Я поворачиваюсь и ухожу, сумочка обессиленно болтается на моей руке. Мужчина дает мне уйти. Он слишком взвинчен, чтобы броситься на меня. Все, что ему сейчас под силу, это прощальное оскорбление.

– Равнодушная сука.

– Что ты сказал?

Я поворачиваюсь, иду на него и подхожу достаточно близко, чтобы почувствовать запах из его рта – от него несет дешевым вином, прогорклым табаком и зажеванной до дыр жевательной резинкой.

– Думал, ты крутой? – восклицаю я. – Решил, что от одного твоего вида я задрожу и отдам тебе все что хочешь?

Я толкаю его, и ему с трудом удается устоять на ногах. Пытаясь сохранить равновесие, он размахивает руками и задевает мою щеку едва заметным прикосновением.

– Ах ты козел, ты что, меня ударил?

От потрясения он совсем раскисает.

– Я не хотел, вы меня не…

Не дав ему договорить, я толкаю его опять. Потом еще и еще. Когда он скрещивает на груди руки, пытаясь блокировать четвертый удар, я роняю сумочку на землю и начинаю дубасить его по рукам и плечам.

– Да прекратите вы!

Он уворачивается от моих ударов и падает на колени. Из его куртки вываливается какой-то предмет и шлепается на землю. Карманный нож, пока еще сложенный. От его вида сердце в моей груди замирает.

Парень тянется к ножу. Я врезаюсь в него, прижимаю бедром плечо, не давая им завладеть. А когда он встает, налетаю с новой силой, дико размахивая кулаками, молотя по его груди, плечам, подбородку.

Вот он прыгает вперед и переходит в контрнаступление. Я отбиваюсь, пихаюсь, пинаю его ногами.

– Прекратите! – вопит он. – Я же ничего не сделал!

Он хватает меня за волосы и с силой дергает. Боль меня тут же обездвиживает, веки против воли смыкаются. Во внезапно наступившей темноте что-то мерцает. Нет, не боль, лишь воспоминание о ней. Похожая, хотя и не до конца, на ту, что я терплю сейчас, когда он тащит меня назад.

Эта боль, сохранившаяся в памяти, будто фейерверком вспыхивает на внутренней стороне век. Яркая и обжигающая. Я стою в лесу. Меня окружают деревья. Перед затуманенным взором смутно маячит «Сосновый коттедж». Кто-то схватил меня за волосы и тащит прочь от кричащих людей.

Мои пальцы хватают обидчика за воротник куртки, я падаю, увлекая за собой и его. Мы тяжело валимся на землю – я на спину, он мне на грудь – и из нас вышибает дух. Когда он опять тянется к моим волосам, я готова дать отпор. Отклоняю голову, избегая его руки. Затем резко дергаю головой вперед, попадая лбом в нос, и слышу хруст хряща.

Он издает крик, откатывается и прижимает к кровоточащему носу ладонь. Потом поднимается на колени. Его пальцы покрыты красными пятнами.

Боль нынешняя и та, что сохранилась в воспоминаниях, пронзают тело разрядом, будто я прикоснулась к оголенным проводам автомобильного аккумулятора, придавшим импульс мышцам. Боль разбивает хрупкую скорлупу, внутри которой таятся воспоминания. Мелкие осколки опадают, являя мне сверкающие проблески прошлого.

Он.

«Сосновый коттедж», Он похожим образом стоит на корточках.

Окровавленный нож лежит совсем рядом.

Смутно осознавая, что это другое место и другое время, я все равно вижу перед собой только Его. Я запрыгиваю на Него, сжимаю в кулак руку и со всей силы бью в лицо. Потом второй раз. Потом третий.

Меня охватывает ярость – будто из пор кожи сочится липкая, черная тина, застит взор и заполняет меня без остатка. Я больше ничего не вижу, не слышу, не чувствую запахов. У меня осталось лишь осязание, лишь боль в кулаках, которые молотят по Его лицу. Когда эта боль становится невыносимой, я вскакиваю и бью Его ногой в голову.

Потом еще и еще.

Каждый пинок сопровождается именем, невольно выпрыгивающим изо рта. Я выплевываю их на Него, будто яд, извергаю из себя, пытаюсь Его в них утопить.

– Жанель! Крейг! Эйми! Родни! Бетц!

– Куинси!

Это уже не мой голос. Он принадлежит Сэм, которая вдруг оказывается рядом, хватает меня за руки и оттаскивает назад.

– Остановись! – говорит она. – Ради бога, остановись!

Я несколько отбиваюсь от ее хватки, продолжая молотить в воздухе руками и рычать. Кровожадная псина, посаженная на цепь. Я останавливаюсь, только когда вижу кровь. Темная и скользкая, она багровеет на руке Сэм. Видимо, я ее ударила. От одной мысли об этом вся ярость куда-то улетучивается.

– Сэм! – ахаю я. – У тебя кровь!

Это ошибка. До меня вдруг доходит, что я смотрю на собственные руки, что это они покрыты кровью. Кровью, которая попала и на Сэм. Той самой кровью, которая стекает с пальцев, которой испачкана моя одежда, горячие капли которой я чувствую на затылке и лице.

Частично она моя. Но по большей части все же нет.

– Сэм? Что случилось? Где ты была?

Не отвечая, она меня отпускает, зная, что я все равно никуда не уйду, и молнией бросается к лежащему на траве человеку. Он лежит на боку, откинув назад одну руку и подмяв телом другую.

Я не в силах смотреть на его лицо, но не в силах и отвести от него глаза. От того, во что оно превратилось. Его заплывшие глаза закрыты. Из разбитого носа сочится кровь, немного более темная, чем вся остальная. Он не двигается. Сэм прикладывает к кровавому месиву на его шее два пальца, пытаясь нащупать пульс. Ее лицо искажает тревога.

– Сэм?

Внутри меня головокружительно кувыркается ужас и отчаяние.

– Он ведь жив, да?

Глаза затуманиваются, очертания Сэм и мужчины, которого я, возможно, убила, то обретают, то теряют четкость.

– Да?

Сэм молчит. Вытирает рукавом куртки то место на его шее, которого она касалась, чтобы уничтожить отметины, оставленные ее пальцами. Поднимает лежащий в траве нож и кладет его в карман. И все так же молча хватает меня и тащит за собой, подальше от этого места, не в состоянии поднять на меня глаза и ответить на мой стон:

– Что я наделала, Сэм? Что я наделала?

19

Мы быстро удаляемся – двое беглецов, уносящихся во мраке прочь. Сэм набросила мне на плечи куртку и теперь то и дело толкает меня в поясницу, подгоняя вперед. Я бегу, потому что не могу не бежать. Потому что Сэм все равно не позволит мне остановиться, хотя мне самой хочется только одного – рухнуть на землю и замереть.

Дышать становится пыткой. Каждый вздох отдается тревожной дрожью во всем теле. Каждый выдох превращается во всхлип. Грудь лопается от нехватки кислорода, отчаявшиеся легкие упираются в ребра.

– Стой! – задыхаясь, говорю я. – Пожалуйста! Я больше не могу.

Сэм лишь толкает меня еще сильнее, принуждая и дальше бежать вперед. Мимо деревьев. Мимо статуй. Мимо бомжей на скамьях. Когда нам кто-то встречается – велосипедист, троица подгулявших друзей в обнимку, – она выходит вперед, загораживая собой мое окровавленное тело.

Останавливаемся мы только на берегу Консерватори Уотер, элегантного пруда, на котором днем дети запускают свои кораблики и смотрят, как те снуют по мелководью. Меня подводят к воде, заставляют опуститься на колени и погрузить руки в воду. Сэм отмывает меня, насколько это вообще возможно, брызгая водой мне на предплечья, на шею, на лицо. По ту сторону пруда точно так же моется какой-то бездомный. Когда он упирается в нас взглядом, Сэм начинает орать, и ее голос подпрыгивает, несясь над водой:

– Что уставился, выродок долбаный?

Он отшатывается, хватает свои огромные пакеты и растворяется во тьме.

Сэм опускает руку, зачерпывает воды и льет ее мне на лоб.

– Слушай, – говорит она, – я думаю, он жив.

Мне очень хочется ей верить, но я не могу себе этого позволить:

– Нет, я его убила, – шепчу я.

– Пульс был.

– Ты уверена?

– Да, – отвечает Сэм, – уверена.

На меня снисходит очистительное облегчение, действующее куда лучше воды, которая продолжает литься на мою кожу, покрытую пятнами крови. Становится легче дышать. Глотка открывается шире, из груди вырывается еще один всхлип – на этот раз благодарный.

– Надо позвать помощь, – говорю я.

Сэм опять опускает мои руки в воду, трет их своими, избавляясь от свидетельств совершенного мной греха.

– Нельзя, Куинни.

– Но его надо отвезти в больницу.

Я пытаюсь вытащить руки из воды, но Сэм не дает мне этого сделать.

– Если мы позвоним в 911, вмешается полиция.

– Ну и что? – отвечаю я. – Я скажу им, что это была самозащита.

– Точно?

– У него был нож!

– Он собирался его использовать?

На этот вопрос у меня ответа нет. Может, в конечном итоге и собрался бы. А может, просто ушел. Теперь уже не узнаешь.

– В любом случае, нож был, – говорю я, не понимая толком, кого хочу убедить, Сэм или себя. – Меня ни в чем не будут обвинять, если об этом узнают.

Наконец она вытаскивает мои руки из воды и поворачивает ладонями вверх, чтобы посмотреть, не осталось ли на них крови. Ее больше нет. Руки бледно поблескивают в тусклом свете.

– Будут, если выяснят, чем мы тут занимались, – возражает она, – если поймут, что мы пытались заманить кого-нибудь в ловушку. И уж тем более если обнаружится, что ты могла спокойно уйти.

Знать об этом Сэм может только в одном случае – если была где-то рядом. Пряталась. Наблюдала за мной с самого начала. Даже видела, как у того парня из кармана выпал нож.

На несколько мгновений эта истина затмевает собой все остальное.

– Ты все видела?

– Ага.

– Ты была там?

Я опять задыхаюсь и, сотрясаясь всем телом, хватаю ртом воздух, скребущий по легким. От недостатка кислорода начинает кружиться голова. А может, от шока. Как бы там ни было, мне приходится опереться о каменный бордюр пруда, чтобы не свалиться в воду.

Когда я начинаю говорить, мой голос лопается неровными, резкими взрывами.

– Почему – ты – не – помогла?

– Тебе не нужна была помощь.

– У него был нож, – говорю я, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком гнева. Ощущение такое, будто глоток бурбона движется в обратном направлении, пробивая себе путь наверх.

– Ты просто, твою мать, сидела и наблюдала?

– Мне хотелось увидеть, что ты будешь делать.

– Я почти убила человека! Довольна? Ты этого от меня ждала, да? Почему ты не попыталась меня остановить?

– Вообще-то, тебя должен волновать другой вопрос: почему ты сама не попыталась остановиться?

Мне удается встать, отряхнуть от воды руки и зашагать прочь от этого пруда. И прочь от Сэм.

– Куинни, – кричит она мне вслед, – постой, не уходи!

– Я пошла.

– Куда?

– В полицию.

– Они тебя арестуют.

Тон ее голоса заставляет меня остановиться. Она говорит спокойно, как о само собой разумеющемся. Я понимаю, что она права. Где-то в глубине живота поднимается волна паники. Я мотылек, неосторожно полетевший на огонь. Который тут же меня сожрал.

– Был у него нож или нет, копы все равно ничего не поймут, – говорит Сэм, – и увидят в тебе лишь мстительную суку, которая явилась сюда в поисках приключений. Тебя арестуют за нападение при отягчающих. А может и хуже. Это обвинения, от которых тебя даже твой парень не отмажет.

Я думаю о Джеффе, который в блаженном неведении спит всего в паре кварталов отсюда. Это его погубит. Он не имеет к произошедшему ни малейшего отношения, но на это всем будет наплевать. Моей вины с лихвой хватит на то, чтобы уничтожить нас обоих.

Головокружение возвращается, принося с собой жестокую, парализующую ноги дрожь. Я пошатываюсь, не зная, сколько сумею продержаться в вертикальном положении. Сэм продолжает говорить, лишь усугубляя ситуацию:

– Ты, Куинни, опять появишься на страницах уже не одной, а всех газет.

Да, в этом можно не сомневаться. Представляю заголовки: Последняя девушка пустилась во все тяжкие. Джона Томпсон наверняка испытает оргазм.

– От такого уже не отмоешься, – говорит Сэм, – стоит попасть в лапы копам, и твоя теперешняя жизнь кончена.

Эти слова кажутся мне отвратительными, хотя она просто говорит правду. Но я все равно ее ненавижу. За то, что она пришла ко мне, вторглась в мою жизнь, притащила в этот парк. К ненависти примешивается и еще одно, более тяжеловесное чувство.

Отчаяние.

Оно булькает во мне и бросает в пот. На глаза наворачиваются слезы, я чувствую себя такой беспомощной, что хочу рухнуть в пруд и никогда не всплывать на поверхность.

– И что нам теперь делать? – спрашиваю я подавленным от безысходности голосом.

– Ничего, – отвечает Сэм.

– То есть мы просто уйдем из этого парка и сделаем вид, что ничего не случилось?

– Типа того.

Она поднимает куртку, которую я сбросила у кромки воды. Вновь набрасывает ее мне на плечи и подталкивает вперед. Мы направляемся к выходу другой дорогой и на этот раз ступаем осторожно, оглядываясь, не видно ли полиции.

По дороге от Центрального парка до моего дома нам попадается всего несколько человек. Те, кто нас видел, скорее всего, вспомнят двух подгулявших девиц, в обнимку возвращающихся домой. Мой нетвердый шаг только укрепляет эту иллюзию.

Вернувшись, я первым делом иду в гостевую ванную, наливаю воды и сдираю с себя одежду. От обилия крови на ней у меня внутри все переворачивается. Конечно, на том белом платье, в котором я бежала через лес из «Соснового коттеджа», ее было больше, но ненамного. Крови столько, что я, забираясь в ванну, опять начинаю всхлипывать. В воде образуются розовые завитки, немного кружат и наконец растворяются в небытии. Я закрываю глаза и уговариваю себя, что точно так же исчезнет и все, связанное с этой ночью. Цветные пятна быстро сойдут. Парень из парка будет жить. Поскольку у него был нож, он не станет ничего никому рассказывать. И через несколько дней, недель или месяцев все забудется.

Я принимаюсь рассматривать костяшки пальцев и замечаю, что они приобрели жуткий розовый оттенок. В них пульсирует боль, отзываясь в ноге, которой я его забила до полусмерти.

Постепенно возвращаются и другие ощущения, нахлынувшие на меня той же ночью, но немного раньше. Чья-то рука хватает меня за волосы. Я вижу, как Он скрючился на полу и тянется к окровавленному ножу.

Воспоминания.

Не о сегодняшней ночи, а о том, что случилось десять лет назад в «Сосновом коттедже».

О том, что я, как мне казалось, навсегда забыла.

В голове проносится мысль: этого не может быть. Почти все ужасы, произошедшие той ночью, были вырезаны из моего сознания. Но теперь я знаю, что это не так.

Мне удалось кое-что вспомнить.

Вместо того чтобы сесть, я еще глубже погружаюсь в ванну, надеясь, что горячая вода смоет все. Я не хочу вспоминать, что случилось в «Сосновом коттедже». Ведь именно поэтому я вычеркнула эти воспоминания из памяти, так ведь? Они были слишком чудовищными, чтобы хранить их в голове.

Но этой ночью, нравится мне это или нет, один фрагмент вернулся. Совсем коротенький, всего лишь мимолетная вспышка. Кусочек потускневшей фотографии. Но вполне достаточно, чтобы дрожать мелкой дрожью даже лежа в горячей воде.

Раздается короткий стук в дверь. Это Сэм уведомляет, что сейчас войдет. Переступив порог, она застывает на месте, в шаге от моей окровавленной одежды, валяющейся на плиточном полу. Ни слова не говоря, собирает ее.

– Что ты собираешься с ней делать? – спрашиваю я.

– Не волнуйся, все под контролем, – отвечает она и выносит ее из ванной.

Но я все равно волнуюсь. Из-за воспоминаний, внезапным вихрем ворвавшихся в сознание. Из-за мужчины в парке. Из-за Сэм, которая стояла и безучастно смотрела, как я избиваю человека до потери сознания, будто это было ее очередное секретное испытание.

Вдруг меня поражает еще одна мысль. Точнее, вопрос – далекий, затянутый пеленой изнеможения и клубящегося над ванной пара.

Откуда Сэм знает, что делать с моей окровавленной одеждой?

И еще один: почему она была так спокойна, когда мы бежали с места моего преступления?

Теперь, когда я об этом задумалась, я понимаю, что она была не просто спокойна. Она очень ловко и аккуратно увлекла меня за собой, прикрывая кровавые пятна от взглядов случайных прохожих, и нашла водоем, чтобы я могла обмыться.

Никто не сможет действовать столь эффективно в подобной ситуации. Разве что тот, кому приходилось делать это и раньше.

На смену этой быстро приходит еще одна мысль. На этот раз уже не вопрос. Уверенность, так громко и пронзительно вопящая в моей голове, что я стремительно выпрямляюсь, расплескивая воду.

Сумочка.

Мы оставили ее в парке.

20

– Не беспокойся об этом, детка.

Вот что отвечает Сэм, когда я рассказываю ей о сумочке.

– Я уже в курсе. И если бы это действительно было важно, я бы обязательно ее забрала.

Мы разговариваем у нее в комнате – она курит у окна, я нервно скрючилась на самом краешке кровати.

– Ты уверена, что в ней нет ничего, что могло бы вывести на наш след? – спрашиваю я.

– Уверена, – отвечает Сэм, – а теперь тебе надо поспать.

В голове роится целый хоровод вопросов. Что она сделала с моей окровавленной одеждой? Почему не остановила меня, когда я так сорвалась в парке? И не вызвали ли именно ярость и неистовство эту мимолетную вспышку воспоминаний? Все вопросы остаются внутри. Даже если бы я спросила, Сэм все равно мне ничего бы не ответила.

Поэтому я иду на кухню за «Ксанаксом» и виноградной газировкой, потом ложусь на диван и готовлюсь провести без сна еще одну ночь. Но, к моему удивлению, мне все же удается отключиться. Я слишком устала, чтобы бороться.

Но забытье длится недолго, и вскоре я просыпаюсь от кошмара, в котором вижу Лайзу – только этого мне сейчас не хватало. Она стоит посреди «Соснового коттеджа», из ее взрезанных запястий хлещет кровь. В руках у нее сумочка Сэм, она быстро покрывается багровой коркой. Лайза протягивает мне сумку, улыбается и говорит: «Ты забыла вот это, Куинси».

Я в то же мгновение просыпаюсь и резко сажусь на диване, размахивая руками и ногами. Хотя в квартире тихо, в комнате слышится дрожащее эхо. Отголосок крика, видимо, сорвавшегося с моих губ.

Несколько минут я жду, что он наверняка кого-нибудь разбудит. Джефф и Сэм просто не могли его не слышать. Впрочем, я, может, и не кричала. Может быть, мне это приснилось.

За окном быстро бледнеет ночное небо. Близится рассвет. Надо бы еще немного поспать, иначе я просто не выдержу и вскоре сломаюсь, но нервы сплелись в полыхающий искрами клубок. Единственный способ их утихомирить – это пойти в парк и проверить, на месте ли сумочка.

Так что я на цыпочках иду в спальню и с облегчением обнаруживаю, что Джефф крепко спит, слегка посапывая. Быстро надеваю спортивный костюм. Затем натягиваю на руки перчатки без пальцев, чтобы скрыть ободранные костяшки, которые уже начинают затягиваться.

Выйдя на улицу, я пробегаю несколько кварталов, отделяющих меня от парка, и стрелой пролетаю на красный свет через Сентрал Парк Уэст, принуждая водителя несущегося на меня такси ударить по тормозам. Таксист громко сигналит, но я не обращаю внимания. Я не обращаю внимания ни на что, стремясь как можно быстрее оказаться на том месте, где у меня из рук выпала сумочка. Где я до такой степени избила человека, что его лицо стало похоже на печеное яблоко.

Но теперь его там нет. Как и сумочки. На смену им пришли полицейские – десяток человек кружит вокруг огромного квадрата, очерченного желтой лентой. Похоже на место убийства. Такие показывают в сериалах про полицейских. Они изучают территорию за пределами ленты, что-то друг с другом обсуждают и потягивают кофе из бумажных стаканчиков, над которыми поднимается пар.

Я замедляю темп, перехожу на бег на месте. Несмотря на ранний час, несколько зевак уже тут как тут – стоят в тусклом серо-голубом свете занимающейся зари.

– Что случилось? – спрашиваю я пожилую женщину с такой же старообразной собакой.

– Парня избили. Дело плохо.

– Какой ужас, – говорю я, надеясь, что мой голос звучит искренне, – с ним все будет в порядке?

– Один из копов сказал, что он в коме. – Это слово она произносит шепотом, придавая ему скандальную окраску. – Город наводнили психи.

Внутри ощетинивается шипами комок эмоций, спутанных и зазубренных. Радость, что мужчина остался жив, что я его все-таки не убила. Облегчение от того, что он в коме и пока не может ничего рассказать полиции. Вызванное этим облегчением чувство вины.

И тревога. Она заглушает все остальное. Тревога из-за сумочки, которую могла найти полиция. Или могли украсть. Или затащить в чащу койоты, время от времени самым непостижимым образом проникающие в парк. Неважно, куда она делась. Пока она не у меня, она скрывает угрозу. На ней полно моих отпечатков пальцев.

Из-за этого я возвращаюсь домой с хмурым выражением лица. Проскользнув в дверь, я обнаруживаю, что Джефф уже проснулся и теперь стоит на кухне в футболке и трусах.

– Куинси? Где ты была?

– Ходила на пробежку, – отвечаю я.

– В такое время? Еще темно.

– Не могла уснуть.

Джефф внимательно смотрит на меня припухшими глазами, все еще окутанный прилипчивой пеленой сна. Чешет голову. Затем промежность. И говорит:

– С тобой все в порядке, Куинни? Ты сама на себя не похожа.

– У меня все хорошо, – отвечаю я, хотя это совсем не так.

Во всем теле ощущается пустота, будто меня выскребли ложечкой для мороженого, с помощью которой я заполняю формочки тестом.

– Все хорошо.

– Ты из-за вчерашнего, да?

Я застываю перед ним как вкопанная, задаваясь вопросом о том, что он вчера слышал, если, конечно, слышал вообще. Мне приходится что-то от него скрывать, и от этого меня сотрясает чувство вины. А если он все узнает, будет еще хуже.

– Из-за того, что мне надо в Чикаго, – объясняет он.

Я выдыхаю. Медленно, чтобы не возбуждать подозрений.

– Ну конечно нет.

– Мне показалось, это тебя здорово разозлило. Я и сам не рад, уж поверь мне. Я не в восторге от идеи оставить вас с Сэм наедине.

– У нас все будет хорошо, – говорю я.

Он слегка прищуривается и подозрительно хмурится. Идеальный пример озабоченного человека.

– Ты уверена, что все в порядке?

– Да, – отвечаю я. – Почему ты все время меня об этом спрашиваешь?

– Потому что ты ушла на пробежку в пять утра, – отвечает Джефф. – И потому что ты только что узнала, что Лайзу Милнер убили и что в деле нет ни одного подозреваемого.

– Поэтому я и не могла уснуть. Отсюда ранняя пробежка.

– Если бы у тебя возникли проблемы, ты бы мне сказала, правда?

Я выдавливаю из себя улыбку, дрожа от натуги.

– Ну конечно!

Джефф заключает меня в объятия. От теплый, мягкий, едва едва уловимо пахнет потом и кондиционером для постельного белья. Я пытаюсь ответить на объятие, но не могу. Я не заслужила такую нежность.

Немного погодя я готовлю ему завтрак, пока он собирается на работу. Мы молча садимся за стол, я старательно прячу травмированную руку под кухонным полотенцем или на коленях, Джефф просматривает «Нью-Йорк Таймс». Каждый раз, когда он переворачивает страницы, я бросаю на них вороватый взгляд, уверенная, что увижу статью о парне в парке, хотя и понимаю, что еще рано. Свое преступление я совершила, когда номер уже отправили в печать. Мой персональный ад появится только в следующем номере.

Как только Джефф уходит, я снимаю с шеи ключик и открываю в кухонном шкафу потайной ящичек. Ручка, которую Сэм украла в кафе, на месте. Я беру ее и царапаю на запястье одно-единственное слово.

Выжить!

Потом становлюсь под душ и, принуждая себя не моргать, смотрю, как вода смывает чернила.



Мы с Сэм не разговариваем.

Мы печем сладости.

Задачи между нами четко распределены. Я делаю тарт татэн с карамелью. Сэм – печенье. Наши рабочие места разнесены по противоположным концам кухни, будто мы две противоборствующие стороны, разделенные линией фронта. Замешивая тесто, я без конца поглядываю на руки, пытаясь увидеть на них кровь, уверенная, что на ладонях все еще остаются багровые пятна. Но вижу лишь кожу – розоватую и немного припухшую от бесконечного мытья.

– Тебя сейчас, конечно же, терзают сомнения, – говорит Сэм.

– Да нет, все нормально, – отвечаю я.

– Мы все сделали правильно.

– В самом деле?

– Да.

Когда я принимаюсь чистить яблоки, у меня слегка дрожат руки. На столешницу длинными, тянущимися к земле спиралями падает красно-желтая кожура. В душе теплится надежда, что если сосредоточить на них все внимание, Сэм замолчит. Но ничего не получается.

– Если пойти сейчас в полицию, это не поможет ничего исправить, – говорит она, – как бы тебе этого ни хотелось.

Я не то что хочу туда обратиться, просто понимаю, что должна. Из рассказов Джеффа я знаю, что преступнику всегда лучше явиться с повинной, чем ждать, когда его поймают. Копы все-таки по-своему уважают тех, кто во всем сознается. Как и судьи.

– Надо обо всем рассказать Купу, – говорю я.

– Ты совсем к херам спятила?

– Он, возможно, нам поможет.

– Полицейский всегда остается полицейским, – отвечает Сэм.

– Он мой друг. И все поймет.

По крайней мере, я на это очень надеюсь. Куп сто раз говорил, что сделает что угодно, чтобы меня защитить. Интересно, это правда или его преданность имеет свои пределы? В конце концов, он обещал это той Куинси, которую он знает, но никак не той, которая существует на самом деле. Я совсем не уверена, что это относится к Куинси, которая, вернувшись утром из парка, уже успела принять две таблетки «Ксанакса». Или к Куинси, которая ворует блестящие вещи, только чтобы увидеть в них свое отражение. Или к Куинси, которая отделывает человека до такой степени, что он впадает в кому.

– Давай забудем об этом, детка, – говорит Сэм, – с нами все в порядке. Мы вышли сухими из воды. Все позади.

– Ты абсолютно уверена, что в сумочке не было ничего такого, что может вывести полицию на наш след? – спрашиваю я ее, вероятно, уже в пятидесятый раз.

– Уверена, – отвечает Сэм – расслабься.

Но через час, когда я вынимаю тарт татэн из духовки, мой телефон издает трель. Я ставлю торт на стойку, стаскиваю с руки прихватку и беру телефон. Мне в ухо льется женский голос.

– Могу я поговорить с мисс Куинси Карпентер?

– Это я.

– Мисс Карпентер, это детектив Кармен Эрнандес из Департамента полиции Нью-Йорка.

Внезапный острый, ледяной ужас полностью меня парализует. Даже удивительно, что мне удается не выронить телефон. А способность что-то еще отвечать – вообще чудо.

– Чем могу быть вам полезна, детектив?

Услышав эти слова, Сэм резко отворачивается от стойки и смотрит на меня, прижимая к животу большую миску.

– Я хотела спросить, не могли бы вы сегодня выкроить время и зайти к нам в участок, – отвечает детектив Эрнандес.

Она продолжает что-то говорить, но я ее почти не слышу. Сковывающее действие страха добралось до ушей, почти лишив меня слуха. Но ключевые слова все же слышатся внятно, словно удары кирки об лед.

Центральный парк. Сумочка. Вопросы. Много вопросов.

– Разумеется, – звучит мой ответ, – я приду, как только смогу.

Как только мы заканчиваем говорить, мертвящий страх тут же ослабляет свою хватку. На смену ему приходит обжигающее пламя отчаяния. Когда холод соприкасается с жаром, я таю, стекаю на пол и превращаюсь в лужу на кухонном полу.

Через два дня после событий в «Сосновом коттедже»

Их звали детектив Коул и детектив Фримонт, хотя их с полным основанием можно было бы назвать Хорошим копом и Плохим копом. У каждого была своя роль, и играли они отлично. Хорошим был Коул. Молодой – скорее всего, не больше тридцати. Куинси понравились его доброжелательные глаза и теплая улыбка, то и дело расплывавшаяся под усиками, которые он отрастил, пытаясь выглядеть старше. Когда он закинул ногу на ногу, Куинси увидела зеленые носки в тон галстуку. Милый штрих.

Фримонт был угрюм. Маленький, кряжистый, лысый и с челюстью бульдога, немного отвисавшей, когда он начинал говорить:

– Во всей этой истории нас кое-что смущает.

– Скорее даже не смущает, а вызывает вопросы, – добавил Коул.

Фримонт бросил на него сердитый взгляд.

– По ряду моментов концы с концами не сходятся, мисс Карпентер.

Они явились к Куинси в больницу, поскольку она была еще слишком слаба, чтобы вставать с постели. Ее привели в сидячее положение, подложив несколько подушек ей под спину. В локтевом сгибе торчал катетер, чьи беспрестанные покалывания не давали ей сосредоточиться на словах детектива.

– Концы с концами? – переспросила она.

– У нас есть несколько вопросов, – сказал Коул.

– Довольно много, – добавил Фримонт.

– Но я уже рассказала все, что знала.

Ее допрашивали днем раньше, когда Куинси была так одурманена горем и лекарствами, что с трудом понимала, что говорит. Но суть она передала. В этом она была уверена.

И все же теперь Фримонт сидел здесь и смотрел на нее своими утомленными, налитыми кровью глазами. Его костюм с обтрепавшимися манжетами знавал времена и получше. На лацкане призраком былых ланчей красовалось желтое пятно высохшей горчицы.

– Но ведь это далеко не все, – возразил он.

– Я всего и не помню.

– Мы надеемся, вам удастся вспомнить дополнительные подробности, – сказал Коул, – может, попытаетесь? Ради меня? Я был бы вам очень благодарен.

Куинси откинулась на подушки, закрыла глаза и напрягла память, пытаясь припомнить что-нибудь еще из событий той ночи. Но видела лишь черный, бурлящий хаос.

Что было до: Жанель выбегает из зарослей. Сверкает лезвие ножа.

Что было после: она бежит через лес, когда на горизонте уже видится подмога, ее с силой бьет толстая ветка.

Все, случившееся в промежутке, куда-то исчезло.

И все-таки она пыталась. Закрыв глаза и сжав руки в кулаки, пробивалась через хаос, ныряла в поисках хоть каких-нибудь деталей. Но нашла только какие-то обрывки. Видения крови. Ножа. Его лица. Они не добавляли ничего по существу. Отдельные кусочки паззла, не позволявшие составить представление об общей картине.

– Нет, не могу, – произнесла наконец Куинси и открыла глаза, стесняясь готовых вот-вот брызнуть слез, – мне жаль, но я правда не могу.

Детектив Коул похлопал ее по плечу; его ладонь оказалась поразительно мягкой. Он был даже красивее того полицейского, который ее спас. Того голубоглазого, который вчера примчался в палату, после того как она стала кричать, что хочет его видеть.

– Я понимаю, – сказал Коул.

– А я нет! – сказал Фримонт и подался вперед на складном стуле, который скрипнул под его весом. – Вы действительно забыли о том, что случилось той ночью? Или просто хотите забыть?

– Даже если это так, вас прекрасно можно понять, – торопливо добавил Коул. – Вам пришлось пережить страшные страдания.

– Но мы должны знать, что там произошло, – гнул свое Фримонт, – а то получается какая-то бессмыслица.

Мысли Куинси стали путаться. Исподволь подступала головная боль, легкая и пульсирующая, затмевая сердитое жжение катетера.

– Бессмыслица? – спросила она.

– Погибло много людей, – продолжал Фримонт, – все, кроме вас.

– Потому что тот коп Его застрелил! – к тому моменту она уже решила, что никогда не буду называть Его имени. – Я уверена, Он бы и меня убил, если бы тот полицейский…

– Лейтенант Купер, – подсказал Коул.

– Да-да. – Куинси сомневалась, что уже слышала это имя. Оно показалось ей совершенно незнакомым. – Лейтенант Купер. Вы расспрашивали его о случившемся?

– Да, – ответил Фримонт.

– И что он вам сказал?

– Что ему поручили прочесать окрестные леса в поисках пропавшего пациента психиатрической больницы Блэкторн.

Куинси затаила дыхание, в ужасе ожидая, что он вот-вот произнесет имя этого пациента. Когда этого не произошло, по всему ее телу прокатилась теплая волна облегчения.

– Выполняя этот приказ, лейтенант Купер услышал со стороны коттеджа крик. Направившись туда через лес, он обнаружил вас.

Куинси представила себе эту картину, которая сразу наложилась на образ сидевших перед ней детективов. Удивление Купера, когда он увидел полоску белой ткани возле ее колен и понял, что платье пропитано кровью. Ее неуверенные шаги, булькающие в ее горле слова, которые и сейчас без конца звучали в затуманенном лекарствами мозгу:

«Они все мертвы. Они все мертвы. И Он где-то здесь».

Она крепко держится за него, прижимаясь всем телом, размазывая кровь – свою кровь, кровь Жанель, кровь их всех – по его форме. В этот момент они услышали какой-то шум. В нескольких метрах слева затрещали ветки.

Он.

Продирается сквозь кустарник, размахивая руками и вихляясь на тощих ногах. Куп вытащил «Глок». Прицелился. Выстрелил.

Чтобы сбить Его, понадобилось три выстрела. Два в грудь – и он замахал руками еще больше, как только что брошенная кукловодом марионетка. И все же он продолжал идти вперед. Дужка очков съехала с уха, теперь они косо протягивались на лице, и только одно стекло увеличивало один глаз, когда Куп всадил Ему третью пулю в лоб.

– А перед этим? – спросил Фримонт. – Что было перед этим?

Головная боль нарастала, заполняя черепную коробку, будто шарик, готовый вот-вот лопнуть.

– Я правда, честно не могу вспомнить.

– А надо, – настойчиво заявил Фримонт, раздражаясь, что она не в состоянии сделать того, что не в ее власти.

– Но почему?

– Потому что кое-где концы с концами не сходятся.