Дополнение. Жесть. Я забыла, что оставила тебя, дорогой дневник. Вернулась с посиделок у костра, а Натали и Эллисон тебя читают. Это меня не удивляет, они хотели в тебя заглянуть всю неделю. А теперь заглянули. Да еще как. Слава богу, я не написал, что у Натали жирные бедра – как у рестлера, а Эллисон бледная, как альбинос. Было бы УЖАСНО, если бы они про себя прочитали, да?

Хочу оставить тебя открытым на этой странице, чтобы они все-таки прочитали, но приняла решение тебя спрятать. Детка, здесь стало опасно.

Чем меньше они знают, тем лучше.



Дополнение № 2. Добро пожаловать в новый дом, дневничок. Надеюсь, ты здесь не сгниешь. Нарисую карту, чтобы не забыть, где ты.

4 июля

Не могу много писать. И так гребла сюда пол-утра. Ф, наверное, заметила, что меня нет. У нее повсюду шпионы. Она точно сказала Кейси проверять меня по нескольку раз.

Но это неважно.

Я нашла.

Я нашла этот кусочек пазла, о котором все говорят. Он расставил все по местам. Я понимаю. Я знаю правду. Осталось ее рассказать.

Но все не так просто. Прочитав тебя, дорогой дневник, Натали и Эллисон решили присоединиться. И я хочу им все рассказать. Я не проверну это без их помощи. Я думала, что смогу, но это не вариант.

Да, знаю, я могу про все забыть и провести лето, год и остаток долбаной жизни так, словно ничего не случилось. Нормальный человек так бы и поступил.

Но вот в чем дело. Есть зло столь ужасное, что преступника нужно привлечь к ответу. Пусть это будет справедливость. Месть. Что угодно. Мне наплевать.

Мне не наплевать на зло. Его нельзя игнорировать. Его нужно исправить.

И я буду той крутой телкой, что это сделает.



Мне страшно

19

Конец. Две трети дневника пусты. Я пролистываю страницы на всякий случай – вдруг что-то упустила. Но там пусто.

Я закрываю дневник и выдыхаю. Чувствую себя как после тех галлюцинаций с Вивиан. Я в смятении, у меня кружится голова. Я устала, и мне страшно.

Вивиан что-то искала, это ясно. Непонятно, что именно. Я чувствую раздражение оттого, что не знаю, что она нашла. Единственная новость – карта нарисована на странице ее дневника. Между записями про тайник и четвертое июля вырвана страница. Я достаю карту из рюкзака и прижимаю ее к останкам страницы. Подходит идеально.

Я перечитываю дневник целиком, рассматриваю каждую страницу, думаю над словами, пытаюсь догадаться, что же произошло. Все равно не понимаю. Вивиан никогда не умела держать язык за зубами – и тут какие-то секреты. Я читаю еще раз, задом наперед, начиная с самой последней строки.

Мне страшно.

Эта фраза смущает меня больше всего. Вивиан демонстрировала миллион эмоций, но она никогда не боялась.

Я переворачиваю страницу. 4 июля. У меня возникает два вопроса. Когда была сделана последняя запись? Чего она боялась?

Я сжимаю дневник, страшно желая узнать ответ.

– Что ты узнала, Вив? – спрашиваю я.

Как если бы она могла мне ответить.

Судя по датам, Вивиан зарыла дневник ночью 3 июля. Видимо, выбралась наружу, пока все спали. Обычное поведение. Так же она сделала и предыдущей ночью.

Я помню, потому что долго злилась. Я поняла причину ее лжи: Тео уделял мне слишком много внимания. Вивиан увидела меня у него на руках. Он шептал мне слова поддержки. И она не выдержала и стала тонуть, чтобы завладеть его вниманием.

Я не разговаривала весь обратный путь в каноэ. И весь оставшийся день. И на ужине. Я явилась последней, согласно ее совету, чтобы не ждать. Села одна и стала ковырять едва теплое мясо и сухое пюре. Во время посиделок я пошла к девочкам своего возраста. Им, кстати, оказалось все равно. После я рано легла и притворилась, что сплю. Они еще некоторое время играли в «Две правды и одну ложь».

Позже я проснулась и увидела, что Вивиан на цыпочках входит в коттедж. Она шла бесшумно, но ее выдал скрип третьей половицы.

Я села, сонно потирая глаза. «Куда ты ходила?»

«В туалет, – сказала Вивиан. – Ты не одобряешь, что я пошла пописать?»

Она молча влезла на свою кровать. А с утра у меня на подушке оказались крошечные цветочки с лепестками нежно-синего цвета и желтой звездочкой внутри. Незабудки. Прямо у моей головы.

Я положила их в ящик, в книжку «Милые кости». Вивиан, конечно, не призналась, но я знала, что они были от нее. Она подарила мне цветы, и я снова ее полюбила. Эту часть Вивиан предсказала точно.

Я переворачиваю страницу и читаю ее мысли. Неужели я была такой простушкой и выставляла все напоказ? Я вижу абзац про родителей Вивиан и понимаю, что она просто знала. Сама была такой же, отверженной и одинокой. Поэтому и привлекала к себе внимание всеми силами, купаясь в его лучах. Поэтому и поняла, что незабудок хватит, чтобы вернуть мое расположение. Ей бы тоже хватило.

Я листаю. Задаюсь вопросами.

Возвращаюсь к размышлениям Вивиан про безумие. Именно они потрясли меня до основания. Я читаю и чувствую, что она разговаривает со мной, будто могла предсказать, что я сойду с ума, за год до того, как это произошло.

Но почему она искала эту информацию? И где она ее раздобыла?

Я хорошо помню день, в который она сделала эту запись. Мы поехали в город на мятно-зеленом «Форде», принадлежавшем лагерю. Я оказалась между Тео и Вивиан. Он вел одной рукой и сидел, широко расставив колени. Я то и дело касалась его бедром. И каждое прикосновение заставляло мое сердце прыгать, словно птичку в клетке, трепетать у золоченых прутьев. Я была рада, что Вивиан сказала, что идет по магазинам, и оставила нас вдвоем.

Я переворачиваю страницу. На ней странный ряд цифр.


150.97758 УЭСТ
164


Сначала я думаю, что это координаты на карте. Беру телефон и обнаруживаю, что 150 градусов указывают на юго-восток. Поэтому только Вивиан знает, что это такое. Но я уверена, что она не просто так написала эти цифры. Я чувствую, что она хочет, чтобы я продвигалась вперед и постепенно узнала то, что она выяснила пятнадцать лет назад.

Я пытаюсь сфотографировать цифры. Дверь открывается, и в коттедж заходят Миранда, Кристал и Саша. От неожиданности я вскакиваю, пытаюсь закрыть собой дневник и засовываю его под подушку. В этот раз я все делаю слишком медленно, и они ловят меня с поличным.

– А что вы делаете? – Саша переводит взгляд с тетради, торчащей из-под подушки, на телефон в моей руке.

– Ничего.

– Ага, – говорит Миранда. – Вы точно не выглядите как человек, который только что смотрел порнуху.

– Это не порно.

Я делаю паузу, чтобы увидеть, верят ли они мне. Не верят, поэтому я говорю им правду за вычетом контекста.

– Пытаюсь кое-что расшифровать. Код.

Миранда сразу загорается при упоминании загадки.

– Что за код?

Я бросаю взгляд на телефон и читаю цифры:

– 150.97758 WEST. Это тебе что-то говорит?

– Конечно. Это десятичная система Дьюи[3], – отвечает Миранда. – У какой-то книги такой номер.

– Уверена?

Она смотрит на меня высокомерно:

– Да, вообще-то. Я полжизни в библиотеке проторчала.

Библиотека. Может быть, Вивиан пошла в библиотеку, а не на шопинг? Она нашла важную книгу и записала себе ее номер. Она что-то искала и, возможно, даже нашла.

Я вспоминаю запись про то, что она что-то разыскала. Большой О. – это Особняк. Ф – Френни. Довольно просто. Но Вивиан не написала, что нашла и что украла. Это ужасно раздражает, ведь написала она достаточно, чтобы вселить в меня тревогу.

Описание реакции Френни все еще меня ошеломляет. Совсем непохоже на ее поведение. Возможно, Вивиан что-то додумывала? Или у нее была паранойя? Строчка о том, что она расскажет все мне на случай, если с ней что-то произойдет, намекает на это.

Я близка к тому, чтобы раскрыть ее темный грязный секрет.

С ней и правда что-то произошло, но у меня нет доказательств, что в этом замешаны Френни или ее темный грязный секрет. Однако совпадений слишком много.

Я знаю правду.

Я должна радоваться тому, что на шаг приблизилась к тайне исчезновения девочек. Вместо этого внутри у меня образуется тяжелый, болезненный ком. Мне кажется, Вивиан испытывала нечто подобное, когда написала два последних слова.

Мне страшно.

Мне тоже.

Есть вероятность, что я наткнулась на нечто жуткое или даже опасное.

После всех этих лет я наконец смогу получить ответы.

Я очень боюсь, что они мне не понравятся.

20

В эту ночь в мои сны вторгается Вивиан.

Они не похожи на галлюцинации моей юности. Я не думаю, что она вернулась, соткалась из эфира. Я будто вижу кино, старый нуарный фильм, из тех, что отец смотрит по воскресеньям. В монохромной палитре Вивиан кажется резче, выразительнее. Сначала она бежит по лесу, как на моей картине. Потом стоит на пустынном острове и держит пару ножниц. Наконец она в каноэ, усиленно гребет по направлению к туману. Тот поглощает ее.

Я просыпаюсь, сжимая браслет. По лагерю несется побудка. Удивительно, но я проспала всю ночь. Мои веки нерешительно трепещут в утреннем свете. Еще не успев как следует открыть глаза, я замечаю что-то у окна.

Какая-то темная фигура.

К горлу подступает ком, он мешает мне дышать. В этот момент человек у окна убегает. Я не могу его разглядеть. Все, что я вижу, – темная фигура, растворяющуюся вдали.

Когда она наконец исчезает, я с трудом сглатываю. Я не хочу будить девочек. Не хочу их пугать. Саша щурится на меня с верхней кровати. Я понимаю, что она не видела того, кто подглядывал. Она видит, что я сижу на кровати, бледная как смерть.

– Мне приснился кошмар, – говорю я.

– Я читала, что кошмары могут быть вызваны перееданием на ночь.

– Буду знать.

Однако я уверена, что Вивиан мне снилась из-за дневника, а не из-за ужина.

А человек у окна точно мне не приснился. Я его не придумала. Мне не показалось. Я не могу себя убедить в том, что это оптическая иллюзия, как в душевой. Выхода нет.

У окна кто-то стоял.

Я все еще чувствую чужой взгляд. Призрачные очертания у самого окна. Мой пульс учащается словно бы в ответ. Я не ошиблась.

За мной подглядывали.

Кто-то запустил воронов в коттедж.

А сейчас кто-то смотрел, как я сплю.

Я вздрагиваю от ужаса и омерзения. По спине бегут мурашки. Если бы я была одна, я бы закричала. Мне нужно выпустить напряжение, скопившееся внутри. Я сползаю с кровати и иду к двери.

– Вы куда? – шепчет Саша.

– В душевую.

Очередная ложь. Отговорка, чтобы ее успокоить. Я вся на взводе, меня трясет. Я выхожу на улицу, чтобы попробовать понять, кто за мной наблюдал. Но из коттеджей уже высыпали на улицу десятки вялых, только что проснувшихся девчонок. Завидев меня, они останавливаются и начинают на меня таращиться – кто-то склонив набок голову от любопытства, кто-то – с неподдельным удивлением. Вскоре к ним присоединяются еще несколько. Даже Кейси замирает на месте, а она явно собиралась выкурить первую за день сигарету. Она прижимает пальцы к губам.

И тут до меня доходит. Они смотрят на что-то позади меня.

Я медленно оборачиваюсь. Я не уверена, что хочу увидеть то, что ждет меня позади. Девчонки явно ошеломлены и напуганы, так что меня наверняка не ожидает ничего хорошего. И все-таки я оборачиваюсь и смотрю на «Кизил».

На двери появились мазки краски – красной, все еще влажной, стекающей вниз, словно ручейки крови.

Большие и яркие буквы складываются в слово, которое вонзается между ребер, словно нож.


ЛГУНЬЯ


В столовой Френни снова обращается с речью ко всем тем, кто приехал в лагерь. Однако в этот раз говорит она совсем другим тоном:

– Если вы думаете, что я недовольна, знайте, что это преуменьшение. Я потрясена и убита. Подобному вандализму не место в лагере «Соловей». При обычных обстоятельствах виновник немедленно покинул бы лагерь. Но поскольку вы пробыли здесь всего несколько дней и, возможно, не до конца понимаете правила, я позволю виновнику остаться, если он признается прямо сейчас. Если такого не случится, но вас поймают, вам будет запрещено вернуться сюда. Если вы ответственны за случившееся, пожалуйста, признайтесь, попросите прощения, и мы забудем об этом инциденте.

Стоит тишина, изредка прерываемая покашливанием и скрипом стульев. Никто не встает с места. Хотя я даже не надеюсь на это. Подростки скорее умрут, чем признают, что сделали что-то плохое.

Но я-то знаю.

Я смотрю на них от двери. Многие девочки склонили головы. Им всем стыдно. Остальные смотрят вперед невинно, как Кристал и Саша. Кажется, что злится только Миранда. Она осматривается и пытается вычислить виновного.

Около стены стоят Лотти, Тео, Чет и Минди.

Минди замечает мой взгляд и хмурится в ответ. Теперь я окончательно разрушила ее планы на идеальное лето.

– Ну что же, – продолжает Френни через невыносимо долгую паузу. – Я очень разочарована. После завтрака вы все пойдете в коттеджи. Занятия на утро отменены. Мы будем разбираться.

Она выходит из столовой. За ней следуют остальные обитатели Особняка. Лотти трогает меня за плечо и произносит:

– Эмма, пойдем с нами.

Я иду в соседнее здание ремесел и искусств. Лотти запирает дверь. Я встаю рядом с ней, чувствуя ужасное напряжение и желание бежать. Не из помещения, а из лагеря. Моя левая рука дрожит не переставая с тех пор, как я увидела надпись. Птички гремят на запястье.

– Вот это история, – произносит Френни. – Эмма, ты знаешь, кто бы мог такое сделать?

Очевидно: кто-то в этой комнате. Первая улика – сама надпись, которую в данный момент отмывают с двери. Я солгала всем этим людям, не считая Минди. Солгала насчет Тео и того, что он сделал. Никто не назвал меня лгуньей в лицо, но не удивлюсь, если они так считают. Я даже винить их не могу.

И тем не менее я чувствую, что это не они. Они пригласили меня сюда. И жалкий вандализм – явно не инструмент из арсенала клана Харрис-Уайтов. Если бы они захотели от меня отделаться, они сказали бы это вслух.

– Не знаю.

Я думаю, не рассказать ли про человека у окна. Возможно, я стала параноиком, прочитав дневник Вивиан, но я не уверена, что хочу открывать кому-нибудь правду. Мне нужно разобраться в том, что происходит. Есть вариант, что мне вообще никто не поверит, пока у меня не будет достаточного количества доказательств.

– Я вообще поняла, что что-то не так, только выйдя из коттеджа.

Френни поворачивается к младшему сыну:

– Чет, ты проверил камеру?

– Ага. – Он убирает волосы с глаз. – Пусто. И это очень плохо. Камера суперчувствительная, реагирует на малейшее движение.

– Но там кто-то был, – отзываюсь я. – Дверь не сама себя раскрасила.

– Камера работает? – спокойно произносит Френни, явно стараясь уравновесить мою растущую нервозность.

– Да. Либо что-то случилось, либо кто-то о ней позаботился. Наверное, залезть на лестницу и наклеить изоленту на сенсор движения не так уж и сложно.

– А видеозаписи не останется? – спрашивает Тео.

Чет качает головой:

– Не обязательно. Камера автоматически включается в девять вечера и отключается в шесть утра. Кто-то мог вывести ее из строя до девяти и снять изоленту в шесть.

Френни смотрит на меня, и, несмотря на обстоятельства, я чувствую, что попалась в ловушку ее взгляда.

– Эмма, ты рассказывала кому-нибудь про камеру?

– Нет. Но это не значит, что никто о ней не знает. Если я ее заметила, другие тоже могли.

– Давайте поговорим про краску, – предлагает Тео. – Если мы узнаем, откуда она, мы поймем, кто это сделал.

– Эмма же художница, – оживляется Минди. – У нее есть доступ.

– У меня доступ к маслу. – Я сердито смотрю на нее. – А на двери было что-то другое. Масло не стекает. Я думаю, это акриловая краска.

– Для чего ее используют?

Я смотрю на центр комнаты, штаб-квартиру Кейси. Ящики и шкафчики, заполненные припасами.

– Для поделок.

Я иду вокруг одного из столов и открываю шкафчик. Там стоят прозрачные банки. Все заполнены до краев, кроме одной.

Это банка с красной краской.

Рядом стоит мусорное ведро. Я заглядываю в него и нахожу на дне кисть. На щетинках до сих пор есть красные следы.

– Ну? Понятно теперь? Это не моя краска. И не моя кисть.

– То есть кто-то залез сюда утром и взял краску, – говорит Тео.

– На ночь дверь запирают, – отвечает Лотти. – Во всяком случае, должны. Может быть, тот, кто уходил последним вчера, забыл это сделать?

– Или у этого человека есть ключ, – добавляет Чет.

Лотти качает головой:

– Ключи у меня, Френни и Бена.

– Мы с Лотти такого бы не сделали. А Бен только приехал, когда обнаружили надпись.

– Получается, дверь оставили незапертой, – говорит Тео.

– А может быть и нет, – встревает Минди. – Вчера во время обеда я поймала Эмму. Она шарила по чужим рабочим местам.

Все смотрят на меня, и я таю под обжигающими взглядами. Я делаю шаг назад, натыкаюсь на пластиковый стул и падаю на него. Минди смотрит на меня с грустным выражением, как будто подобное обвинение очень ее расстроило.

– Ты и правда думаешь, что виновата я? Зачем мне портить собственную дверь?

– А зачем ты сделала все остальное?

Минди озвучивает эту мысль, но я почти уверена, что подобным вопросом задавались все, просто не вслух. Я вижу это в зеленых глазах Френни и в огоньке камеры у «Кизила».

У меня есть все причины полагать, что они меня простили. Но это не значит, что они мне доверяют.

Возможно, Тео составляет исключение:

– Эмма сказала, что не виновата, и я ей верю. Мы должны понять, зачем кому-то понадобилось так поступать.

Я знаю ответ, но не могу произнести его вслух точно так же, как они не могли меня обвинить. Но он пульсирует у меня в голове. У меня по-прежнему трясутся руки.

Кто-то в лагере в курсе случившегося.

Поэтому за мной подглядывали в душе. Поэтому в коттедж запустили трех воронов. Поэтому кто-то стоял у окна и сделал надпись на двери.

Этот человек демонстрирует мне, что все знает.

И речь не про Тео.

Речь про то, что я сделала с девочками.

Осознав это, я остаюсь сидеть на шатком стуле, даже когда все начинают расходиться. Тео смотрит на меня с явным волнением. Его щеки горят, и шрам выделяется на щеке ярким росчерком.

– Ты в порядке?

– Нет.

Я представляю, что Вивиан, Натали и Эллисон – пятна на моем холсте. Что я хочу закрыть их, спрятать. Я приехала сюда, потому что больше не могу. Я решила выяснить, что случилось, и очистить свою совесть.

Но теперь я не представляю, как проведу здесь полтора месяца. Тот, кто следит за мной, продолжит это делать. Я боюсь, что птицы и надпись – это только начало. Ягодки последуют потом. Я хочу найти ответы, но мне стоит поторопиться.

– Мне нужно выбраться отсюда. Хоть ненадолго.

– Куда ты хочешь поехать?

Я вспоминаю про дневник Вивиан и номер книги.

– В город.



Пятнадцать лет назад

И радио, и сам фургон знавали лучшие времена. Колонки все-таки выдавали немного музыки, но ее почти не было слышно за помехами и скрежетом. Но не то чтобы это было важно. Мы с Вивиан нашли только радио с кантри-музыкой, поэтому наша дорога из лагеря «Соловей» прошла под аккомпанемент гитары и скрипки.

– Так что мы вообще делаем? – спросил Тео, когда мы миновали арку.

– Мне нужно кое-что для личной гигиены. Женское, – ответила Вивиан.

– Хорошо, хорошо, не спрашиваю, – отозвался Тео и вдруг рассмеялся. – А тебе, Эм?

– А я просто за компанию.

Это была чистая правда. Я ждала всех у столовой, и пыльца с незабудок Вивиан еще не успела осыпаться с моих пальцев, когда пришли Натали и Эллисон.

– Ты нужна Вивиан, – сказала Эллисон.

– Зачем?

– Она не уточняла.

– Где она?

Натали кивнула головой на здание ремесел и искусств, уже заходя в столовую:

– Там.

И я действительно нашла Вивиан, Тео и мятно-зеленый пикап около этого строения.

Вивиан уже залезла внутрь и теперь барабанила пальцами по открытому окну. Тео оперся на дверь со стороны водителя.

– Привет опоздавшим. Залезай.

Я втиснулась между ними, чувствуя тепло их тел, а машина загрохотала по выбоинам. Нога Тео постоянно касалась моей, а еще он задевал меня рукой, когда поворачивал руль. Волоски на его руке щекотали мне кожу. В животе у меня порхали бабочки, а сердце сжалось, будто собралось вырваться наружу.

Так мы и въехали в город, у которого даже названия не было. Типичный крошечный городишко, какой можно найти в любой части страны. Главная улица. Блеклые вывески. Красно-бело-синие флаги у входов. Мы проехали парк со стандартным мемориалом жертвам войны, а также объявление, гласившее, что следующим утром состоится парад, а вечером будет фейерверк.

Тео припарковал машину. Мы с Вивиан выпрыгнули наружу и стали потягиваться и разминать ноги, делая вид, что ехать было очень некомфортно. Главное – не дать Тео повода подумать, что мне ужасно понравились случайные прикосновения к нему.

Вивиан двинулась к противоположной стороне дороги, направляясь к старомодной аптеке на углу:

– Увидимся через час, лузеры.

– Час? – переспросил Тео.

Вивиан даже не замедлила шаг:

– Планирую отметить свою свободу шопингом. Прикуплю что-нибудь симпатичное. А вы с Эммой поешьте, что ли.

Вивиан зашла в аптеку. Я увидела, что она остановилась у стойки с очками и примеряет пару с линзами в форме сердечек.

– Видимо, мы остались вдвоем, – сказал Тео, поворачиваясь ко мне. – Ты голодная?

Мы вошли в дайнер, гладкий и сияющий, словно пуля, и сели у окна. Тео заказал чизбургер, картошку и ванильный коктейль. Я взяла то же, но без коктейля. Вивиан ни за что не одобрила бы подобное количество калорий. Мы ждали заказ, а я смотрела в окно, как машины медленно едут по улице, везя детей и собак. За рулем сидели измученные мамы.

Я не хотела много смотреть на Тео, устроившегося напротив. Я бросала на него взгляды – и немедленно представляла его в душе. Он был такой красивый, мокрый, сияющий… И не подозревал, что я за ним подглядываю. Из-за этого воспоминания я почувствовала, что у меня горят щеки. К животу и между ног прилило тепло. Интересно, знала ли Вивиан, что со мной будет, когда уговорила меня подсмотреть за ним? Надеюсь, что нет. Иначе это просто жестоко.

А Вивиан не жестокая, несмотря на то, что иногда такой кажется. Она мой друг. Моя старшая сестра на лето. Я сидела с Тео, мы слушали всякое старье из проигрывателя, и я вдруг поняла, что Вивиан все подстроила, чтобы я побыла с Тео. Это было еще одно извинение. Куда лучше, чем цветы.

– Как тебе лагерь? – спросил Тео, когда нам принесли еду.

– Очень круто. – Я откусила кусочек от картошки.

– Мама будет рада это услышать.

– А тебе нравится?

Тео вгрызся в бургер. В уголке его губ остался кетчуп. Мне сразу захотелось его вытереть быстрым движением пальца.

– Тоже нравится. Но скоро моей жизнью завладеет интернатура, я в последний раз провожу лето тут. В университете столько всего. Особенно если ты медик.

– Ты будешь врачом?

– Таков мой план. Хочу стать педиатром.

– Ого, это так благородно. Здорово, что ты хочешь помогать людям.

– А ты кем хочешь быть?

– Я хочу быть художницей.

Не знаю, зачем я так сказала. У меня вообще не было никаких художественных устремлений. Но мне почему-то казалось, что Тео это понравится. Взрослое, серьезное желание. Профессия из кино.

– Эмма Дэвис, известная художница. А хорошо звучит! – Тео широко улыбнулся, и у меня задрожали поджилки. – Я как-нибудь приду на открытие галереи.

За несколько секунд я вообразила наше будущее. Мы не потеряемся после лета и будем обмениваться письмами. Со временем они перерастут в нечто значительное. Мы признаемся друг другу в любви. Построим планы. Займемся любовью в мое восемнадцатилетие. Комната в отеле в экзотическом месте вся будет заставлена свечами. Мы будем преданы друг другу. Я закончу художественную школу, а он закончит интернатуру. Мы поженимся и станем завидной парой.

История казалась невероятной, но я сказала себе, что все получится. Для своих лет я была зрелой – так мне, по крайней мере, казалось. Умной. Крутой. Прямо как Вивиан. И я точно знала, что она бы предприняла в такой ситуации.

Когда Тео попытался сделать глоток, я наклонилась вперед и взяла губами трубочку. Это был смелый жест, очень не походивший на мое обычное поведение. Я покраснела. Мое лицо стало такого же цвета, как и отметина блеска, которую я оставила на трубочке Тео.

Но и это было не все. Если бы я задумалась хоть на мгновение, я бы остановилась, но я запретила себе думать. Я закрыла глаза, наклонила голову и поцеловала Тео, и по моему рту растекся вкус ванили. У него было горячее дыхание и прохладные губы. Все это слилось в ужасно приятное ощущение, мгновенно заполнившее мое тело.

Я быстро отстранилась, все еще не открывая глаза. Я не хотела смотреть на Тео. Я не хотела знать его реакцию и рушить волшебство момента. Но он сделал это сам:

– Эмма, я правда польщен, но…

– Я пошутила! – выпалила я, все еще боясь открыть глаза. – Это шутка, и все.

У меня перевернулось сердце.

Тео ничего не сказал, поэтому я откинулась на спинку, повернулась к окну и открыла глаза.

Вивиан оказалась снаружи, и это был неприятный сюрприз. Она стояла на дороге, в очках из аптеки с линзами в виде сердечек. Темное стекло отражало блеск хромированного дайнера. Я не видела ее глаз, но она улыбалась. И я поняла, что она все видела.

Сложно сказать, удивилась она или обрадовалась. Может быть, она испытала обе эмоции сразу. Я не могла понять. Да и во время игр в «Две правды и одну ложь» я не всегда ощущала разницу.

21

Я сказала, что мне нужно поехать и купить лекарство от аллергии, которое я забыла привезти. Еще одна ложь. Я окончательно в ней погрязла. Но мне кажется, что это была оправданная ложь. Ведь так я смогла вернуться в «Кизил», взять рюкзак и дневник Вивиан. Краску на двери уже оттерли. Об инциденте можно догадаться только по тому, что дверь выглядит как новенькая и пахнет терпентином.

Мы с Тео едем в том же самом мятно-зеленом пикапе, что и пятнадцать лет назад. Мы молчим, а радио сдохло окончательно. Тео ведет одной рукой, и согнутый локоть другой выглядывает из открытого окна. Мое окно тоже открыто. Мы покидаем лагерь «Соловей». Я смотрю в лес. Деревья сливаются в одно пятно, из-за них проглядывает свет.

Я уже давно перестала сердиться на Тео из-за камеры снаружи «Кизила». Я молчу не потому, что злюсь, а потому, что чувствую себя виноватой. Мы остались наедине впервые с тех пор, как я узнала о его проблемах. Я не знаю, как себя вести. Мне так много хочется спросить. Мне хочется узнать, чувствовал ли он одиночество в стенах клиники – как я в психбольнице. Думает ли он обо мне, когда видит шрам в зеркале. Но лучше уж промолчать, чем задавать такие вопросы.

Пикап попадает в огромную выбоину, и мы подпрыгиваем, оказываясь ближе друг к другу. Я снова касаюсь Тео бедром и быстро отодвигаюсь подальше, насколько позволяют габариты машины.

– Извини, – говорю я.

Мы продолжаем молчать. Напряжение растет – отчасти из-за того, о чем мы оба молчим.

– Мы можем начать сначала? – вдруг спрашивает Тео, явно не вынеся тишины.

– В лагерь вернуться? – Я непонимающе поднимаю брови.

– Нет. В начало. Давай начнем с нуля. Представим, что мы перенеслись на пятнадцать лет назад, а ты только приехала в лагерь. – Тео улыбается совсем, как в первый раз. – Привет, я Тео.

Меня снова поражает его умение прощать. Может, горечь и гнев выветрились, когда он врезался в то дерево? Несмотря ни на что, Тео хороший человек. Он куда лучше меня. Если меня обижают, я начинаю задираться в ответ. И он это знает.

– Ты можешь подыграть.

Я бы очень хотела стереть то, что случилось. Вернуться в то время, когда Вивиан, Натали и Эллисон все еще живы, Тео – самый крутой парень на свете, а я ужасно волнуюсь по поводу лагеря. Но прошлое цепляется к настоящему. Ошибки, провалы и унижения следуют за нами, даже если мы продолжаем идти вперед. Их невозможно игнорировать.

– Спасибо, что помогаешь мне, – говорю я. – Я знаю, что обременила тебя этой поездкой.

Тео смотрит на дорогу, пытаясь скрыть разочарование. Я в очередной раз его огорчила.

– Ничего. Мне все равно надо в город в хозяйственный. Лотти вручила мне целый список, а она всегда получает желаемое. Кроме того, на ней держится весь лагерь. Как и всегда.

Мы доезжаем до города, и я вижу, что он почти не изменился, хотя очарования в нем поубавилось. У дверей нет флагов. На главной улице пара магазинов пусты и заброшены. Дайнера больше нет, на его месте теперь «Данкин Донатс». Впрочем, аптека осталась на месте. Теперь она часть большой сети. Название написано ярко-красным, а вот дизайн не изменился, и новая вывеска плохо сочетается со старым кирпичом.

– Я хочу зайти в библиотеку. Мне нужен быстрый вайфай, чтобы проверить рабочую почту, – спокойно говорю я, словно мне это только что в голову пришло.

Наверное, я все сделала правильно, потому что Тео и не думает спорить:

– Конечно. Встретимся там через час.

Он остается в пикапе и смотрит мне вслед. У меня нет выбора, приходится забежать в аптеку. Я знаю, что будет странно, если вернусь без пакета, поэтому я провожу несколько минут в поисках чего-то небольшого. Я решаю взять упаковку одноразовых зарядок для телефона. В ней четыре штуки – по одной для каждой обитательницы «Кизила». Френни ни о чем не узнает. А если и узнает, то мне все равно.

У кассы я замечаю стенд с очками. Он крутится, и у него сверху есть зеркальце, чтобы полюбоваться на свое лицо, украшенное дешевой оправой. Я поворачиваю стенд, не обращая внимания на поддельный «Рейбан» и недорогие «авиаторы». Мне в глаза бросается знакомая пара.

Красный пластик оправы.

Линзы в форме сердечек.

Я беру очки и кручу их в руках. Вивиан ехала в них всю дорогу обратно. Я могла только гадать, о чем она думала. Она молчала, смотрела в открытое окно, а легкий ветерок играл ее волосами.

Я примеряю очки и смотрюсь в зеркало. Вивиан они шли больше. На мне они смотрятся глупо. Я просто-напросто выгляжу как почти тридцатилетняя женщина, которая нацепила дешевые очки для подростка вдвое младше.

Я все равно кладу их на прилавок. Расплачиваюсь наличными и убираю зарядки в рюкзак. Очки я надеваю чуть повыше лба, чтобы прижать ими волосы. Я думаю, Вивиан бы понравилось.

И отправляюсь в библиотеку. Она находится в квартале от главной улицы. Оказавшись внутри, прохожу ряд столов, миную стариков, сидящих за компьютерами, и подхожу к справочной службе. Дружелюбный библиотекарь по имени Диана говорит мне пройти в секцию публицистики. Вскоре я рассматриваю полки в поиске номера 150.97768 УЭСТ.

Удивительно, но книга до сих пор здесь. Она стоит на полке, посвященной психиатрическим заболеваниям и их лечению.

«Темные века: женщины и психические заболевания в XIX веке», Аманда Уэст.

Минималистичная обложка. Черные буквы на белом фоне. Вполне в духе семидесятых. Именно тогда книга и была издана. Опубликовали ее в каком-то университете, я и названия такого не слышала. Не очень понятно, откуда о ней узнала Вивиан.

Я беру книгу и несу ее в закуток в углу. Делаю паузу и несколько вдохов, а потом берусь за обложку. Вивиан читала эту книгу. Она держала ее в руках за несколько дней до исчезновения. Я знаю это, и мне хочется поставить том на полку, уйти, разыскать Тео и вернуться в лагерь.

Я не могу этого сделать.

Я должна открыть книгу и увидеть то, что видела Вивиан.

Так я и поступаю. На первой странице напечатана старая фотография, на которой изображена женщина в смирительной рубашке. Ноги у нее – кожа да кости, щеки впали, а волосы в ужасном беспорядке. Но в ее глазах – блеск непокорности. Они раскрыты широко, они уставились на фотографа так, будто он должен смотреть на нее, смотреть по-настоящему, и понимать ее трагедию.

Фотография эта повергает в ужас. Она как удар под дых. От шока к горлу подступил ком, и я закашлялась.

Под фотографией – расплывчатая подпись, оставляющая тяжелое ощущение. Неизвестная пациентка психиатрической лечебницы, 1887 год.

Я переворачиваю страницу, потому что больше не могу смотреть на изображение. Я становлюсь еще одним человеком в череде тех, кто подвел эту женщину. Я даже видеть ее не могу.

Вся книга – это одно большое упражнение в мазохизме. В ней напечатаны фотографии с ужасающими подписями. В ней рассказаны истории женщин. Их избивали мужья, от них отказывались семьи, а общество не желало их видеть. Поэтому их забирали в лечебницу. Там есть отчеты об избиениях, голодовках, холодных ваннах, мытье проволочными щетками, а также о том, что пациентки днями не видели света.

Я выдыхаю каждый раз, при виде каждого нового кошмара, и понимаю, насколько сильно мне повезло. Если бы я родилась на сто лет раньше, я бы стала одной из них. Я бы страдала. Меня бы никто не понимал. Я бы надеялась, что кто-то догадается, почему мой собственный ум восстал против меня, и поможет мне. Большей части этих женщин так и не удалось вылечиться. Они провели остаток дней в горе и смятении. Мое безумие оказалось временным. Оно покинуло меня.

А вот стыд остался.

Через полчаса мучений я наконец добираюсь до страницы 164, помеченной Вивиан в дневнике. На ней еще одно изображение, занимающее весь лист. Оно расплывчатое и выполнено в сепии уже век назад. В отличие от фото безымянных жертв лечебниц, на этом снимке запечатлен мужчина, стоящий у изящного викторианского здания.

Мужчина молод, у него крепкая грудь, проступает живот. Усы его безукоризненно напомажены, а глаза почти черные. Одной рукой он держится за отворот своего утреннего наряда. Вторую засунул в карман жилета. Ужасно вычурная поза.

За его спиной – трехэтажное здание из кирпича. Наверху есть слуховые окна, а крышу украшает башенка, похожая на трубу. На крыше башенки установлен флюгер в виде петуха. Слева виднеется куда менее изящное крыло. В нем один этаж, нет окон, а вместо лужайки – трава клоками.

Даже без этого крыла в этом месте есть что-то странное. На углу здания висит мертвый плющ. Солнце, отражающееся в окнах, лишило их прозрачности. Фотография напоминает мне картину Эдварда Хоппера «Дом у железной дороги». Говорят, именно она послужила прототипом дома из фильма «Психо». Все три здания выглядят угрюмо, в них чувствуется угроза.

Внизу есть подпись. Доктор Чарльз Катлер позирует у лечебницы «Тихая долина», 1898.

В памяти мгновенно вспоминает эпизод пятнадцатилетней давности. Мы с Вивиан в лесу. Мы читаем гравировку на дне гниющей шкатулки.