– Убирайся отсюда! – говорит мне Джерри. Таким раскрасневшимся от гнева я его еще не видел.

Я смотрю Полу в лицо.

– Теперь ударить меня не так просто, как было раньше.

– Не будь дураком, – говорит он.

– Знаешь, в прошлом я пытался тебя простить, но ты этого не заслуживаешь.

– Откуда в тебе это, твою мать?

– Я сыт по горло твоими язвительными замечаниями и больше не собираюсь подставлять вторую щеку!

Я снова толкаю его, он машет кулаком, я отступаю назад и поскальзываюсь на льду, но удерживаюсь на ногах. Джерри пытается нас разнять, но у него не те габариты. Он слишком худой, и ему не хватает сил справиться с нами обоими. Я не собираюсь больше ничего терпеть от Пола. Хватит! Я пробовал по-христиански подставлять вторую щеку, но это не помогло. Хуже того, глядя на стоящего передо мной жирного мужчину, разъяренного, жаждущего насилия, я вижу человека, который так и не изменился: все те же суждения, те же убеждения, те же закостенелые моральные ценности. Я скорее убью себя, чем стану таким, как он.

Из пивной выходят две смеющиеся пары, бросают взгляд в нашу сторону и спешат к своим машинам.

– Ну давай, – говорю я, – ударь меня, как раньше, со всей силы. Ударь, чтобы я смог ответить!

– Росс, тебе это не поможет, – говорит Джерри.

– Он не хочет, чтобы ему помогали.

– Мы делаем это ради твоего же блага, Росс.

– Знаете что? – с жаром говорю я. – Мне не нужно, чтобы кто-либо делал что-то ради моего блага. Я делаю людям добро, а они за это норовят пырнуть меня ножом в спину!

– Не понимаю, что за хрень ты несешь, – говорит Джерри.

– Оставь его! Пусть варится в сознании собственной правоты.

Я не понимаю, о чем говорит Пол. На стоянке тишина, лишь шелест машин по улице да звуки моего и Пола дыхания. Лицо у Джерри приняло жуткий оттенок; он ударяет кулаком по ладони и смотрит на меня с таким выражением, какое я еще никогда не видел.

– Ты отстранен от дела, – пугающе тихим голосом произносит Джерри. – И тебя больше никогда не будет в моей команде.

– Не говори глупостей, Джерри. Сколько лет ты меня знаешь?

Я не верю, что это происходит на самом деле, но он продолжает:

– Можешь забыть о рекомендациях и направлении на новую работу. Скотленд-Ярду придется обойтись без тебя. Убирайся с глаз долой, пока я сам тебе хорошенько не врезал! Проваливай! Я списываю все на то, что тебя шарахнули по башке, на те таблетки, которых ты наглотался, но я больше не желаю видеть тебя в своем отделе. Ты на больничном, после чего подашь заявление о переводе. Мне наплевать, с кем из отдела кадров мне придется ради этого переспать. Ты свободен.

– Засунь себе в задницу свой отдел! – отвечаю я.

Сажусь в «Хонду», хлопнув дверью – что, должен признать, является ребячеством, но мне от этого становится легче, – и уезжаю со стоянки под взглядами Пола и Джерри. У меня такое чувство, будто мне врезали в солнечное сплетение. Останавливается «Ягуар», пропуская меня на круговую развязку, и водитель приветливо машет рукой. Я ему не отвечаю. Я жалею о том, что Пол не попытался мне врезать, потому что я с огромным наслаждением врезал бы ему в ответ.

В висках у меня стучит кровь, и я уже собираюсь сделать круг, вернуться на стоянку и довести дело до конца, уложить их обоих на землю, своего родного отца – половину своих генов – и второго мужчину, которого я всегда хотел иметь своим отцом, альфу и омегу; тех, кто сотворил меня таким, какой я есть.

Но я этого не делаю.

Глава 32

Что я помню о своем отце? Я задаю этот вопрос, слушая свои собственные показания, стоя на месте для свидетелей, практически полностью отрешенный от происходящего вокруг. У меня в голове словно сидит какой-то архивариус, хранитель документов и записей, который решает, какие папки можно прочитать, а какие оставить нетронутыми, что принести из архива, а что оставить на пыльной полке, какие чувства ощутить, а какие нет.

Что я хочу помнить? Мгновения гордости: вид Пола в форме, фотографии с присвоением ему очередного звания, его награды. То, как он хвалил меня за успехи в школе.

Что я не хочу помнить? То, как он все больше и больше отдалялся от матери, лежащей в больнице, месяц за месяцем. То, как я валялся по ночам без сна, рассуждая о том, что Пол не мой родной отец. Мечтая о том, чтобы моим отцом был Джерри.

В день, когда умерла мать, шел дождь, но только порывами – промозглый день со слабой переменчивой моросью. Она пролежала в больнице год после того, как в снегопад приходил врач, и потом еще на шесть недель вернулась домой. Говорили, что лечение ей больше не требуется, только обезболивающие и постельный режим.

Затем однажды Пол сказал мне не заходить в ее комнату. Но я все равно зашел, пока он разговаривал по телефону. Тело матери лежало совершенно неподвижно, немигающий взгляд был устремлен в одну точку. Словно оно опустело, словно закончилась арендная плата.

Пол даже не предупредил меня насчет похорон. Думаю, он собирался обойтись без меня. Потом он говорил, что не думал, что это хорошо для маленького ребенка, хотя мне тогда было уже девять лет, почти десять, и я, хоть и маленький, почувствовал, что были какие-то другие причины: он опасался, что я как-нибудь подведу породу Блэкли – распла́чусь или выкажу детские эмоции. Но в любом случае через неделю после смерти матери одна тетка проговорилась по телефону, что похороны состоятся завтра утром, и я прямо спросил об этом у Пола. Он попытался отговориться, будто мне нечего надеть на похороны, однако понял, что проиграл.

На следующий день я нервничал так, как никогда до того. Не знаю, почему. Единственный человек, который действительно для меня что-то значил, все равно ничего не мог узнать об этом. Стоя у могилы, я чувствовал на себе взгляды собравшихся. Здесь были родственники, полицейские и Джерри с Изабель. Я смотрел в глубокую яму, куда должны были опустить гроб с телом матери, и чувствовал терпкий сладковатый запах свежевырытой земли. И вдруг неожиданно ощутил непреодолимое желание шагнуть вперед, в пустоту.

Это все, что я помню. Следующее мое воспоминание – мы три недели спустя в пять утра стоим в аэропорту Гатвик, я и Пол, и смотрим на ползущие на транспортере чемоданы. На табло написано, что это рейс из Тенерифе, Пол смотрит на меня так, словно задал мне какой-то вопрос, но я понятия не имею о том, что он спросил. И о том, чем занимался этот двадцать один день. Память была пуста.

Мною завладел Р.? Возможно ли, что он был там, внутри меня, еще тогда?

…Внезапно до меня доходит, что в зале суда наступила полная тишина. Присяжные выжидающе смотрят на меня. Судья подается вперед и спрашивает, не хочу ли я прерваться. Я качаю головой и стараюсь вспомнить, на чем мы остановились. Что было сказано и что, возможно, лучше оставить невысказанным.

Глава 33

14.30

Я поворачиваю в сторону больницы и проезжаю немного, пока не скрываюсь из виду, дабы убедить Джерри в том, что выполняю его приказ, но затем останавливаюсь у обочины. Руки у меня перестали трястись, но ярость никуда не делась.

Мне следовало бы вернуться домой к Лоре, но я боюсь встретиться с ней лицом к лицу. Боюсь того, что она скажет. Того, что я могу узнать о последних полутора годах. И есть еще «Приус», который я обещал ей вернуть. Здесь я также все испортил. Я испортил все, к чему прикоснулся за последний день.

До меня доходит, что я остановился напротив церкви, которая по-прежнему остается церковью, а не стала бистро или картинной галереей. В нее заходят люди, укутанные в теплые пальто и шарфы. Я остаюсь в машине и разглядываю здание – луковица, скорее готический атавизм, чем историческая ценность, водруженная на большую распластавшуюся жабу. У меня в сознании есть какое-то погребенное воспоминание, жаждущее подняться на поверхность, но я не знаю, как до него докопаться. Снова это ощущение, что я мог бы вспомнить, если б знал, как. Опускаю голову на руль, словно в молитве, и ощущение неуклюже отступает, будто я пытаюсь мыслить не в том направлении, будто мой мозг работает в обратную сторону.

Вместо этого я неожиданно для себя вспоминаю, как сижу в церкви рядом с матерью. Она всегда сидела на скамье, как птица на насесте, постоянно разглаживая свое лучшее платье и трогая меня за руку, чтобы я внимательно слушал службу в самые важные моменты; отец по другую сторону от нее, со строгим взглядом, с твердым подбородком, тяжело придавивший скамью, глава семьи. Если только он не бывал на дежурстве. В такие дни мать обычно водила меня к более поздней службе, умоляя не выдавать ее.

Когда мы оставались с ней вдвоем, она становилась другим человеком. Она больше смеялась, и я это любил. Склонив ко мне голову, шепотом шутила про службу или делала поразительно едкие замечания о других прихожанах. Казалось, в такие дни мать даже становилась привлекательнее. Она делала макияж и старательнее укладывала волосы. Мы с ней шепотом играли в слова, а если проповедь затягивалась, мать с улыбкой толкала меня в бок. Но она все равно требовала, чтобы я слушал внимательно, и потом проверяла, что я усвоил. Я так и не понял, делалось это ради моего религиозного воспитания или на тот случай, если Пол потом начнет меня расспрашивать, но всегда подходил к этой проверке очень серьезно, ради матери. А после того как началась онкология, остались только мы с Полом.

Сейчас, сидя в машине, я слышу, как паства затягивает хорал. Предсказуемость службы одновременно утешала и пугала меня. С одной стороны, она успокаивала: сезонные изменения, одежда, запах благовоний, пыли и мастики от скамей. Но был также мрак, прячущийся под каждым сиденьем. Потому что здесь все было связано со смертью, Страшным судом и истиной.

Сейчас я вспоминаю, как отец сидел со мной во время воскресного причастия, уставившись в темноту за алтарем так, словно заглядывал в собственную могилу. Вспоминаю страх у него на лице. В нужный момент он тяжело падал на колени, шумно выдыхая. И я слышал настойчивость в его торопливо произнесенных себе под нос молитвах…

Я рассчитываю на то, что эти воспоминания разбудят другие воспоминания, но не приходит ничего – ни внезапного просветления, ни всплывающих образов, ни писка мозгового компьютера.

Я продолжаю устало копаться в голове. Куда он исчез, этот Р., человек, которым я был вчера? Меня снова прошибает пот, горячий и холодный одновременно. Опять моя лопата натыкается на мерзлую землю. Допросить упрямого свидетеля не представляется возможным. Опустив голову, я в отчаянии молюсь. Если Бог есть… где бы он ни был… если Бог слушает, чего бы он ни хотел от меня, – открой мне правду, покажи дорогу…

Я хочу глянуть, не появилось ли какое-нибудь послание на самой церкви, но боковое стекло «Хонды» запотело. Протираю полосу рукой и замечаю перед входом яркие пестрые плакаты с воодушевляющими утверждениями о том, что «Бог – победитель в игре жизни». Однако подобная безмятежность меня злит. Я пробыл здесь слишком много времени. Протягиваю руку к ключу зажигания – и в этот момент поднимаю взгляд и смотрю на стену над входом, выше плакатов с их банальностями. И без предупреждения вижу всё.

В стене над входом два круглых окошка, и они следят за мной подобно глазам рептилии, не мигая. Черная арка дверного проема под ними образует огромный рот. И я с ужасом вижу целиком это каменное лицо таким, каким оно создавалось. Оно пристально смотрит на меня, на всех нас. Оно раскрыло рот в застывшем жутком крике, потрясенное своей собственной властью уничтожать, готовое поглотить нас целиком – тебя, меня, наши мелочные чаяния и надежды, наши верования и убеждения, – и засосать всех нас в мрак бесконечности.

Я сижу, наполовину пригнувшись, наполовину выпрямившись. Церковь стояла здесь всегда, и я пойман в ловушку. Словно крыса. Пойман в ловушку безымянного архитектора, построившего эту церковь, который знал, что его послание, воплощенное в холодном сером камне, останется на многие столетия после его смерти. Серое лицо дьявола. Нет, не дьявола, – лицо, которое впервые увидели задолго до святых и дьяволов. Лицо, которое ничего не знает о Боге и Сатане, а просто есть.

* * *

Когда мой телефон пищит сообщением о пропущенном вызове, я понимаю, что Бекс пытался до меня дозвониться, и удивляюсь тому, что ничего не услышал. Я тотчас же ему перезваниваю. Голос у него недовольный.

– У меня сел телефон, – говорит он. – И мне потребовалась целая вечность, твою мать, чтобы найти салон связи, и еще больше времени, чтобы найти, куда поставить машину, затем поспорить с идиотом-продавцом, утверждавшим, что зарядки отдельно не продаются, только с телефонами, прежде чем я заметил кафе, где мне любезно одолжили зарядку и позволили воткнуть ее в розетку за стоимость кофе с молоком.

И снова я рад слышать его голос. Мне нравится его твердый скептицизм. Я понимаю, что должен сказать ему, что отстранен от дела, и убеждаю себя в том, что сделаю это через минуту, когда найду в себе силы признать, какую кашу заварил.

– И вот я наконец опять в обойме, – говорит Бекс. – Сделал несколько звонков – в кафе больше нечем заняться, только смотреть, как заряжается аккумулятор, и слушать жалобы других людей на погоду.

Я слышу на заднем плане голоса этих людей. Уютный гул голосов тех, кто в холодный день сидит в теплом помещении.

– Я переговорил… – Голос Бекса пропадает, затем возвращается назад.

– Я тебя потерял, – говорю я.

– Я связался со знакомым знакомого, так? Это детектив-констебль из команды Уинстэнли. – Бекс останавливается.

– Продолжай.

– Она вас ненавидит.

– Ты зарядил телефон только для того, чтобы мне это сказать?

– Это первый вопрос на десять фунтов. Тщательное прочесывание гостиницы и окрестностей ничего не дало. Ни пистолета, ни сотового.

– Значит, телефон Эми Мэттьюс так и не нашли? – Я не могу заставить себя перестать говорить так, словно по-прежнему веду дело. Словно мои вопросы по-прежнему имеют какое-то значение.

– Похоже на то. И криминалисты говорят, что она была застрелена из девятимиллиметрового ствола. Пять пуль. Плюс одна в стене и одна в потолке.

– Это всё?

– Да. Помимо того, что в эти выходные литовцы опять поссорились с бангладешцами.

– Почему?

– Мой человек не знает. Он уловил только одно слово. «Байкал».

– «Байкал»? – Что-то металлическое в машине тихо стучит, остывая. – Когда я сегодня утром виделся с Рахманом в «Одиночестве», он спросил насчет какого-то БК. Единственные БК, какие я смог найти, это «Бургер Кинг» и вирус.

Внезапно в линии наступает тишина. Я произношу имя Бекса и чувствую себя отрезанным. Но тут его голос возвращается.

– Извините. Здесь поганая связь. Кабель у зарядки короткий, а я стараюсь как можно ближе подойти к окну. «Байкал» – это пистолет, – говорит Бекс. – На самом деле, просто чумовой пистолет российской разработки, изначально предназначавшийся для стрельбы патронами калибра восемь миллиметров со слезоточивым газом по грабителям и насильникам… – Его голос пропадает и снова возвращается. – … каунасские бандиты придумали, как переделать его под боевой патрон девять миллиметров. И литовцы начали по дешевке продавать «Байкал» здесь, устроив что-то вроде оружейного ИКЕА[7].

– Девять миллиметров, – задумчиво произношу я. – Именно из такого была убита Эми Мэттьюс. – Барабаню рукой по колену, глядя на то, как лобовое стекло запотевает изнутри. Разрозненные элементы расследования начинают складываться в общую картину. – А Джавтокас? Чем занимался он? Переправлял оружие? Устранял конкурентов?

– Шеф, – говорит Бекс. – Дарюс Джавтокас – никто из моих осведомителей о таком не слышал. Вот что они говорят.

– Ну а без протокола?

– И с протоколом, и без. Одно и то же.

– Продолжай.

– Кое-кто из литовских студентов любит поторчать в литовском культурном центре. Там они за тарелкой холодного борща или клецок обсуждают новости клубной жизни в Вильнюсе.

– И?..

– Это тот самый центр, где мы десять дней назад взяли братьев Клейза.

Ответ где-то здесь. Мне просто нужна возможность взглянуть на общую картину.

– Кто проводил задержание? – спрашиваю я в надежде на то, что это был не я, в надежде на то, что это не еще одно, о чем мне не хочет говорить Р.

– Дэйв Хаскинс, – к моему облегчению говорит Бекс. – Он отправился туда с группой после анонимной наводки.

Я знаю Хаскинса. На протяжении многих лет он был мальчиком на побегушках у Джерри Гарднера. Я должен вспомнить о нем еще что-то, но в настоящий момент не могу. Тем временем Бекс называет мне адрес культурного центра, и это недалеко от того места, где я нахожусь. Конечно, я не могу ехать, но что мешает мне отправиться туда как частному лицу? Возбуждение нарастает. Бекс говорит, что отправляется в участок выяснять, кто мог позвонить в больницу и убрать охранника.

– Будь осторожен. Когда будешь там, порасспрашивай, нет ли слухов о том, что у старшего детектива-инспектора Гарднера финансовые проблемы. Или что он тратит больше обычного.

– У Джерри Гарднера? Вы уверены?

– Не знаю… просто перебираю все варианты. Дорогая машина, дорогая жена…

Я осекаюсь. Я вспомнил про Хаскинса. Вчера вечером, выходя из гостиницы «Авива», я увидел человека, показавшегося мне знакомым.

– И еще одно, – говорю. – Я попросил Норриса сфотографировать зевак перед гостиницей, в которой убили Мэттьюс. Ты не мог бы достать эти снимки?

Я не столько вижу, сколько слышу трех маленьких детей, проходящих перед церковью: размытые пестрые пятна за запотевшим стеклом. Дети весело шныряют между припаркованными машинами, собирая с капотов снег. Не сказав Бексу о том, что меня отстранили от дела, я навлекаю на него большие неприятности. Делаю выдох и смотрю, как мое дыхание вырывается облачком, рассеивающимся у меня перед глазами. Один ребенок поскальзывается на льду, падает и начинает плакать.

– Ты должен знать, – наконец говорю я. – Джерри Гарднер отправил меня на больничный. Ты не должен ничего для меня делать.

Следует долгая пауза, наконец Бекс говорит:

– Да. Он звонил мне десять минут назад.

Значит, Бекс все это время знал. Я протираю запотевшее лобовое стекло рукавом.

– Вы мой начальник, – говорит Бекс. Его голос искажается и снова становится отчетливым – вероятно, когда он пытается подойти ближе к окну кафе.

Я тронут его преданностью и стыжусь того, что хотел ему солгать.

– Тебе не следует рисковать, – говорю я.

Бекс отвечает, что знает про риск и уже сделал свой выбор.

Глава 34

Литовский культурный центр Кэмдена располагается в здании из красного кирпича, втиснутом между двумя железнодорожными виадуками. Именно здесь был офис братьев Клейза. Я захожу прямиком во владения «Каунасской банды», тем самым нарушая все мыслимые правила. Теперь никакой страховочной сети больше нет, Джерри Гарднер не подстрахует меня в случае чего. Но, возможно, здесь есть что-то, что вскроет мои пропавшие воспоминания.

Я звоню, входную дверь открывает высокий литовец. Я предъявляю свое удостоверение. Он проходит в крошечную дежурную комнату у входа и берет телефон, не спуская с меня подозрительного взгляда. Я оглядываюсь, ища, куда бы сесть. Мебель потрепанная, стены завешаны плакатами и фотографиями: Вильнюс во все времена года, реклама литовских продовольственных товаров и дешевых авиарейсов. Именно такое место создают экспаты, не важно из какой страны. Но я не помню, что когда-либо бывал здесь.

Охранник кладет трубку и ничего не говорит, просто молча смотрит на меня из-за стола. Откуда-то издалека доносится глухой стук, поэтому, поскольку никто не приходит, я встаю, улыбаюсь охраннику и иду к двустворчатым дверям, из-за которых доносится шум. Приоткрыв дверь, в щелочку вижу просторный зал, в одном конце которого сцена, а в другом девять подростков пинают футбольный мяч.

Видимость нормальности настораживает меня еще больше, и я вздрагиваю, услышав за спиной какой-то шум, но это всего лишь женщина лет пятидесяти с лишним швырнула на пол железное ведро и начала протирать закусочную – пять пустых столиков и пластмассовую вывеску «Кафе Балтика». Это рыжеватая блондинка с хорошей фигурой, и я предполагаю, что она повидала кое-что в жизни. Подняв голову, женщина говорит что-то с сильным акцентом. Я должен ее узнать? Я качаю головой, не понимая ее слова, она и снова принимается плескать мыльной водой.

Пара, спустившаяся по лестнице, чтобы встретить меня, сперва держится настороженно и замкнуто; женщине лет сорок, мужчина старше ее. Женщина называет себя и своего спутника – миссис Мальда Атаускайте и мистер Римас Сирейка, – затем снимает очки в красной оправе и говорит, что удивлена тем, что я работаю в такой день.

Я говорю ей, что мне нужно осмотреть кабинет братьев Клейза. Очки замирают в воздухе.

– Другой полицейский искал очень тщательно.

– И все равно я хотел бы его осмотреть.

Мужчина вздыхает, печально кивает и натянуто указывает на лестницу, но тут нас окликает блондинка из «Балтики».

– Вайда вас узнаёт, – говорит Мальда.

– А то как же, – отчаянно блефую я.

Мальда присматривается ко мне внимательнее.

– Она говорит, вы приходили к братьям Клейза за неделю до полицейской облавы.

Я киваю Вайде так, будто знаю ее всю свою жизнь, и она продолжает.

– Она говорит, всё в порядке, – переводит Мальда. – Вы не обратили на нее внимания. Вы – важный полицейский, а она – никто.

Я начинаю извиняться, но Вайда пожимает плечами, не давая мне договорить, и возвращается к своей работе.

Мы поднимаемся на второй этаж, Мальда отпирает массивную деревянную дверь и отходит в сторону. Это кабинет, ничем не примечательный, если не считать вспоротого кожаного дивана, который, вероятно, осматривали криминалисты. На полу лицом вверх лежит большое зеркало в раме, отражая в себе потолок, но я по-прежнему не могу вспомнить это место.

– У нас никогда не было никаких проблем, – говорит Мальда. – Каролис каждый месяц исправно платил арендную плату. Оба брата были вежливые, устраивали подарки для пожилых, больных и сирот. Они никогда не капризничали и сами убирали в своем кабинете.

– Не сомневаюсь, – говорю я.

Литовцы остаются за дверью, словно помещение безнадежно отравлено, хотя кем, преступниками или полицией, я определить не могу. Затем Мальда указывает в глубь коридора, где были обнаружены наркотики, за бачком в туалете. Это старомодный мужской туалет с высокими керамическими писсуарами. Высоко на стенах до сих пор видны пятна серого порошка для снятия отпечатков пальцев, оставленные криминалистами. Я показываю фотографии Эми Мэттьюс и Кристал.

– Вы узнаёте этих женщин?

Сначала Мальда не берет телефон. Она еще не все сказала.

– Я знаю, что наркоторговцы есть. Но я всегда полагала, что могу определить, хороший человек или плохой… – Она умолкает, взмахнув очками. Я проникаюсь к ней симпатией. Эти люди чересчур доверчивы. Если пробуду здесь дольше, я тоже стану другим – добрее, дружелюбнее – и безработным.

Медсестер литовцы не узнают. Тогда я показываю Мальде селфи Джавтокаса в форме «Ливерпуля» из «Фейсбука». Коротко взглянув на экран, она почти сразу же передает телефон Римасу Сирейке. Тот какое-то время борется с английским синтаксисом, затем говорит, что этот студент почти ни с кем не общается, просто приходит и уходит, и никак не связан с братьями Клейза.

Я спрашиваю, с кем он связан, и Римас откуда-то из глубины выкапывает еще несколько английских слов.

– Никто друзья почти, – после чего поэтически добавляет: – Человек свой собственный пространство.

– Он никогда не вел себя агрессивно?

Римас разводит руками.

– Он имеет спорный характер.

Я соглашаюсь с тем, что у Дарюса Джавтокаса определенно спорный характер.

– С кем он спорил? О чем?

– Обо всё. Политика. Футбол. Еще молодой.

Не знаю, чего я рассчитывал здесь добиться, но я не узнал ровным счетом ничего. Звеня ключами, Мальда запирает кабинет. На лестнице мы пропускаем подростков, только что закончивших игру. Они проходят мимо, обмениваясь фразами на уличном жаргоне, на котором разговаривают все белые лондонские подростки, и здороваются с Мальдой и Римасом, радостно отвечающим им. На какое-то мгновение мне хочется стать частью такого сообщества.

После того как футболисты удаляются, Мальда говорит, как она со своим спутником рады, что я в этот холодный воскресный день пришел сюда, чтобы задать эти вопросы и узнать правду, какой бы болезненной она ни оказалась.

– Вы хороший человек.

– Мы знаем банды и наркотики, – вдруг взрывается Римас. – При коммунисты и сейчас.

Он умолкает, запасы его английского иссякли. Я уже начинаю благодарить литовцев за потраченное время, как Римас вдруг громко окликает:

– Вайда, о что спорил Джавтокас?

Вайда выходит из подсобного помещения кафе, натягивая на ходу ладно скроенную куртку. Она говорит что-то, продолжая пристально смотреть на меня.

– Она хотела поговорить с вами, когда вы приходили в первый раз, – переводит Мальда. – Она хотела поговорить с вами о братьях Клейза. Ладно, сейчас вы уже всё знаете.

– Я сожалею, если… – начинаю я, но Римас меня перебивает.

– А споры? – нетерпеливо восклицает он. – Мистер Блэкли хочет знать, о что спорил этот студент. – По-видимому, эти споры стали для него очень важными, и я никак не могу его успокоить.

Вайда что-то возбужденно говорит ему, затем мне.

– Вам нужно поговорить с его девушкой, – переводит Мальда.

– Поговорить с девушка, – повторяет по-английски Вайда.

Я показываю ей фотографию Эми Мэттьюс, не упоминая о том, что поговорить с ней будет трудно, но она качает головой.

– Нет. – Она пространно продолжает по-литовски, с обилием жестикуляции.

– Что она имела в виду под «нет»?

– Это не его девушка, – объясняет мне Мальда. Выясняется, что у Дарюса была подруга, которая очень недолго работала в этом кафе. – Очень вежливая, из Вильнюса. Она работала уборщицей. Хорошо готовила.

– Что еще может сказать о ней Вайда?

– Зачем хотеть знать? – спрашивает та.

– Это очень важно, – говорю я.

– Неправильно. – Вайда грустно качает головой и снова скрывается в подсобном помещении.

Римас что-то бормочет по-литовски, а Мальда говорит:

– Все парни хотят лондонских девушек. Дарюс упрямый.

Вайда отсутствует долго, и я начинаю тревожиться. Возможно, она звонит кому-то из банды Клейза. Или в полицию. Я уже собираюсь извиниться и уйти, но тут Вайда возвращается, размахивая клочком бумаги.

– Живет там, – говорит она по-английски.

– Это адрес его бывшей девушки? – Это всего в миле отсюда. Я смогу доехать туда за три минуты.

Вайда кивает.

– Очень рядом. Жалко она не работать.

Мальда Атаускайте водружает очки на нос и говорит:

– Я очень сожалею, что мы так мало знаем и не смогли помочь.

Глава 35

Квартира бывшей девушки Дарюса Джавтокаса находится в убогом четырехэтажном доме на Сити-роуд, по которой проходит граница с Айлингтоном. Оставив «Хонду» на противоположной стороне улицы, я изучаю вход. Судя по числу кнопок, квартир должно быть шесть, и Вайда указала мне квартиру «С», которая теоретически должна быть на втором этаже, но мне нужна полная уверенность. Я не хочу еще одну облаву впустую. Времени всего три часа дня, и солнце яростно светит мне в спину. На втором этаже слева окна темные; справа шторы наполовину опущены, и я вижу внутри смутные силуэты мужчины и женщины.

Всматриваюсь, тщетно пытаясь различить черты лиц, но тут вдруг мужчина оборачивается, подходит к окну и смотрит прямо на меня. Дарюс Джавтокас.

Я в шоке поспешно отступаю в тень под бетонным навесом, однако Дарюс почему-то никак на меня не реагирует. Затем до меня доходит, что солнце светит прямо ему в глаза, отражаясь от свежего снега.

Дарюс рассеянно смотрит в окно. Он выглядит очень молодым, совсем не убийцей. Впрочем, так бывает почти всегда. Сказав что-то женщине у него за спиной, он снова поворачивается к ней.

Я звоню Бексу и сообщаю, что нашел Джавтокаса, и он говорит:

– Что?

– Я не могу звать на помощь. Я должен сидеть на больничном. Направляй сюда «тяжеловесов», и мне наплевать на то, что ты наплетешь Джерри. Скажи, был анонимный звонок, тебе явилось видение, сон; скажи, что это было написано на зеркале в мужском сортире…

Я называю Бексу адрес, но он неумолим:

– Он не поверит в это ни на секунду.

И тут я вспоминаю, где нахожусь.

– Черт возьми, тебе вовсе не нужно действовать через Джерри. Я в Айлингтоне. Свяжись с айлингтонским участком. Скажешь, тебе позвонил твой осведомитель, и они могут забирать Джавтокаса себе. Тогда все лавры достанутся им, их покажут по телевизору, а мы уберем Джавтокаса подальше от Кентиш-Тауна.

– Твою мать, шеф, вы меня здорово подставляете…

– Уверен, ты найдешь какого-нибудь осведомителя, который с радостью примет похвалу. А главное то, что если мы схватим этого ублюдка и выясним, кто за ним стоит, никому не будет никакого дела до того, как мы это провернули. Но ты должен поторопиться.

– Я потороплюсь, шеф, но сейчас я разговариваю по телефону, а вы никак не хотите закончить…

– Я уже заканчиваю, – говорю я, давая отбой.

Взглянув на часы, пытаюсь прикинуть, сколько времени потребуется Бексу на то, чтобы все устроить. Дом стоит рядом с доком на канале Риджентс, окнами на крутой излом дороги, из чего следует, что Джавтокас увидит полицейские машины, с какой бы стороны они ни приближались. Я увижу его, если он попытается бежать через подъезд, но не в том случае, если сзади есть еще один выход, и теперь, когда я об этом подумал, я должен сходить туда и все проверить.

Джавтокас больше не подходит к окну, поэтому я быстро пересекаю заснеженную улицу. Людей немного. Подойдя ближе к дому, я слышу, как обедает семья – громкие сердитые голоса, стук ножей и вилок. В переулке помойка – большие черные пакеты с мусором навалены в мусорные баки. Я протискиваюсь мимо и выхожу в небольшой двор с двумя легковыми машинами и старым ржавым грузовиком. Вокруг двора тянется кирпичный забор с колючей проволокой зловещего вида сверху. Бежать этим путем невозможно. И все-таки я чувствую, что упускаю нечто. Уже собираюсь уходить с крошечной стоянки, как меня вдруг осеняет: каким образом сюда попадают машины?

Я обхожу вокруг дома, держась так, чтобы меня не было видно из окон второго этажа, и нахожу за ним электрическую подстанцию со знаками, предупреждающими о смертельной опасности. Для того чтобы проверить за ней, мне нужно обойти «Фиат», стоящий прямо под окном квартиры Джавтокаса. Я с опаской делаю шаг и поднимаю взгляд. Вижу банки со специями и травами на кухне, но людей там нет.

А за подстанцией – то, что я искал: ржавые стальные ворота. За ними дорога, ведущая в одну сторону к каналу, а в другую – в переулок.

По-прежнему нет воя сирен приближающихся полицейских машин, что меня тревожит. Почему их нет так долго? Я перебираю все, что могло пойти не так. Бекс испугался? Пошел на попятную и заложил меня Джерри? И я вспоминаю то, что старательно задвигал в глубину сознания: Бекс также дежурил в тот вечер, когда Джавтокас пытался меня убить.

Стараясь разобраться во всем этом, я машинально отхожу от дома, чтобы обойти вокруг «Фиата», и поднимаю взгляд на окно кухни.

Дарюс стоит там, с банкой пива в руке, собираясь закурить. Он смотрит на меня, прямо мне в глаза. И теперь, за домом, его больше не ослепляет бьющее в лицо солнце.

Глава 36

В течение по крайней мере двух секунд никто из нас не двигается. Затем Джавтокас скрывается внутри, и я отчаянно несусь к подъезду, чтобы отрезать ему путь отхода. Поскальзываюсь на льду, опираюсь рукой о стену, удерживаю равновесие и бегу дальше, пробираясь между пакетами и баками. К моему огорчению, там никого нет – ни Джавтокаса, ни полиции.

Я в ярости ударяю ногой по железному забору, злясь на себя. И тут слышу звук, доносящийся из-за дома. Снова перешагиваю через порванные пакеты с рассыпавшимся мусором и вижу ворота в дальнем конце, распахнутые настежь.

Я несусь туда, не обращая внимания на боль в ногах, и слышу, как Джавтокас сбегает по каменным ступеням, спотыкается, хватается за перила. Вдалеке звучит вой сирен, но уже слишком поздно, мальчишка убегает. Я вижу на снегу следы ног, но сам я уже едва стою. Спускаюсь по лестнице и заворачиваю за угол в переулок, сквозь высокую сухую траву и старые тележки из универсамов, припорошенные снегом. Переулок разветвляется, но следы ведут вправо, вниз по обледенелым ступеням к бечевнику вдоль канала.

Я хромаю к бечевнику так быстро, как только могу: с одной стороны ограждение из проволочной сетки, с другой – затянутый тонким льдом канал. После полумрака переулка ослепительный свет, отражающийся от белого льда, заставляет меня вздрогнуть, словно я получил удар в лицо.

В свете солнца мелькает стальной прут. Однако теперь я к нему готов. Уклоняюсь в сторону, но все-таки прут задевает меня вскользь по плечу, вызывая обжигающую боль.

Джавтокас пытается ударить меня прутом в живот, но мне удается согнуться пополам, и прут ударяет по ребрам. Я набрасываюсь на своего противника, хватаю его за рукав куртки, и тот отрывается.

Джавтокас ударяет меня по голове. В отчаянии я пытаюсь защититься, скользя вбок по обледенелой земле, затем хватаю прут и вырываю его у Джавтокаса из рук.

Я кричу, что арестовываю его, а он выкрикивает ругательства голосом с сильным акцентом, вырывается и молотит кулаками. Я стараюсь уворачиваться, но его кулак попадает мне в скулу. Глаза Джавтокаса неестественно-затуманенные, лицо раскраснелось от ярости. Мальчишка, не умеющий драться, но готовый на всё. Я что есть силы бью его кулаком по лицу, затем хватаю правую руку и заламываю ее, чувствуя, как та поддается с отвратительным хрустом. Джавтокас издает нечто среднее между криком и стоном и пытается неуклюже отбиваться левой рукой, а я разворачиваю его и кричу, чтобы он остановился и прекратил сопротивление.

Я бесконечно устал, я сыт по горло тем, что меня бьют, на меня нападают, мне лгут, в том числе и мой собственный рассудок. Я призываю Р. помочь мне, дать мне силы, необходимые для победы.

В этот момент Джавтокас пытается наброситься на меня, низко опустив голову, неумело подражая борцовскому захвату. Я обрушиваю ему ребро ладони на затылок. Он падает и корчится, недоуменно глядя на меня – он рассчитывал совсем на другое. Но глаза его пылают яростью, как это бывает только с молодыми, – глупой яростью. Я готов поклясться, что Джавтокас вот-вот расплачется. Но он лягается и попадает мне по лодыжке. Боль жуткая.

Я кричу, спрашивая у него, почему он это делает, кто за ним стоит, на кого он работает, но Джавтокас плюется в меня и пытается подняться на ноги. Однако заснеженная дорожка предательски скользкая, и он снова падает.

Я бью его по голове – тяжелый глухой удар, гораздо сильнее, чем я ожидал.

На этот раз появляется кровь. Джавтокас смотрит на меня невидящим взглядом; он выглядит больным, как ребенок. Я повторяю снова и снова, что ему нужно остановиться, но что-то не дает ему это сделать. Он поскальзывается и пытается удержать равновесие, беспорядочно размахивая руками и ногами. Но упорно не желает угомониться и снова пытается меня ударить, отлетает назад и одной ногой проламывает тонкий лед.

Я лихорадочно хватаю его за руку, крепко сжимая манжету оторванного рукава куртки. Я его держу.

Вытаскиваю парня на бечевник, в безопасность. Но этот идиот вырывается и отталкивает меня, что-то крича по-литовски, и рукав отрывается.

Лед ломается дальше, и обе ноги Джавтокаса соскальзывают в маслянистую воду. Канал здесь глубокий, и подо льдом сильное течение. Джавтокас отчаянно барахтается, что-то крича. Я не понимаю, что он говорит; пытается перейти на английский, но не может подобрать нужные слова. Пытается ухватиться за тонкий лед. Я пробую онемевшими пальцами поймать его руку, но промахиваюсь. Его рука выскальзывает, и он скрывается под водой.

До него какие-то дюймы, и я почти могу дотянуться – но не могу. Он уже провалился слишком глубоко. На мгновение я вижу его лицо, глядящее на меня из-под ледяной воды. На нем написано удивление, недоумение. Его сносит в сторону, и он скрывается подо льдом.

Глава 37

Я бегу, хромая, вдоль канала в том направлении, куда исчез Джавтокас. В отчаянии вырываю из земли колышек с табличкой, на которой написано: «Опасно!» Выхожу на лед, на предательски тонкий лед, и пробиваю в нем дырки. Опускаю руку глубоко в черную воду, пытаясь что-нибудь нащупать – тело парня, руку, ногу, – но нахожу лишь мертвящее прикосновение выброшенных пакетов из магазинов и смятых пивных банок.

Наконец я останавливаюсь. Тяжело дыша, кладу руки на колени. В доке все неподвижно. Все вокруг сверкает в свете морозного дня. Над головой безоблачно-чистое голубое небо. Подо мной неровные дыры во льду и плещущая в них грязная вода.

Сначала мне хочется просто исчезнуть, как скрылся подо льдом парень-литовец, уйти отсюда и перестать быть. Я не могу забыть его лицо, когда он уходил под воду – ошеломленно глядя на меня, словно смерть не входила в его планы. Сирены становятся громче, и машины останавливаются, визжа тормозами. Превозмогая боль, я выбираюсь со льда обратно на бечевник. На улице три полицейские машины с включенными мигалками и местные жители, двое указывают в сторону канала. Ко мне бежит молодой сержант, а следом за ним – четыре констебля. Сержант видит то, как я держу свою руку, видит кровь на лице, но я говорю, что это пустяки, и показываю свое удостоверение.

– Вы опоздали.

– Ускользнул?

– Нет. Подо льдом.

Сержант смотрит на замерзший канал. Затем он организует своих людей, направляет их на осмотр канала и вызывает подкрепление. Он приносит покрывало из фольги и ведет меня к патрульной машине. Я не хочу сидеть там как жертва, но сержант настаивает, а у меня нет сил с ним спорить, поэтому я сажусь на сиденье, накрывшись покрывалом, и оставляю ноги на грязном снегу.

– Я его схватил, но…

– Он пытался бежать, сэр? – Сержант опускается передо мной на корточки.

Я медленно киваю, вытирая с рук ледяную грязь. Меня словно преследует злой рок. Я пытался сделать то, что нужно, но в результате погиб еще один человек.

– Вы же понимаете, сэр, формально это смерть при задержании.

– Понимаю.

– Этим обязательно должно заняться УПС.

– Зовите их. Они захотят провести расследование. Так написано в правилах. Вы им все расскажете.

Десять минут спустя подъезжает серебристый «Вольво-50». Джерри Гарднер подходит к сержанту и непринужденно разговаривает с ним. Затем он смотрит на меня и говорит:

– Смерть при задержании, твою мать.

Я смотрю на суетящихся полицейских в форме.

– Почему ты не в больнице? – спрашивает Джерри. – Я полагал, мы договорились.

– Я получил наводку. Я получил наводку о том, где найти главного подозреваемого в убийстве, покушении на убийство и нападении на сотрудника полиции. И я нашел его. Я держал убийцу в своих руках, Джерри. Он скрывался вместе со своей бывшей подругой. Кто-то должен ее допросить.

– Ты можешь идти?

– Идти я могу.

– Иди к моей машине. Я увезу тебя отсюда, пока тебя не арестовали.

Он забирает у меня ключи от «Хонды», бросает их детективу-констеблю и приказывает ему следовать за нами.

* * *

Джерри Гарднер несется на полной скорости. Я тупо смотрю вперед. «Хонда» силится не отставать от нас.

– Ты не вытащишь меня из этой задницы, – говорю я.

– Посмотрим.

– Я нашел убийцу, разве не так? А он попытался бежать – это совершенно естественно. Он был перепуган до смерти. Все указывает на это, Джерри. Кто-то использовал Джавтокаса. У кого-то на него что-то было, и он приказал ему убить Эми Мэттьюс и напасть на меня и на Кристал. Нам нужно установить, на кого он работал.

– Что ж, давай спросим у Дарюса Джавтокаса, кто этот человек. Поскольку это наша единственная ниточка. О, мы не можем это сделать, да? Он подо льдом…

Джерри на скорости входит в поворот, и машину заносит на укатанном снегу. Я еще никогда не видел его таким разъяренным. Лицо у него багровое.

– Надеюсь, ты приготовил для Уинстэнли убедительный рассказ. Про то, почему ты лгал насчет своей амнезии. Почему вы с Бексом не остановились, несмотря на категорический приказ.

– Пожалуйста, не трогай Бекса. Я его заставил.

– Твою мать, а он согласился… С превеликой радостью!

– А Уинстэнли просто ищет, как бы меня подставить.

– В этом она не одинока.

– Что это значит?

Джерри на мгновение отрывает взгляд от дороги.

– Росс, ты надо мной издеваешься?

Он ускоряется на желтый, проскакивает перекресток уже на красный и молчит целую минуту, обгоняя ползущие в снегу машины, отчаянно сигналя.

– У меня были основания для того, чтобы пригласить тебя в участок. Я хочу сказать, я знаю тебя с тех пор, когда ты еще пешком под стол ходил, и ты и твой отец для меня как родные, но я также знаю, что ты можешь быть тем еще мерзавцем. Ты правда не помнишь, что произошло недавно?

Я делаю глубокий вдох и говорю:

– Я ничего не помню.

Джерри воюет с переключением передач.

– Через четыре месяца после своего прихода в участок ты уличил детектива-констебля Фредди Дьюхерста. Он припрятал пачку наличных, найденную во время облавы. Я знал, что ты это сделаешь. Мне даже не нужно было говорить тебе искать подобное дерьмо. Ты всегда хотел быть святее папы римского, даже если все ненавидели тебя за это.

Я смотрю в боковое окно на грязную снежную кашу на улицах. Джерри говорит не обо мне.

– Еще через два месяца ты получил наводку о том, что одна из наших детективов-констеблей спит с подозреваемым. Взял ее тепленькой. Она запорола расследование, продолжавшееся два года. Ты делал всё, о чем я тебя просил, но она была еще с одним полицейским, которого все любили.

– Ты меня подставил? – Его самодовольство меня бесит.

– Тебя не нужно было подставлять, Росс. Ты сам жаждал этого. В участке царил полный бардак. Мне нужно было разобраться в этой каше, не привлекая внимания начальства. Мне требовался человек, который преподаст окружающим надлежащий урок, ни хрена не заботясь о том, что они о нем думают. Ты стремительно поднимался по карьерной лестнице и горел душой за правое дело. На все остальное тебе было наплевать. Я тобой восхищался. Восхищался твоей бескомпромиссностью. Другого такого человека я не знаю. Пусть я не хожу в церковь, как вы с Полом, и иногда сомневаюсь в том, что Господь Бог и долг на моей стороне, но такой уж я есть. И вот месяц назад у тебя снова появился этот взгляд…

– Значит, я вышел еще на одного продажного полицейского, и ты это знал.

Джерри резко жмет на тормоз и выкручивает руль, чтобы не врезаться в белый грузовик, выезжающий со второстепенной дороги.

– Ты делал намеки. Никаких подробностей. Ты всегда предпочитал работать в одиночку. Но сейчас, Росс, ты облажался по полной. Я предупреждал тебя в пивной: из этой задницы я тебя не вытащу.

В окно я вижу свое отражение; мое лицо постарело и выглядит уставшим, я его таким никогда не видел.

У меня звонит телефон. Это Бекс. Я не отвечаю. Голос Джерри меняется.

– Знаешь, Росс, я страшно устал, твою мать. Гребаные друзья! Гребаная преданность!

Я не должен чувствовать себя ответственным за его психологическое самочувствие. Только не сейчас. Только не здесь. У меня и без того своих дел хватает.

Телефон замолкает, затем начинает звонить снова. На этот раз я говорю Джерри, что должен ответить, и он ничего не говорит, поэтому я отвечаю и спрашиваю у Бекса, срочно ли это, а он говорит:

– Я вернулся в участок. Я слышал о том, что произошло. Гарднер рядом с вами?

– Если это Бекс и он звонит по работе… – начинает Джерри.

– Это Лора, – говорю я.

– Шеф? – уточняет Бекс.

Поэтому я произношу в телефон:

– Ну и чего хочет твоя сестра? Она нашла четвертого для бриджа?

Джерри не верит мне ни на йоту и грозит мне кастрацией и анальным насилием.

– Дарюс Джавтокас не убийца, – говорит Бекс. Я застываю. – Я в участке за компьютером. У него железное алиби на то время, когда была убита Эми Мэттьюс.

Я пытаюсь разобраться в услышанном.

– Продолжай. Откуда это стало известно?

– Он был здесь. Он был здесь, в долбаном участке, вот так! Во время убийства его допрашивали. В то время, когда Эми Мэттьюс накачивали свинцом, Дарюс Джавтокас сидел в комнате для допросов.