночью кто-то устроил пожар в доме Найджела Уэстона. Плеснули бензин в щель для почты и подожгли.

– О господи! Он погиб?!

– Нет. Он и его дружок успели выбраться. Уэстон сейчас в больнице – небольшое отравление, ничего серьезного.

Готорн посмотрел на часы.

– Я на вокзал.

– Я с тобой.

Он покачал головой.

– Нет, не стоит. Я поеду один.

– Почему?

Молчание.

– Ты уже знаешь, кто виноват в поджоге, да?

И снова этот холодный взгляд, так хорошо знакомый и так ясно дающий понять, что Готорн видит мир совершенно иначе и что мы никогда не поймем друг друга.

– Да, – ответил он. – Ты.

21. Академия

Я так и не понял, что имел в виду Готорн, однако чем больше я об этом думал, тем больше портилось настроение. Как я мог быть виноват, если до прихода к Уэстону даже не знал, где он живет – да и вообще никому не говорил об этом визите (за исключением жены, секретаря, одного из сыновей и агента, Хильды Старк). К тому же я не проронил ни слова, пока Готорн со свойственной ему бестактностью разделывал Уэстона под орех. Может, Готорн просто вымещал на мне злость? На него похоже. Произошло что-то неожиданное, и он вызверился на первого, кто попал под руку.

Итак, на чем же остановилось наше расследование? Еще у меня дома Готорн более-менее исключил из списка подозреваемых Алана Гудвина, а теперь можно вычеркнуть и бывшего судью. Связь Уэстона с Дайаной Каупер, конечно, тревожит, однако у нас нет доказательств, что он совершил преступление. С другой стороны, на него ведь напали! Только я начал думать, что между убийствами и аварией нет никакой связи, как жизнь доказала обратное.

Дайана Каупер сбила насмерть Тимми Гудвина и искалечила его брата. Она скрылась с места преступления, чтобы защитить своего сына, Дэмиэна Каупера. Судья Уэстон выпустил ее на свободу, погрозив пальцем. На всех троих напали – на двоих с фатальным исходом. Это не могло быть совпадением.

Однако встает еще один вопрос: при чем тут Дженнифер Ли, которая училась с Дэмиэном в академии и таинственно исчезла впоследствии? Может, и ни при чем. Это ведь я гуглил ее в поисковике, и хотя Готорн прочел статью, комментариев не последовало. Таким образом, нет никакой уверенности, что она имеет отношение к расследованию.

Неожиданно я стал сам себе противен.

Я сидел в дешевом кафе рядом со станцией метро Хонслоу-Ист. Вокруг зеркала, подсвеченные меню, телевизор с широким экраном – показывали какой-то древний сериал. Я заказал пару тостов и чай, хотя аппетита не было.

Что со мной происходит? Когда я только познакомился с Готорном, я был успешным писателем, автором сериала, который показали в пятидесяти странах (к тому же я женат на продюсере). Готорн работал на нас. Ему платили десять-двадцать фунтов в час за консультацию.

Две недели спустя все изменилось – я позволил себе стать молчаливым партнером, второстепенным персонажем в собственной книге! Хуже того, я каким-то образом убедил себя, что не могу самостоятельно выработать ни единой гипотезы. Неужели я настолько глуп?.. Нет, я слишком долго ходил за ним по пятам! Теперь, когда его нет рядом, у меня появился шанс перехватить инициативу.

На поверхности чая плавала маслянистая пленка. Тост намазали чем-то напоминающим мазут. Я отодвинул тарелку и достал телефон. Готорна не будет до конца дня, так что у меня куча времени на расследование нового подозреваемого: Дженнифер Ли. Странно, что к статье не прилагалась фотография. В интернете тоже не удалось ничего найти, кроме пары упоминаний. Девушка пропала бесследно. Родители до сих пор горюют, но общественный интерес быстро потух.

Надо разузнать о ней побольше. Если до сих пор я двигался в неверном направлении – то есть в направлении Дила, – то теперь самое время выяснить, что я упустил. Скажем, в академии произошло некое событие, связывающее Дженнифер, Дэмиэна и Дайану Каупер. Как это могло привести к убийству?

Раздумывая над этим вопросом, я вдруг осознал, что у меня есть свои ходы. Иногда академия приглашает актеров, режиссеров и сценаристов на встречу со студентами; в прошлом году и мне довелось выступать. Целый час я рассказывал о запутанном любовном треугольнике «актер – писатель – сценарий», пытался объяснить, что хороший актер всегда увидит в сценарии моменты, о которых писатель не подозревает, тогда как плохой добавит свои, совершенно ненужные «фишки». Еще я рассказывал о процессе становления персонажа. Например, Кристофер Фойл существовал на бумаге задолго до того, как на роль выбрали Майкла Китчена, но только после принятия решения и началась настоящая работа. Между нами всегда существовала напряженность. Так, Майкл почти с самого начала настаивал на том, что Фойл не должен задавать вопросы – довольно странно для сыщика, – чем сильно усложнил мне жизнь. С другой стороны, это была не самая глупая идея. Мы нашли иные, более оригинальные способы добывать информацию. Фойл умел втираться в доверие, и подозреваемые выбалтывали больше, чем собирались. Таким образом, год за годом персонаж развивался.

В общем, я рассказывал об этом и о многих других вещах; не знаю, удалось ли им вынести что-то полезное для себя. Лично мне понравилось: писателя хлебом не корми, дай только поговорить о писательстве.

Меня пригласила заместитель директора, назову ее Лиз, поскольку она просила не упоминать настоящее имя. Я позвонил ей прямо из кафе. К счастью, она оказалась на месте и согласилась встретиться со мной в три часа. Лиз – умная, немного резковатая женщина чуть постарше меня. Училась на актера, но в итоге занялась писательством и режиссурой; правда, после скандала с прессой пришлось вернуться к преподаванию. Лиз поставила спектакль о британских сикхах, абсолютно благонамеренный, но это привело к местным волнениям: два члена совета своими выступлениями пробудили ярость толпы (она говорила, что те даже не читали пьесу и не смотрели спектакль). Художественный руководитель прогнулся, спектакль отменили. Никто не выступил в ее защиту. И вот даже сейчас, спустя много лет, она предпочитает особо не высовываться.

Главное здание академии на Гоуэр-стрит – довольно странное место. Вход, отмеченный статуями комедии и трагедии, созданными Аланом Дерстом в 20-е, одновременно величественный и едва заметный. Узкая дверь ведет в здание, слишком маленькое для трех театров, офисов, репетиционных залов, мастерских и так далее. Я помню лабиринт белых коридоров и лестниц с вращающимися дверями; в первый визит я чувствовал себя лабораторной крысой. На этот раз мы встретились в новом, довольно шикарном кафе на первом этаже.

– Я очень хорошо помню Дэмиэна Каупера, – начала Лиз тихим голосом. Мы устроились за столиком с капучино в окружении черно-белых фотографий последнего выпуска. Кроме нас в кафе сидели несколько студентов; они болтали между собой или читали сценарии. – Я всегда знала, что он далеко пойдет. Дерзкий был парень.

– Я и не знал, что вы уже преподавали.

– Это был 1997 год, я только начинала. Дэмиэн тогда учился на втором курсе.

– Значит, он вам не понравился?

– Ну я бы так не сказала. Я вообще стараюсь не демонстрировать личного отношения к студентам: здесь все излишне чувствительны, легко заработать обвинение в фаворитизме. Я просто излагаю факты. Дэмиэн был очень амбициозен, он бы собственную мать зарезал, если бы это помогло получить роль…

Тут Лиз слегка осеклась.

– Не самый удачный пример, учитывая обстоятельства… Но, думаю, вы поняли.

– Вы помните ту постановку «Гамлета»?

– Да. Честно говоря, Дэмиэн был великолепен, хоть мне и трудно это признать. Он получил роль только потому, что другой мальчик заболел мононуклеозом. У нас в тот год разразилась целая эпидемия, прямо как чума в Средневековье. Разумеется, Дэмиэн с самого начала рассчитывал на главную роль, даже на прослушивании читал один из монологов Гамлета – хотел покрасоваться… Знаете, пожалуй, вы правы – мне он действительно не нравился: слишком любил манипулировать людьми. А потом эта история с Дилом…

– Что за история? – встрепенулся я. Неужели между аварией и театральной академией существует связь, которую мы упустили?

– Да ничего особенного, просто Дэмиэн использовал ее на семинаре. Мы проходили так называемое «публичное одиночество»: студенты должны были принести какой-либо значимый для них предмет и рассказать о нем перед классом. – Лиз помедлила. – Так вот, он принес пластиковую игрушку, автобус, и проиграл запись детской песенки «День-деньской колеса крутятся», знаете такую? Рассказал, что ее играли на похоронах мальчика, которого нечаянно сбила мать Дэмиэна.

– А что именно вам не понравилось?

– Мы с ним даже слегка поругались после семинара. Он говорил, что песня разрывает ему сердце, что он не может выбросить ее из головы – все в таком духе. Однако, по правде говоря, я чувствовала некоторую фальшь. По-моему, Дэмиэн использовал эту ситуацию в качестве декораций, его монолог был слишком эгоцентричным. В конце концов, умер восьмилетний мальчик! Может, мать Дэмиэна не настолько виновата, но все-таки она его убила! Я считаю неприличным использовать подобные вещи в качестве упражнения – так я ему и сказала.

– А что вы можете рассказать о Дженнифер Ли? – спросил я.

– Ее я помню хуже. Очень талантливая, но тихоня. Они с Дэмиэном какое-то время встречались и были близки. Боюсь, ее карьера после выпуска не сложилась: пара мюзиклов, не более того. – Лиз вздохнула. – Так бывает… Никогда нельзя предсказать наверняка, сложится или нет.

– А потом она исчезла.

– Да, об этом писали в газетах. К нам даже полиция приходила, задавали вопросы, хотя после выпуска прошло уже лет пять-шесть. Поговаривали, будто она отправилась на встречу с фанатом… ну вы понимаете – бывают такие одержимые поклонники. Впоследствии возникла другая версия: девушка шла на свидание – нарядно оделась, да и соседи рассказывали, что она уходила в хорошем настроении. Дженнифер снимала квартиру в Южном Лондоне…

– В Стрэтеме.

– Верно. В общем, больше ее не видели. Если бы она была знаменита или кто-нибудь усмотрел бы связь между ней и Дэмиэном, может, и поднялась бы шумиха… Он ведь к тому времени успел прославиться. В Лондоне много людей пропадает, вот и она не стала исключением.

– Вы упоминали, что есть фотография…

– Да. Тут вам повезло: с тех времен осталось очень мало снимков. В наши дни у всех мобильники… Но эту мы сохранили ради «Гамлета». – Лиз достала большую холщовую сумку. – Нашла в кабинете.

Она вытащила черно-белую фотографию в рамке и положила между кофейными чашками. Я словно заглянул через невидимое окно в 1998 год: пять юных актеров, позирующих на камеру с преувеличенной серьезностью. Я сразу узнал Дэмиэна Каупера – тот почти не изменился за тринадцать лет, разве что был стройнее и симпатичнее… Дерзкий – именно это слово приходило на ум. Он вызывающе смотрел прямо в камеру – попробуй отведи взгляд! Черные джинсы, черная рубашка с открытым воротником, в руках – японская маска. По бокам стояли Грейс Ловелл в роли Офелии и юноша, игравший Лаэрта. Оба держали веера, развернутые над головой.

– Это Дженнифер.

Лиз показала на девушку, стоящую позади. Она играла мужскую роль и была одета так же, как и Дэмиэн. Надо сказать, я ощутил разочарование. Не знаю, чего я ожидал, но Дженнифер выглядела слишком… просто. Хорошенькая, веснушчатая, волосы забраны в хвостик. Она стояла с краю, повернув голову в сторону мужчины, подходящего к ним.

– А это кто? – спросил я.

Чернокожий, в очках, с букетом цветов, заметно старше остальных, лица не разобрать.

– Понятия не имею, – ответила Лиз. – Наверное, кто-то из родителей. Снимок сделан после премьеры, театр был битком набит.

– А вы когда-нибудь…

Я собирался спросить об отношениях Дженнифер и Дэмиэна, но тут мне на глаза попалась некая деталь, и я замер на полуслове. Я вдруг узнал одного из людей на фотографии. Никаких сомнений! Наконец-то я опередил Готорна и обнаружил нечто важное! Он ведь нарочно дразнил меня всю дорогу, держался равнодушно и чуть ли не презрительно. Ха! Посмотрим, что он теперь запоет, когда я сообщу о его промахе!.. Я непроизвольно улыбнулся. Как сладко будет отплатить ему за долгие часы мотания по Лондону в роли молчаливого наблюдателя!

– Лиз, вы чудо! Можно я это позаимствую? – спросил я, подразумевая фотографию.

– Извините, ее нельзя выносить из здания. Можете переснять, если хотите.

– Отлично!

Мой айфон лежал на столе с включенным диктофоном. Я сфотографировал снимок и поднялся.

– Спасибо огромное!

Выйдя из академии, я первым делом принялся звонить. Сперва я организовал встречу, затем позвонил помощнице, ждавшей меня в офисе, и сказал, что сегодня уже не вернусь. И наконец, я оставил сообщение для жены: предупредил, что немного опоздаю к ужину.

Однако ужинать мне так и не пришлось…

22. Под маской

Спустившись в метро, я вернулся обратно в западный Лондон. Моей целью было здание из красного кирпича на Фулэм-Пэлас-роуд, в пяти минутах от хаммерсмитской развязки. Кстати, его там уже нет – снесли, когда строили новый бизнес-центр, Эльсинор-хаус. По странному совпадению здесь расположено издательство «Харпер Коллинз» – они публикуют американские издания моих книг.

Место, которое я посетил в тот день, выглядело нарочито скромно: матовые стекла, никакой вывески. В ответ на мой звонок раздались сердитое жужжание и щелчок открываемой двери. Под наблюдением видеокамеры я вошел в пустую приемную с голыми стенами и кафельным полом, напоминающую поликлинику или какое-нибудь необычное отделение больницы, к тому же недавно закрытое. Сперва мне показалось, что здесь никого нет, но тут раздался чей-то голос, зовущий меня по имени. Завернув за угол, я вошел в кабинет Роберта Корнуоллиса, который в этот момент наливал две чашки кофе. Кабинет был так же пуст, как и остальная часть здания: стол и практичные стулья с обивкой, далекие от удобства. В углу на тумбочке кофемашина, на стене календарь.

Это было то самое учреждение, которое упоминал Корнуоллис в нашу первую встречу: за консультацией клиенты приезжают в Южный Кенсингтон, а сами тела привозят сюда. Где-то неподалеку расположена часовня, «место скорби», как выразилась Айрин Лоуз. Комната, в которую я вошел, не предлагала ни малейшего утешения. Я прислушался. Мне не приходило в голову, что мы будем одни, хотя день клонился к вечеру, – видимо, все ушли домой. Вообще-то я позвонил Корнуоллису в офис, но он настоял на том, чтобы встретиться здесь.

Похоронный директор тепло приветствовал меня и предложил сесть. Он выглядел более расслабленным, чем раньше, – в пиджаке, однако галстук снял и даже расстегнул две верхние пуговицы.

– Я и понятия не имел, кто вы такой, – признался Корнуоллис, подавая мне чашку (я назвал свою фамилию по телефону). – Писатель! Надо сказать, я под впечатлением! Когда вы приходили ко мне – в офис и домой, – я предположил, что вы сотрудничаете с полицией.

– Так и есть – в какой-то мере.

– Нет, я думал, что вы сыщик. А где мистер Готорн?

Я отпил кофе. Он положил сахар, не спросив меня.

– В отъезде.

– Значит, послал вас вместо себя?

– Нет. Честно говоря, Готорн не знает о моем визите.

Корнуоллис задумался.

– По телефону вы сказали, что пишете книгу.

– Да.

– Странно… Я думал, что полицейское расследование, особенно расследование убийства, осуществляется в режиме секретности. И про меня напишете?

– Возможно.

– Не хотелось бы. Вся эта история с Дайаной Каупер и ее сыном и так ужасно неприятная, тем более не стоит втягивать сюда мою компанию. Кстати говоря, наверняка найдутся и другие участники, которые станут возражать против публичности.

– Да, придется получить их разрешение. А если кто-то будет против, всегда можно сменить фамилии. – Я не стал добавлять, что преспокойно могу писать о реальных людях, если информация о них находится в общем доступе. – Вы хотите, чтобы я изменил ваше имя?

– Даже настаиваю.

– Что ж, могу назвать вас, скажем… Дэном Робертсом?

Корнуоллис странно посмотрел на меня и улыбнулся.

– Сто лет не пользовался этой фамилией.

– Знаю.

Он достал пачку сигарет. Я и не предполагал, что он курит – хотя да, какая-то пепельница была на столе в другом кабинете. Корнуоллис прикурил и затушил спичку резким движением кисти.

– Еще вы упомянули, что звоните из театральной академии.

– Верно, я был там – встречался с…

Я назвал фамилию заместителя директора, но это ему ничего не сказало. Я отпил еще немного кофе и поставил чашку.

– Вы не говорили, что учились в академии.

– Наверняка говорил.

– Нет. Я присутствовал при всех разговорах с Готорном. Вы не просто учились в академии – вы учились на одном курсе с Дэмиэном Каупером и даже играли вместе.

Я был уверен, что Корнуоллис станет отрицать, но он и глазом не моргнул.

– Я больше не вспоминаю об академии. Это не та часть моей жизни, о которой хочется помнить, – да и вообще, к чему? Когда вы пришли ко мне в офис в Кенсингтоне, то ясно дали понять, что ваше расследование – точнее, расследование мистера Готорна – движется в направлении той аварии в Диле.

– Здесь вполне может прослеживаться некая связь, – возразил я. – Вы были на том семинаре, когда Дэмиэн рассказывал об аварии? Кажется, он использовал тот случай для отработки какого-то приема?

– Вообще-то, да. Это было давно, и я, конечно же, все забыл, пока вы не напомнили.

Корнуоллис обошел вокруг стола и присел на край, возвышаясь надо мной; в его очках отражался резкий неоновый свет.

– Дэмиэн принес игрушку – красный автобус – и проиграл ту песенку. Он рассказал о том, что случилось и какое впечатление это на него произвело. Знаете, он даже гордился тем, что мать, сбившая двоих детей, первым делом подумала о нем и его карьере. Удивительные люди, не правда ли?

– Вы играли с ним в постановке «Гамлета», – напомнил я.

– Да, на основе классического японского театра: маски, веера… Какая нелепость! Дети с большим самомнением! Впрочем, в то время это имело для нас огромное значение.

– Все говорят, что вы были очень талантливы.

Корнуоллис пожал плечами.

– Одно время я хотел стать актером…

– А стали гробовщиком.

– Мы уже обсуждали этот момент у меня дома. Семейный бизнес: отец, дед… помните? – Тут ему в голову пришла какая-то идея. – Я хочу вам кое-что показать – наверняка будет интересно.

– Что?

– Не здесь, в соседнем кабинете.

Корнуоллис встал, ожидая, что я последую за ним. Именно это я и собирался сделать, но почему-то не смог подняться.

Это был без преувеличения самый страшный момент в моей жизни. Я не мог пошевелиться. Мозг посылал ногам сигнал: «встать» – а ноги не слушались. Руки превратились в инородные предметы, приделанные ко мне, но никак не связанные со мной. Футбольный мяч вместо головы, вздетый на бесполезную груду мышц и костей, а где-то внутри груды в панике колотилось сердце, словно пыталось вырваться наружу. Я никогда не смогу описать тот жуткий, тошнотворный страх. Я сразу понял: меня чем-то отравили, я в смертельной опасности.

– Вам нехорошо? – озабоченно спросил Корнуоллис.

– Что вы… наделали? – Даже мой голос звучал ненатурально, и губы не слушались.

– Вставайте.

– Не могу!

И тут он улыбнулся – хладнокровно и жутко.

Медленно, очень медленно Корнуоллис подошел к столу, достал из кармана платок и заткнул мне рот.

– Я на минутку, – сказал он. – Только принесу кое-что.

И вышел из комнаты, оставив дверь открытой.

Я по-прежнему ничего не чувствовал, кроме страха. Попытался замедлить дыхание. Сердце все еще колотилось. Я был слишком напуган, чтобы осознать очевидное: я беззаботно вошел в «царство смерти» – и результатом будет моя собственная смерть.

Вернулся Корнуоллис, толкая перед собой кресло-коляску – видимо, на ней перевозят трупы, хотя, более вероятно, пожилых родственников, пришедших попрощаться с покойным. Он тихо насвистывал себе под нос, на его лице – уже без очков – застыло странное, пустое выражение. Я смотрел в его блестящие глаза, на аккуратную бородку, редкие волосы и понимал, что это всего лишь маска, скрывающая жуткого монстра, только сейчас показавшегося на поверхность. Он знал, что я не могу пошевелиться, – должно быть, подсыпал мне что-то в кофе, а я, дурак, выпил. Хотелось настучать себе по голове. Это ведь он задушил Дайану Каупер, порезал на кусочки ее сына… Но почему? И почему я сразу не догадался – ведь все было так очевидно!

Корнуоллис наклонился, и на секунду мне почудилось, будто он хочет меня поцеловать. Я отпрянул, но он лишь поднял меня и перетащил в кресло. Я вешу примерно восемьдесят пять килограммов, так что ему пришлось остановиться и передохнуть. Затем он поправил на сиденье мои ноги и, по-прежнему насвистывая, выкатил меня из кабинета.

Мы прошли мимо открытой двери часовни. Я успел заметить свечи, деревянные панели, алтарь, на котором мог быть крест, менора или еще какой-нибудь религиозный символ. В конце коридора находился грузовой лифт, достаточно просторный, чтобы вместить гроб. Корнуоллис втолкнул меня внутрь и нажал кнопку. Когда двери закрылись, я почувствовал, что вся моя жизнь осталась позади. Лифт дернулся и поехал вниз.

Двери снова открылись. Мы попали в просторное помещение с низкими потолками и неоновыми лампами. В дальнем углу стояли шесть серебряных шкафов – холодильники для хранения тел. В другом углу располагалось нечто вроде операционного блока: металлический стол, рядом тележка со скальпелями, иглами и ножами; на стене полки с сосудами темного цвета. Корнуоллис подвез меня к столу спиной к лифту. На полу – серый линолеум, в углу ведро со шваброй. Все увиденное наполнило меня свежим ощущением ужаса, и невозможность пошевелиться лишь усиливала этот ужас.

– Не стоило вам сюда приходить, ох не стоило…

Его спокойная, деликатная манера речи была наработана годами и соответствовала той роли, которую он играл, – только теперь я осознал, что это всего лишь роль и передо мной теперь раскрывается настоящий Роберт Корнуоллис.

– Я ничего не имею против вас лично, однако что поделать – вы сами решили сунуть свой нос в мои дела! – К концу фразы он повысил голос чуть ли не до визга. – Зачем надо было спрашивать про академию? – продолжал Корнуоллис, немного успокоившись. – Зачем рыться в прошлом? Вы пришли сюда задавать глупые вопросы… Что ж, я отвечу, а потом разделаюсь с вами – хотя очень не хочу.

Я попытался заговорить, однако мешал платок. Корнуоллис вытащил его изо рта, и я обрел голос.

– Я сказал жене, что иду сюда… И секретарше! Если со мной что-нибудь случится, все узнают!

– Если найдут, – парировал он безразличным тоном.

Я собирался продолжать, но он поднял руку.

– Хватит, не хочу больше ничего слышать! Все уже неважно… Я лишь объясню.

Корнуоллис уставился вдаль, собираясь с мыслями, легонько касаясь щеки кончиками пальцев. Что происходит, вообще? Я же писатель! Это все не со мной!

– Можете себе представить, какой жизнью я живу? – спросил вдруг Корнуоллис. – Думаете, мне нравится эта работа? Каково, по-вашему, день за днем сидеть и слушать, как несчастные людишки ноют о своих несчастных покойных матерях, отцах, бабушках, дедушках? Организовывать похороны, кремацию, гробы, надгробия, – а за окном сияет солнце, и жизнь идет стороной? На меня смотрят и думают: вот скучный человек в скучном костюме, никогда не улыбается и говорит правильные вещи: «…Примите мои соболезнования, ах, мне так жаль, вот, пожалуйста, возьмите салфетку…» На самом деле мне хочется врезать им по носу, потому что это не я, не таким хотел я стать.

«Корнуоллис и сыновья» – моя судьба. Мой отец был гробовщиком, и дед, и прадед, тетки и дядья… В детстве все вокруг были одеты в черное. В качестве развлечения меня водили показывать катафалк, едущий по улицам. Я смотрел на отца за ужином и думал: вот он провел целый день в обществе мертвецов, и эти самые руки, что обнимают меня, касались мертвой плоти. Смерть – наша жизнь, ею поглощена вся семья. И самое худшее – однажды я стану таким же, потому что все распланировано за меня, даже вопросов не возникало. Мы же «Корнуоллис и сыновья», а я кто? Я – сын.

Меня дразнили в школе. Фамилия запоминающаяся, не то что какой-нибудь Смит или Джонс, привлекает внимание. Достаточно раз пройти мимо заведения – куда-нибудь в магазин или на автобус, – и все запомнят. Меня звали мертвецом и гробовщиком… Спрашивали, спит ли мой отец с трупами… или я… Им было интересно, как выглядят покойники без одежды. Встает ли у них? Растут ли ногти? Половина учителей считала меня странным – не потому, что я и в самом деле был странным, а из-за семейного бизнеса. Другие ребята обсуждали университет, карьеру… У них были мечты, у них было будущее. Только не у меня. Мое будущее было в буквальном смысле в могиле.

А самое смешное – у меня была мечта. Странно, как все в жизни складывается, правда? Однажды мне дали небольшую роль в школьной пьесе: я играл Гортензио в «Укрощении строптивой». Я обожал Шекспира, богатый сочный язык, которым он создавал целый мир! Мне так нравилось стоять на сцене в костюме, при свете софитов, перевоплощаться в другую личность… Мне было пятнадцать, когда я понял, что хочу стать актером, и с этого момента мечта поглотила меня целиком. Я хотел быть не просто актером, нет! Я хотел стать звездой! Я не буду Робертом Корнуоллисом, я буду другим человеком – вот моя судьба!

Родители, как ни странно, разрешили попробовать. Потому что не сомневались – у меня нет ни малейшего шанса. Втайне они посмеялись надо мной, но подумали – пусть его, перебесится и вернется к семейным традициям. Не сказав им ни слова, я подал документы в театральную академию, «Уэббер Даглас», ЦДШ и «Олд Вик» в Бристоле, и готов был пытаться до бесконечности. Не пришлось. Знаете, почему? Потому что я оказался талантлив. Чертовски талантлив! Когда я играл, буквально оживал! Я легко поступил в академию. Сразу после прослушивания стало ясно – меня возьмут.

Я издал нечленораздельный звук – к тому времени яд поразил голосовые связки. Наверное, я собирался умолять его о пощаде, хотя и так было ясно – пустая потеря времени.

Корнуоллис нахмурился, взял один из скальпелей, блестящий в свете неоновой лампы, затем подошел ко мне и без малейших колебаний воткнул прямо в меня.

Я в изумлении уставился на ручку, торчащую из моей груди. Самое странное – даже не сильно болело, и крови совсем немного. Я просто не мог поверить, что он это сделал.

– Я же сказал – не хочу ничего слышать! – объяснил Корнуоллис, снова срываясь на визг. – Так что заткнитесь, ясно?!

Он постепенно успокоился и продолжил как ни в чем ни бывало:

– С самого первого дня в академии меня приняли по заслугам. Я назвался Дэном Робертсом – всем было наплевать, тем более что и так нужен сценический псевдоним. Я не упоминал настоящего имени, никогда не рассказывал о семье… И я больше не был «мертвецом». Я был Энтони Хопкинсом, Кеннетом Браной, Дереком Джейкоби, Иэном Хольмом![40] Каждый раз, входя в здание, я чувствовал, что нашел себя. Счастливейшие три года в моей жизни!..

Вы правы – и не поймите меня превратно: мне нравился Дэмиэн Каупер. Поначалу я им восхищался, но лишь потому, что не знал толком. Я считал его другом – лучшим другом – и не видел холодного, амбициозного ублюдка, каким он был на самом деле.

Я покосился на скальпель, все еще бесстыдно торчавший из меня. Вокруг расплывалось красное пятно шириной с ладонь, не больше. Рана пульсировала. Меня затошнило.

– Все начало проясняться на третий год обучения, когда возросла конкуренция. Мы притворялись друзьями, делали вид, что поддерживаем друг друга, но когда дошло до финальной постановки и прослушиваний перед агентами, тут-то все сбросили маски. В академии не осталось ни единого человека, который не был бы готов столкнуть лучшего друга с пожарной лестницы, если бы это помогло заключить контракт. Ну и, разумеется, все подлизывались к педагогам. У Дэмиэна это особенно хорошо получалось: улыбался, говорил правильные вещи, а сам не выпускал из поля зрения главный приз. И знаете, что он придумал в итоге?

Корнуоллис сделал паузу, какое-то время смотрел на меня, затем схватил второй скальпель и снова воткнул – на этот раз в плечо.

– Угадайте, что? – взвизгнул он.

– Обманул вас! – прошептал я первое, что пришло в голову, лишь бы не молчать.

– Не просто обманул! Когда меня выбрали на роль, Дэмиэн пришел в ярость – он-то думал, что возьмут его! Он уже читал монолог Гамлета на прослушивании – всем хотел продемонстрировать, как он хорош, однако повезло мне! Роль моя! Это был мой последний шанс показать миру, на что я способен, а он со своей сучкой меня подставил! Они сговорились и специально меня заразили, чтобы я не смог приходить на репетиции.

Я не совсем понял, о чем он; впрочем, в этот момент мне было все равно. Торчащие скальпели делали меня похожим на быка, пораженного тореадором; раны болели все больше и больше. Теперь я уже не сомневался, что умру.

Корнуоллис ждал. Опасаясь, что молчание разозлит его еще больше, я пробормотал:

– Дженнифер Ли…

– Она самая. Дэмиэн использовал ее против меня, но я с ней разобрался и заставил за все заплатить.

Корнуоллис захихикал. Передо мной наяву предстал самый убедительный портрет типичного сумасшедшего.

– Я заставил ее страдать, а потом она исчезла. Знаете, где она теперь? Могу сказать, пожалуйста… Только если захотите ее найти, придется выкопать семь могил.

– Вы убили Дэмиэна, – прошелестел я с трудом. Казалось, сердце сейчас взорвется.

– Да…

Корнуоллис сложил ладони вместе и наклонил голову, словно молился. Было в этом что-то вычурное, излишне манерное: игра актера для единственного зрителя.

– Говорили, что на прогоне «Гамлета» я был великолепен, – продолжал он. – Но я не смог играть Гамлета, потому что заболел. В итоге пришлось играть Лаэрта, и в этой роли я тоже был великолепен. Беда в том, что у Лаэрта мало реплик, всего шестьдесят строк текста. Большую часть времени он проводит за сценой. В результате меня не взял тот агент, на которого я рассчитывал, и карьера так и не сложилась. Я старался! Держал форму, посещал курсы театрального мастерства, ходил на прослушивания… Не сработало.

В Бристоле я целый сезон играл Фесте в «Двенадцатой ночи». Казалось, вот тут-то все и начнется… Увы. Я был так близок! Меня три раза вызывали на прослушивание «Пиратов Карибского моря», а в итоге отдали роль другому. Были сериалы, новые пьесы… Я все ждал, но почему-то ничего не выходило. Время шло, я старел, деньги заканчивались, месяцы перетекали в годы… Наконец пришлось признать: что-то во мне сломалось, и виноваты в этом Дэмиэн и Дженнифер. Безработица для актера все равно что рак: чем дольше тянется, тем меньше шансов исцелиться. А моя чертова семейка все это время сидела на заднем плане и ждала, когда же я сдамся и приползу обратно.

Агент отказался от меня. Я начал пить. Просыпался один в грязи, без гроша в кармане и понимал, что жизни нет. И вот до меня доходит, что я больше не Дэн Робертс, а опять Роберт Корнуоллис. Я надеваю темный костюм и присоединяюсь к своей кузине Айрин в Южном Кенсингтоне. Все. Игра окончена.

Он умолк, и я испуганно поежился, ожидая очередного скальпеля – первые два невыносимо жгли плоть. Однако Корнуоллис был слишком поглощен своим рассказом.

– Вообще-то у меня неплохо получалось. Разве бывают жизнерадостные гробовщики? Несчастье как нельзя более подходило к моей роли. Я встретил Барбару на похоронах ее дяди – романтично, не правда ли? – и мы поженились. Я никогда ее не любил, просто так надо. У нас трое детей, и я пытался быть хорошим отцом, но, по правде говоря, они для меня – посторонние предметы, я их не хотел. Ничего этого не хотел… – Он криво улыбнулся. – Слышали, Эндрю сказал, что мечтает стать актером? Смешно… И как ему только в голову пришло? Разумеется, я не допущу. Сделаю все, чтобы защитить его от этого ада.

Ад – вот точное слово, описывающее последние десять лет моей жизни. Мне удалось разыскать Дженнифер. Однажды, когда я уже больше не мог терпеть, я пригласил ее на ланч. Она стала моей первой жертвой, и, признаюсь честно, я испытал глубокое удовлетворение. Считаете меня монстром? Вам не понять, что она сделала со мной – что сделали они с Дэмиэном… Вот с кем я на самом деле хотел разобраться: Дэмиэн Каупер, получающий награды, снимающийся в Америке, приобретающий все большую известность… Я понимал, что это всего лишь мечта – он вне досягаемости. Как к нему подобраться?

Представьте, что я почувствовал, когда в один прекрасный день ко мне пришла его мать! Муха в гостях у паука, совсем как в стишке![41] Я ее сразу узнал – она приходила в академию и на премьере «Гамлета» была, даже похвалила мою игру. И вот она сидит передо мной и устраивает собственные похороны! Конечно, Дайана меня не узнала, да и с чего бы? Я сильно изменился за десять лет: волосы поредели, борода, очки… Да и кто обращает внимание на гробовщика? Люди, имеющие дело со смертью, живут в тени. Никому не хочется нас признавать… Ну вот, она выбирала гроб, музыку, псалмы и даже не заметила, что я сидел как парализованный.

Понимаете, меня вдруг поразила одна простая мысль: если я ее убью, Дэмиэн приедет на похороны, и тогда я смогу до него добраться! Именно это я и сделал. Дайана указала свой адрес, так что я без проблем ее нашел и… А потом, пару недель спустя, я зарезал Дэмиэна в его понтовой квартирке. Вы не представляете, какое удовольствие мне это доставило! Я постарался избегать его на похоронах, передал все личные контакты Айрин. Вы бы видели лицо этого ублюдка, когда я назвал свое настоящее имя! Он все понял еще до того, как я взялся за нож. И он знал за что! Жаль, нельзя было помучить его подольше…

Я с надеждой ждал продолжения. Еще многое осталось необъясненным, и пока он говорил, я был в относительной безопасности. Однако Корнуоллис умолк, и мы оба вдруг поняли, что ему нечего больше сказать.

Мои руки и ноги до сих пор не двигались. Интересно, что он мне подсыпал? Хоть меня и парализовало, чувствительность сохранилась. Боль в руке и в груди распространялась все дальше, на рубашке расплывалась кровь.

– Что… вы намерены со мной… сделать? – выдавил я с трудом.

Корнуоллис тупо уставился на меня.

– Я тут ни при чем, я всего лишь писатель! Готорн попросил написать о нем… Если вы меня убьете, он сразу поймет, что это вы! Наверняка уже понял! – Слова давались с трудом, но мне казалось, чем больше я говорю, тем выше мои шансы остаться в живых. – У меня жена и двое сыновей. Я понимаю, за что вы убили Дэмиэна Каупера – он был ублюдком, я согласен. Но я – другое дело, я не имею никакого отношения…

– Конечно же, я вас убью!

Корнуоллис схватил третий скальпель, и мое сердце провалилось в желудок. Лицо гробовщика слегка побагровело, взгляд расфокусировался.

– Неужели вы думаете, что я оставлю вас в живых после того, как все вам выложил? Вы сами виноваты! – Он взмахнул скальпелем, рассекая воздух, словно в доказательство. – Больше никто не знает об академии…

– Я рассказал куче народа!

Он медленно приближался.

– Не верю. Да и неважно… Лучше бы вы сочиняли свои паршивые детские книжонки и не лезли, куда не надо!

В последний момент Корнуоллис принял профессионально-задушевное выражение лица: гробовщик любезно приветствует нового клиента. Он скользнул по мне взглядом, соображая, куда бы ударить…

И тут незаметная до того дверь распахнулась, и в комнату кто-то вошел. Я с трудом повернул голову. Готорн держал перед собой плащ, словно щит. Я понятия не имел, как он здесь очутился, но был безумно рад его видеть.

– Положи на место, – скомандовал Готорн. – Все кончено.

Корнуоллис стоял передо мной, буквально в паре метров. Он перевел взгляд с Готорна на меня и принял решение: поднес скальпель к своему горлу и резко провел горизонтальную черту.

Хлынула кровь, заливая грудь, стекая в лужу на полу. Корнуоллис все еще стоял на ногах, и выражение его лица до сих пор снится мне в кошмарах: он торжествовал, ликовал, праздновал победу… Наконец тело рухнуло на пол, конвульсивно дергаясь; кровь продолжала расплываться вокруг.

Больше я ничего не видел – Готорн схватился за кресло и развернул меня. В этот момент я услышал где-то наверху успокаивающий вой сирен.

– Господи! Что ты здесь делаешь?

Готорн присел передо мной, в изумлении уставившись на торчащие скальпели. Скажу вам честно: никогда Ватсон не смотрел на Шерлока Холмса с таким обожанием, никогда Гастингс не восхищался Пуаро больше, чем я боготворил Готорна в эту самую секунду. И прежде чем отключиться, я успел подумать: как мне повезло, что он со мной…

23. Время посещения

Теперь я жалею о своем решении вести рассказ от первого лица, поскольку таким образом становится очевидно, что я не умру. Это известное художественное правило: рассказчик не может умереть. Хотя один из моих любимых фильмов, «Бульвар Сансет», в первом же кадре нарушает его, и в нескольких романах авторы поступают так же – в «Милых костях», например. Мне бы очень хотелось придумать, как подольше утаить тот факт, что я доживу до этой главы и очнусь в больнице «Черинг-Кросс» неподалеку от Фулэм-Пэлас-роуд. Но не удалось. Вот вам и саспенс!

Мне немного стыдно за то, что я упал в обморок дважды за время одного расследования, хотя в последнем случае – по уверениям доктора – виновато снотворное средство: преступник использовал «Рогипнол». Мы никогда не узнаем, где Корнуоллис умудрился его раздобыть…[42] Впрочем, Барбара – фармацевт, мог и через нее. Кстати, я до сих пор не в курсе, как сложилась жизнь у нее и у детей. Наверное, веселого мало – обнаружить, что ты замужем за психопатом.

Меня оставили на ночь под наблюдением, однако в целом я чувствовал себя неплохо. Раны от скальпеля ужасно ныли, хотя оказались несерьезными – потребовалась всего пара стежков на каждую. Я был напуган до смерти. Врач сказал – понадобится от восьми до двенадцати часов, чтобы наркотик выветрился окончательно.

Ко мне приходили посетители. Первой явилась жена, выкроив время из плотного рабочего графика. По правде говоря, она была не слишком довольна.

– Что ты затеял? Тебя могли убить!

– Знаю…

– Ты же не собираешься всерьез писать об этом? Выставлять себя на посмешище? Зачем ты вообще туда поперся, если знал, кто убийца…

– Я не знал, что мы будем одни. К тому же я не подозревал, что он убийца, просто думал – чего-то недоговаривает…

И это была правда. Я узнал Роберта Корнуоллиса на фотографии, которую показала мне Лиз, но подозревал совсем другого: отца Грейс, Мартина Ловелла. Он тоже присутствовал на фотографии – тот самый человек с цветами у края снимка. У него имелась веская причина желать Дэмиэну Кауперу смерти: он пошел бы на все, чтобы защитить дочь и помочь ей возобновить карьеру. Я был так уверен в своей правоте, что в результате едва не погиб.

– Почему ты не сказал, что пишешь книгу? – допытывалась жена. – Обычно ты от меня ничего не скрываешь.

– Прости… Я знал, что тебе не понравится эта идея.

– Мне не нравится, что ты подвергаешь себя опасности! Вот к чему это привело – к реанимации!

– Всего четыре стежка…

– Тебе крупно повезло!

Тут зазвонил мобильник. Жена глянула на экран и поднялась.

– Принесла тебе кое-что.

Она вытащила из сумки книгу и положила на кровать. Это была «Суть измены» Ребекки Уэст – книга, которую я читал, чтобы набраться идей для «Войны Фойла».

– Ай-ти-ви ждет вестей о продолжении, – напомнила она.

– Напишу сразу после этой истории, – пообещал я.

– Если доживешь…

Сыновья прислали очень милые эсэмэски, но сами не явились, как и в тот раз, когда я упал с мотоцикла в Греции: им неприятно видеть меня в горизонтальном положении. Зато ко мне заглянула Хильда Старк. С того ланча мы так и не созванивались. Она энергично вошла в комнату, присела на стул и быстро оглядела меня с ног до головы.

– Ну как ты?

– Нормально. Оставили понаблюдать.

На лице Хильды отразилось сомнение.

– Меня отравили, – объяснил я.

– На тебя напал Корнуоллис?

– Да… И покончил с собой.

Хильда кивнула.

– Что ж, надо признать, отличный конец для книги. Кстати, у меня новости, плохие и хорошие. «Орион» не заинтересовался. В то же время они хотят, чтобы ты придерживался контракта: по условиям у тебя три книги, так что эту придется отложить.

– А хорошие новости? – спросил я.

– «Харпер Коллинз» уже подтвердил американские права. Еще я разговаривала с потрясающим редактором, ее зовут Селина Уокер. Ей так нравятся твои сочинения, что она тоже готова подождать. Условия обсудим позже.

Перед моим мысленным взором предстала возрастающая стопка книг. Иногда я сижу за письменным столом и ощущаю, как сзади подъезжает самосвал и вываливает на меня свое содержимое: сверху падают миллиарды слов, и нет им конца… И ничего не поделать… Слова – это все-таки моя жизнь, судя по всему.

– Еще я связалась с полицией, – продолжила Хильда. – Разумеется, кое-что попадет в газеты, но мы попытаемся не упоминать твое имя – нельзя допустить, чтобы читатели узнали об этой истории раньше, чем ты о ней напишешь.

Она встала, собираясь уходить.