После этого, казалось, все полетело на бешеной скорости. Эсси легла на стол, Эдвард расстегнул ремень и брюки. Вот он склонился над ней, и она чувствовала сначала его пальцы, а затем он вошел в нее. Эсси впилась зубами в свою руку, когда после первых мгновений теплоты ее пронзила острая боль.
Почувствовав ее напряжение, Эдвард остановился.
— Извини… Я остановлюсь… Мы подождем…
Но Эсси обхватила его руками и притянула к себе, подавшись навстречу движением бедер. Боль смягчилась.
Нет, она не хотела, чтобы он останавливался. Ни за что.
Когда они слились в ритмичном движении, она видела, как свет проникает в комнату и тени скользят по хрустальным канделябрам на стене. Ее каштановые локоны колыхались на поверхности стола, как воды океана. Эдвард зарылся в них лицом, когда их движения стали все быстрее и быстрее, и Эсси поняла, что она уже не в силах остановиться. Приглушенный крик вырвался из ее груди. Эдвард весь напрягся, задрожал и, наконец, замер.
Потом он с легким стоном лег рядом с Эсси.
— Эсси Мёрфи, — прошептал он. — Спасибо, — и, взяв ее руку, крепко сжал.
Какое-то время они лежали рядом. Ее голова у него на груди, а он свободной рукой обнимал ее за плечи.
— Я бы хотел, чтобы и ты поехала со мной в Бостон, — снова прошептал он так тихо, что она едва уловила его слова. — Когда-нибудь я заберу тебя.
Еще одно обещание. Ее сердце было переполнено надеждой.
Эсси покрыла поцелуями его грудь.
— Это было бы замечательно, — сказала она. — Но как же Герти? Я не могу оставить ее.
— Тише, — остановил он ее, целуя в лоб. — Я все улажу, — снова поцеловал и принялся помогать надевать платье. — Нам лучше…
— Конечно, пока Фредди…
Теперь они оробели, переглядывались и краснели, как школьники. Эсси отвернулась, чтобы надеть панталоны и ботинки, пока Эдвард застегивал рубашку, жилет и пиджак. Она едва успела привести в порядок волосы, как в дверь позвонили.
— Это Фредди!
Эдвард чмокнул ее в макушку, ободряюще обнял и пошел открывать дверь.
— И снова привет, Фредди! Как успехи? — послышался его голос из прихожей.
Эсси расправила юбку, еще раз проверила волосы, убрав за ухо выбившийся локон, и тут обнаружила, что чудесная заколка пропала. Он заглянула под стол, осмотрела весь пол.
Ничего.
Должно быть, Эдвард снял ее с волос и убрал для сохранности. Эсси вспомнила, что произошло между ними, и почувствовала, как жар заливает ее щеки.
Ладно, он вернет ей заколку, когда они снова увидятся после его возвращения из Бостона. Всего-то восемь недель, и Эдвард снова будет с ней, как и обещал…
* * *
Дверь распахнулась, и на пороге появилась мать Эсси. Она стояла, расправив плечи, со свечой в руке, словно свершилось появление королевы. Волосы аккуратно убраны сзади в пучок, на плечи накинута зеленая шаль, чтобы скрыть грязную блузу. Но темные круги под глазами и паутина полопавшихся капилляров на носу и бледных щеках выдавали ее истинный статус. Эсси съежилась от стыда, когда Эдвард открыл дверцу автомобиля, чтобы она могла выйти. Фредди уже несколько минут назад проскользнул в дом, оставив Эсси и Эдварда наедине, чтобы они попрощались.
Эдвард был так любезен, что предложил отвезти Эсси и Фредди домой в столь поздний час. Они хотели отказаться, но он настоял, сказав, что все равно поедет в ресторан на прощальный ужин с друзьями, который он устраивает в честь завтрашнего отъезда. Эсси почувствовала, как у нее в груди сплетаются белые нити надежды с черными канатами смятения, когда она представила себе Эдварда в шикарном ресторане, ужинающего со своими состоятельными друзьями. Впишется ли она вообще в этот мир?
Подойдя к двери, Эсси встретилась с ледяным взглядом матери, но скрыла свое раздражение. Ей нужно было как можно скорее увести мать, пока она не заговорит или, что еще хуже, не пригласит Эдварда войти.
Ее раздирали стыд и смущение. Что подумает о ней ее кавалер, когда увидит, как она живет? А что, если это подтолкнет его к мысли, что ей не место в его квартире в Мейэере?
— Не надо было нас поджидать, мам.
— Ну, когда твой брат зашел в дом один, я заинтересовалась, кто это тебя задержал, — прищурившись, мать разглядывала сшитый на заказ полосатый костюм Эдварда, его отутюженные брюки и бежевые туфли. — А вот теперь вижу.
— Мэм, — Эдвард снял свою бежевую шляпу-панаму и вышел на свет уличного фонаря. — Эдвард Хэпплстоун. Рад познакомиться, — он излучал спокойную уверенность человека, которому везде одинаково рады.
— Миссис Мёрфи, — чопорно проворчала Клементина. — Уже больше половины одиннадцатого. И я рассчитываю, молодой человек, что вы не будете удерживать мою дочь на улице в столь поздний час, — она схватила Эсси за запястья мертвой хваткой. — Доброго вечера, мистер Хэпплстоун, — проронила Клементина и надменно кивнула в сторону Эдварда.
— Всего хорошего, мэм, — помахал на прощание шляпой Эдвард. — Эстер! Увидимся…
Но Эсси не услышала, когда и где они встретятся в следующий раз, потому что мать втянула ее внутрь и захлопнула дверь.
— Ма! Это неприлично! Я даже не попрощалась.
— А теперь послушай меня, мисс, — мать придвинулась так близко, что Эсси обдало запахом джина. — Этот красавчик в палевом костюме и остроносых ботинках не для таких, как ты.
Эсси обдало жаром.
— Но, ма…
— Эти зеленые глаза навлекут на тебя неприятности, — мать пихнула Эсси в плечо. — Ты понимаешь меня?
— Но, ма, он же любит…
— Он любит то, что у тебя под подолом, Эсси, — Клементина дернула Эсси за юбку для наглядности, затем достала из кармана фартука маленькую бутылочку.
Трясущимися руками она скрутила крышку, сделала один глоток и вздохнула с облегчением.
Когда мать снова заговорила, голос звучал уже мягче.
— Не глупи, дитя. Знаешь, что говорят: морской ветер меняется реже, чем мысли у слабого мужика. А он слабак, девка. Эти горящие глаза и новый костюм вмиг исчезнут, как только ты дашь ему то, чего он просит.
Эсси почувствовала, как у нее зарделись щеки от негодования и унижения. Мать ошибалась. Сегодня было…
Закрыв глаза, Эсси вспомнила, как пальцы Эдварда ласкали ее обнаженные плечи, снимали лиф, расстегивали платье, пока он целовал ее спину.
Эсси затрепетала. То, что было между ними, это нечто особенное. Как ее мать могла понять такое? Бедность превратила некогда прекрасного человека Клементину Мёрфи в сломленную пьяницу. Но Эсси докажет матери, что судьбу можно изменить. Надежда восторжествует.
Глава 22
Кейт
Париж, наши дни
Кейт находилась в мастерской дома Картье, которая располагалась на верхнем этаже здания барона Османа на Рю-де-ла-Пэ в Париже. Она подошла к огромному окну, залитому солнечным светом, и посмотрела вниз. Вдоль улицы — и справа, и слева — тянулись роскошные ювелирные магазины и модные бутики. Легкий ветерок волновал элегантно оформленные навесы над парадными входами в магазины. Окна и балконы этажами выше были украшены однотипными ящиками-кашпо с красными и розовыми цветами.
Кейт улыбнулась увиденному и почувствовала, как у нее сосет под ложечкой. Она перекусила слоеным круассаном, отщипывая по кусочку из бумажного пакетика, во время своего марш-броска от метро «Опера», и теперь жалела, что не приехала немного пораньше, чтобы посидеть за мраморным столиком в одном из уличных кафе. Попивая посредственный парижский кофе, она бы колебалась над выбором между незатейливым круассаном с малиновым джемом и более изысканным миндальным круассаном с тягучей франжипановой начинкой.
В мастерской пахло кожей, металлом и слегка дымом. Кейт взяла за правило бывать здесь хотя бы раз в год. Для нее это был способ приобщиться к вдохновению и энергетике лучших ювелиров мира и возможность отдать должное всем профессионалам, через чьи искусные руки проходили прекрасные образцы ювелирного мастерства. И каждый раз она заново поражалась предельной отточенности их ремесла, но вместе с тем и дерзости их творческого воображения и фантазии, от которых просто захватывало дух.
Вдоль стен мастерской были расставлены цветовые палитры и флаконы с разноцветными кристаллами. Дюжина мужчин и женщин прильнули к своим микроскопам, орудуя кисточками настолько тонкими, что ими без труда можно было разрисовать рисовое зернышко. Рабочие столы были завалены лупами, миниатюрными молоточками и наковальнями, а на коленях мастеров были расстелены традиционные замшевые салфетки, которые служили отличными собирателями мельчайших кусочков серебра, золота и платины. Граверы с помощью штихелей с алмазными наконечниками вырезали узоры на золотых заготовках колец и циферблатах для часов. Рядом ученики по эмалевому искусству измельчали стекло в порошок массивными пестиками в металлических ступках, чтобы потом, добавив в порошок воды, приготовить эмалевую пасту.
— Доктор Кирби, рада снова видеть вас, — поприветствовала Кейт мадам Парсонс, мастер по эмали.
— А мне всегда приятно побывать в вашей мастерской, — ответила Кейт и пожалела, что не уложила свои лохмы перед встречей с этой галльской «Анной Винтур» с ее строгим каре, шелковой блузкой и облегающей юбкой-карандаш.
— Вот здесь у меня иллюстрации, — сразу перешла к делу мастер. — Мы посылали вам фотографии, которые будут напечатаны в каталоге, иллюстрирующие ваше эссе, но я рада, что вы нашли время, чтобы взглянуть на оригиналы. Ведь это так важно — почувствовать руку художника. Все начинается с фантазии одного человека.
Следующие полчаса они обсуждали дизайн изощренного бриллиантового ожерелья, нарисованного цветной гуашью в различных ракурсах, с подробной проработкой каждой детали, с примерами, как бриллианты будут смотреться на шее человека и как будут сверкать.
— Оно должно быть выставлено в галерее!
— В этом ожерелье более трех тысяч бриллиантов. Больше, чем в изготовленном в 1928 году по заказу Махараджи Патиалы.
Кейт подсчитала, что на изготовление такого ожерелья уйдет не меньше четырех лет, чтобы произвести огранку каждого бриллианта, изготовить каркас, собрать все воедино и отполировать.
— Четыре года на одно ожерелье!
— И скорее всего, его никогда не будут носить на публике, — глаза мастера таинственно блеснули, но она никогда не позволит себе неосторожность раскрыть имя заказчика.
А вот Кейт не смогла удержаться от соблазна погадать… может, это один из ближневосточных шейхов, французская содержанка или доткомовский миллиардер?
— Я хотела спросить, не найдется у вас несколько минут взглянуть на фото экспонатов из чипсайдской коллекции? — спросила Кейт.
Она достала телефон и продемонстрировала мадам Парсонс фотографии Маркуса с финифтевыми ожерельями и золотыми пуговицами.
— Господи! — вырвалось у мадам Парсонс. — Я хотела увидеть их с тех пор, как маленькой девочкой помогала отцу в его мастерской смешивать краски и убираться.
Кейт показала еще несколько крупных планов изумрудных часов и помандера и перешла к шляпной заколке в виде саламандры.
— Посмотрите на эту саламандру — ее спина усеяна изумрудами, а брюшко покрыто эмалью, похожей на мех.
— Эта саламандра, — мадам постучала ноготком по экрану, — просто требует, чтобы ты о ней рассказала. Мы создаем определенный рисунок из эмалей разных цветов… ну, как этот мех, к примеру, а эмаль, как ты знаешь, это толченое стекло. Но как отделить один цвет от другого, еще не придумали. Тут в дело вступает огонь. Мы помещаем украшение в печь и разогреваем до восьмисот градусов, но мы до конца не знаем, что там получится. Это риск, — она замолчала и пожала плечами.
— В этом даже есть какая-то ирония, учитывая, что по старым легендам считалось, будто саламандра может выходить живой из огня, — сказала Кейт.
— Вот именно! — подхватила мадам. — А подумайте, сколько народу пережила эта самая саламандра за все эти годы гражданских войн, эпидемий чумы и Великого пожара. Сам Лондон был разрушен, сожжен и разбомблен. Видите, как сошла эмаль с ее лапок. Я думаю, она бы вообще не сохранилась за эти четыреста лет, если бы не была зарыта. Золото бы переплавили, а камни использовали для чего-нибудь другого, разве нет?
— Возможно, — рассеянно ответила Кейт, жалея, что у нее не оказалось крупных планов черно-белого кольца шамплеве, чтобы показать мадам Парсон.
Она попыталась описать его, показывая мадам свои наброски в блокноте.
— Не забывай, эмаль — это язык. Здесь незабудки и анютины глазки. Это колечко было сотворено как знак любви. Чтобы создать такой рисунок, потребуется уйма времени и терпение. А затем его помещают в печь и, возможно, — пуфф! — она всплеснула руками, показывая возможность катастрофы.
— Итак, значит, любовь. А не может это быть траурное кольцо?
— Черное и белое. Любовь и смерть. Даже если кольцо сделано в знак траура, оно будет напоминать живущим о любви ушедших. Это то, что я обожаю в росписи эмалью, — самом выразительном и наиболее человечном ювелирном ремесле. И оно так же не изведано до конца, как и сама жизнь, разве нет? — мадам снова пожала плечами и улыбнулась.
Кейт улыбнулась в ответ и кивнула.
— Безусловно.
— В этом кольце должна быть открытость и легкость. Это я знаю наверняка, потому что оно сделано из расплавленного стекла. Кроме того, если вы посмотрите на него внимательнее, то кольцо раскроется, оно само все расскажет о себе. Белое и черное будут наслаиваться друг на друга… будут проникать одно в другое, если хотите. С кольцом шамплеве вы должны позволить времени идти своим чередом…
Мадам Парсон была права. Тайна кольца шамплеве может быть раскрыта, если Кейт сумеет разгадать символику — язык — черных и белых цветов и какова их связь с великолепным алмазом.
* * *
Тем же вечером Кейт сидела за столиком своего любимого ресторанчика «У Жоржа», что-то машинально чиркала в блокноте и снова обдумывала цветочный рисунок на кольце с одиночным алмазом. Из головы у нее не шли последние слова мадам Парсонс:
Черное и белое. Любовь и смерть. Даже если кольцо сделано в знак траура, оно будет напоминать живущим о любви ушедших. Это то, что я обожаю в росписи эмалью, — самом выразительном и наиболее человечном ювелирном ремесле. И оно так же не изведано до конца, как и сама жизнь, разве нет?
Подошел официант, и Кейт заказала утиное конфи и большой бокал «Шамболь-Мюзиньи». Пир желудка по-французски — никаких загадок!
Пока не принесли вино, Кейт еще раз изучила контуры черных незабудок, вспоминая разговор с мадам Парсонс. Слова мастера по эмали напомнили ей подарок Эсси, который она сделала Кейт в день восемнадцатилетия в кабинете дома на Луисбург-сквер, и ее последние слова: Я думаю, ты начинаешь понимать, что не все в этой жизни делится на черное и белое.
Как и кольцо шамплеве, жизнь бывает сложной и непонятной. Мастеров вдохновляли на создание великой красоты как любовь, так и утрата. Кейт была согласна с мадам Парсонс — и любовь, и утрата — взаимосвязаны. Желание обрести любовь, стремление воссоединяться и надежда, что тебя не забудут, — все это многообразие чувств драгоценности сохраняли в себе от их первоначального создания и проносили через все последующие перерождения. Забытое вновь возрождалось. История каждого ювелирного произведения в действительности не имеет конца. Часто эта история переживает и второе, и третье, и четвертое рождение.
Принесли вино, и Кейт сделала длинный глоток, дав напитку согреть горло. Она посмотрела на часы. В Нью-Йорке уже был час дня, и значит, Маркус вплотную занят на шоу. Должно быть, и телефон его выключен.
И все же Кейт позвонила, просто чтобы услышать его голос. Как и ожидалось, вызов сразу переключился на голосовую почту: «Привет, с вами Маркус. Или не с вами. Короче, оставьте сообщение».
Она сбросила вызов, не сказав ни слова, и установила телефон на беззвучный режим. Затем взяла ломтик багета, намазала соленым маслом и сделала еще один глоток вина, ругая и проклиная себя за подспудное желание видеть Маркуса рядом с собой здесь и сейчас.
Золотых дел мастер
Чипсайд, Лондон, 1665 г.
Аврелия сидела рядом с отцом за рабочим столом, пока он колдовал над золотым кольцом, обстукивая его на наковальне. Вдоль стены свисали с крючков длинные золотые ожерелья, словно листопад в утреннем свете, а рядом лежал полуоткрытый бархатный мешочек, в котором мерцали жемчужины. Не обращая внимания на звон ювелирного молоточка, Аврелия смотрела сквозь приоткрытые жалюзи на противоположную сторону улицы, наблюдая, как по ней тянутся гужевые повозки, загруженные гниющими телами. Трупы вывозили за город и сбрасывали в огромные ямы. Девочка потянула за веревку на жалюзи и чуть приоткрыла их, чтобы впустить в мастерскую мягкий летний свет. Отец нахмурился. Как иностранцу, ему запрещалось открывать витрины магазина.
Над косяком входной двери висели три ярко-красных рубина, оберегающие мастерскую от чумы, которая охватила весь Лондон. Воздух в мастерской был кисло-сладким. Каждый день мама опрыскивала комнату лимонной водой, чтобы убить вонь, проникающую с улицы. Мама хотела, чтобы отец вовсе закрыл мастерскую до тех пор, пока болезнь не отступит, но папа настоял на своем. А чем еще он мог заниматься все это время? Кроме того, папа настаивал на продолжении торговли, хотя многие лондонцы позакрывали свои лавки.
— Как же я тогда заработаю денег нам на пропитание, любовь моя, если не буду работать?
Аврелия заметила, как просияли глаза отца, когда он снял кольцо с наковальни, удовлетворенный результатом. Она, как кошка, вытянула шею, подставляя лицо солнцу, и почувствовала его тепло на левой щеке. В эти тяжелые дни оставалось довольствоваться вот такими крохотными очагами удовольствий.
С прошлого лета мама заметно сдала. Тогда, в течение одной недели, умерли оба брата Аврелии — Дэвид и Джорж. И сейчас, закрыв глаза, Аврелия вспомнила, как маленькие тела заворачивали в льняные саваны.
Это случилось год назад. С тех пор инспекторы сняли крест с дверей их магазина, который предупреждал людей о том, что здесь была чума. И все же посетителей у них было мало.
Папа оторвал взгляд от наковальни и посмотрел на другой конец стола, где своей очереди поджидали еще два предмета.
Аврелия взяла один из них — изумруд размером с детский кулачок. Она повертела камень в руках, чувствуя, как его углы холодят ей ладонь.
Когда она передала изумруд отцу, он указал на защелку в камне и открыл верхнюю его часть. Внутри оказался встроен часовой механизм с изящным золотым циферблатом.
— Мне нужно быть с ним поосторожней. Одно неверное движение напильником, и камень может расколоться.
Аврелия пододвинула ближе к отцу кожаный футляр, в котором находился второй предмет — флакон для ароматических масел на золотой цепочке. Футляр завалился набок, и из флакона вытекла капля жидкости.
Аврелия уловила запахи лимонного и розмаринового масел, которыми они каждое утро смазывали себе виски и запястья. Она окунула пальцы в пролитое масло и поднесла их к носу. Теперь Аврелия могла почувствовать слабое присутствие лаванды, розового масла и корицы, а также более сильный след серой амбры.
Папа поднял флакон и повертел в руках. Белые опалы заиграли на свету, и было похоже, что флакон покрыт прозрачными перьями.
— Взгляни на эту эмаль, — папа указал на букетик крошечных цветов, сработанный между рубинами и бриллиантами. — Может, шамплеве? — произнес папа в задумчивости, рассматривая флакон со всех сторон.
Он осторожно положил его на кожаный футляр.
— У меня появилась идея… — он выдвинул ящик рабочего стола и достал затертый кожаный мешочек.
Ослабив завязки, папа с помощью пинцета извлек из мешочка прозрачный камень и поднес его к свету. Он поворачивал его из стороны в сторону, словно хотел изучить алмаз под каждым углом.
— Бьюсь об заклад, что это из Голконды… камень чистейшей воды, видишь?
Аврелия придвинулась ближе и разглядывала золотистый оттенок камня, пока папа подставлял каждую его грань свету.
— Красивый.
— Я выложил за него приличную сумму еще задолго до твоего рождения. Старик Шоу как-то купил за бесценок целый мешок драгоценных камней у матроса, попавшего в неприятности после возвращения из Бендер-Аббаса. Он загремел в тюрьму за то, что обворовал пассажира на корабле. Отсидев свой срок, матрос пустился во все тяжкие — пил, играл в карты. И погряз в долгах. Старик Шоу придержал выкупленные камни, пока на Чипсайде не утихла вся эта история с ворованными драгоценностями. По счастью, у ювелира всегда было так много работы, что он никогда не нуждался в приработках за счет спекуляции.
Аврелия представила себе мастерскую раз в пять больше папиной, расположенную по соседству с ними, и как в ней кипит работа — огранщики, резчики, полировщики и ювелиры трудятся за своими рабочими столами.
— И для кого этот камень, папа? — спросила Аврелия.
Отец положил бриллиант на кожаную подстилку, расстеленную перед ним, и ответил:
— Дорогая, так это для тебя. Я задумал сотворить тебе подарок на вашу с Джейкобом свадьбу. Или ты думаешь, старый ювелир посвятит свою лучшую работу кому-нибудь еще, кроме своей единственной дочери?
Он подошел к наковальне и снял с ее рога тонкий золотой ободок.
— Посмотри, я уже сформировал золотую основу. Нужно, чтобы ты примерила на свой палец.
Пока дочь примеряла заготовку, которая со временем станет ее обручальным кольцом, отец мечтательно вздохнул.
— Пока я не стану мастером, я не смогу иметь свое клеймо, ставить пробу и выдавать экспертное заключение.
Он посмотрел на помандер со сломанной цепочкой, мерцающий на его верстаке, взял его в руки и принялся рассматривать эмалевые вставки.
— Мне нужно создать свой шедевр, — вымолвил отец. — Только тогда я обрету свободу в этой стране.
* * *
Амстердам, сентябрь 1665 г.
Дорогая Аврелия.
Мое путешествие продолжает радовать меня. До сих пор не могу поверить, что вот прошло уже шесть недель, как Берг де Йонг — лучший ювелир и золотых дел мастер Амстердама — пригласил меня и моего подмастерья Дирка Дженка в свою мастерскую с видом на канал. Каждый день мы сидим за длинным столом у окна, на коленях у нас страховочные подносы, обитые кожей, совсем как у нас дома. Из нашего окна на третьем этаже видно, как по каналу плывут баржи, груженные луковицами тюльпанов, сыром и салакой. Из Голландской Ост-Индии и с Цейлона в город прибывают суда, груженные тюками со специями, они же привозят огромное количество драгоценных камней. По соседству расположена пекарня, и аромат корицы проникает к нам в мастерскую и смешивается с запахами металла и припоя.
Как я скучаю по кухне твоей матери, наполненной ароматами яблочного пирога и свежего хлеба.
Каждое утро с нами занимаются два художника, чтобы мы действительно могли претендовать на звание «золотых дел мастер». Сейчас мы учимся рисовать цветы. Вчера я тренировался на фиалках. Начиная с лепестков, я, не отрывая ладони от листа бумаги, добивался, чтобы мои линии выходили точными и четкими. Цветы напоминали мне о тебе своим неброским очарованием и миловидностью. Затем я нарисовал ряд незабудок, в память о тех, кого мы любили и кого потеряли.
Надеюсь, у вас с мамой все хорошо. Знаю, что могу положиться на тебя и ты позаботишься о маме и о ребенке, которого она ждет.
До встречи на следующей неделе.
Папа
Глава 23
Эсси
Лондон, ноябрь 1912 г.
Эсси приостановилась развешивать белье над плитой и ослабила на спине завязки фартука. Приложив влажную и прохладную наволочку к лицу, она присела на кухонный стол. У нее кружилась голова, и она чувствовала такую усталость, чего раньше с ней не случалось. На плите оставался еще целый котел с замоченным бельем, но перед тем, как его следовало развесить, у Эсси оставалось несколько свободных минут, чтобы белье до конца отмокло, и это ее очень радовало. Герти читала в комнате наверху, мама спала в гостиной, а Фредди… Да кто ж знал, когда Фредди вообще бывает дома. Эсси склонилась, чтобы расшнуровать ботинок, и почувствовала резкий прилив крови к голове. Она выпрямилась и, глядя на развешанное белье, сделала нехитрые подсчеты в голове.
Два месяца.
Прошло уже два месяца, когда у нее последний раз шла кровь.
Первым ее желанием было броситься к матери и зарыться лицом у нее в коленях. Но она знала, что ни одно слово утешения не слетит с языка матери. Ее руки не коснутся головы дочери, чтобы успокоить ее. Будут только осмеяние и упреки. Мать вышвырнет ее вон, как только узнает, что старшая дочь ждет ребенка, — разве она не твердила ей об этом тысячу раз?
Эсси ощупала свой живот. Ей показалось, что она почувствовала вибрации внутри себя. Естественно, это у нее от волнения трепетало сердце, а в голове теснились мысли об Эдварде. Она вспоминала его сильные руки, синий коридор в квартире в Мейфэре, прогулки в Гайд-парке.
Она ничего не знала о нем с тех пор, как он отплыл в Бостон. Да она и не рассчитывала. Но если Эдвард говорил правду, что было не всегда, то он должен был вернуться в Лондон со дня на день.
На цыпочках она прокралась в мамину комнату и стащила из папиного комода лист бумаги. Проходя мимо матери, развалившейся и храпящей в своем кресле, на обратном пути Эсси взглянула на ее серое лицо и вдруг замерла. От страха у нее задрожали ноги. А что, если это и ее будущее?
Усмирив свои страхи и не обращая внимания на подступившую тошноту, Эсси прошмыгнула мимо сопящей матери. Вернувшись в кухню, она написала письмо своему возлюбленному.
Дорогой Эдвард,
Надеюсь, твой визит в Бостон прошел успешно.
Когда мы виделись в последний раз, ты обещал, что вернешься в Лондон в ноябре, и я жду не дождусь.
Мне нужно увидеться с тобой как можно скорее. Я беременна.
Сперва я была потрясена, но сейчас уверена в этом. Я понимаю, что ты предпочел бы услышать эту новость непосредственно от меня.
Я с нетерпением жду скорейшей встречи с тобой…
Она на мгновение замялась, перед тем как закончить:
… чтобы мы вместе смогли обсудить план действий.
Э.
Засунув письмо в конверт, Эсси запечатала его воском от свечи. Затем она написала адрес. Помедлив, дрожащей рукой она добавила еще одно слово, подчеркнув его:
Личное.
Глава 24
Встретимся у «Фортнум и Мейсон» в 18:30
Эдвард
— Он поведет меня на ужин, — доверительно, почти шепотом, но с гордостью прочитала Эсси последние строчки письма Эдварда миссис Ярвуд.
До этого она позволяла себе лишь мельком бросать взгляды в окна чайной, где столики были покрыты белыми скатертями и серебряные подносы ломились от сэндвичей с огурцами, французской выпечки и булочек с джемом и взбитыми сливками. А они, возможно, закажут грибной суп с курятиной. Им разольют его по тарелкам из позолоченной супницы и подадут с мягкими теплыми булочками и сливочным маслом. У Эсси потекли слюни.
— Он пишет, что это важно! — она глубоко вздохнула, чтобы унять сбившееся дыхание. — Я не видела его с тех пор, как он уехал в Бостон. Написала письмо на прошлой неделе, сразу же, как он должен был вернуться, — голос Эсси звучал вполне уверенно, что не соответствовало ее самочувствию.
При мысли об Эдварде у нее кружилась голова. Наконец-то они смогут все обсудить.
— Я думаю, тебе следует взять у меня пальто. То, что с меховым воротником. И еще перчатки. Вернешь, когда посчитаешь нужным. И не спеши, дорогая, — сказала миссис Ярвуд.
Голос пожилой женщины звучал мягко, но настороженно. И губы были слегка поджаты.
— Пожалуйста, не говорите маме. Она против…
Миссис Ярвуд нежно обняла Эсси за плечи.
— Мама беспокоится о тебе, Эсси. И хочет для тебя только хорошего…
Слезы хлынули из глаз Эсси, но она быстро смахнула их рукой.
— Я в том смысле, что вы все понесли такую утрату. Ее горе, — попыталась пояснить миссис Ярвуд.
— Я сказала Герти, что вы с мистером Ярвудом встретите ее после школы на площади Пикадилли, — перебила соседку Эсси. — Это так любезно с вашей стороны — пригласить ее на ужин. Я вам так благодарна, что вы присматриваете за ней и днем, и вечером, когда я выхожу на дополнительные смены. Только благодаря этому она сможет закончить этот учебный год.
Ну, кроме денег с дополнительных смен, оставались еще средства от проданных драгоценностей, о которых Эсси, конечно же, не упоминала.
Миссис Ярвуд сжала руку Эсси.
— Да нам только в радость заботиться о Герти. Мы любим ее, как родную.
Когда миссис Ярвуд, накинув пальто на плечи Эсси, стала помогать ей застегивать пуговицы, она вдруг приостановилась и, прижав руку Эсси к своей щеке, ласково сказала:
— Ты просто загляденье.
* * *
Эсси стояла под навесом «Фортнум и Мейсон», подступая все ближе и ближе к окнам универмага, стараясь уберечь юбку от летящей из-под колес грязи — автомобили и двухуровневые автобусы, пестреющие рекламой виски «Дьюарс» и «Вечерних новостей», бесконечной гудящей вереницей проползали мимо фонтана в центре площади Пикадилли.
Сумбур и суматоха на дороге перекликались с бурлением голодного желудка Эсси.
Я должен увидеть тебя…
Письмо с этими словами Эдварда лежало у нее в кармане, и она постоянно поглаживала пальцами конверт. Он жаждет видеть ее так же сильно, как и она его.
Встретимся у «Фортнум и Мейсон» в 18:30.
Четкая твердость его почерка передавала упорную настойчивость. Страстность и пылкость. Он писал это письмо с той же твердостью в руках, с которой расстегивал ее платье и усаживал на стол. Так же твердо его сильные руки управлялись с веслами, когда они катались на лодке по пруду Серпентайн.
Эти руки обнимали ее, когда она была убита горем после смерти близняшек.
Порывы ледяного ветра обжигали щеки и уши Эсси, заставляя ее дрожать, но она все стояла и пыталась унять разбушевавшееся сердцебиение, вызванное мечтами, как Эдвард при встрече прижмется щекой к ее щеке и согреет ее шею своим теплым дыханием.
В нетерпении Эсси повернулась спиной к разыгравшемуся ветру и принялась разглядывать фонтан в центре Пикадилли. Обычно она не позволяла себе даже мельком взглянуть на обнаженную статую Эроса, парящую над Лондоном. Но в тот вечер Эсси внимательно изучала греческого бога любви и вспоминала, краснея, как по ночам при свечах читала греческую мифологию из книг, которые Герти брала у мисс Барнс.
Эти истории вызывали у Эсси такие же волнующие ощущения, отзываясь трепетом в конечностях, что и теперь, когда она рассматривала очертания рук и напряженные мускулы бронзовых ног греческого божества, готового к прыжку и вооруженного луком и стрелами.
Эсси была на прицеле у Эроса.
От волнения у нее все поплыло перед глазами. Очевидно, что Эдвард намерен срочно что-то сказать ей. Или спросить. Разумеется, она же сообщила ему такие новости.
Я хочу лично обсудить план действий…
В записке Эдвард извинялся за свое молчание, ссылаясь на то, что по возвращении из Бостона невозможно было улучить момент для письма. Суматоха в связи с новыми строительными работами в Вестминстере и Лондоне полностью поглотила Эдварда. К тому же и мама теперь следила за Эсси, как ястреб, посылая с ней то Герти, то Фредди даже по таким пустяшным поручениям, как сбегать за бутылочкой масла перечной мяты.
Но все это уже не важно. Эдвард спешит на встречу с ней. Только он и она.
Сгущались сумерки. Стали оживать уличные фонари.
Эсси обернулась на витрины «Фортнум и Мейсон». В них, между вазами с белыми и розовыми лилиями, были выставлены плетеные корзины, заполненные банками с чаем, головками сыра, шоколадом и конфетами. Эсси подумала, а не такие ли корзины магазин публично отсылал в тюрьму суфражисткам, которые и били эти самые витрины. Пару лет назад об этом писали на первых полосах всех газет.
Наступил вечер. Эсси отошла от витрин универмага и встала под фонарным столбом. У нее гудели ноги от долгой ходьбы через мост, и ей нужно было как-то стряхнуть с них нервное напряжение, иначе она не сможет спокойно сидеть за столом.
Вглядываясь в вечерний туман, Эсси вдруг увидела образы своих сестер-близнецов. Две улыбающиеся чумазые рожицы с ямочками на щеках. У одной щеки были чуть полнее. Эсси глубоко вздохнула, чувствуя накатившую тяжесть. Она бы отдала все что угодно, чтобы еще раз почувствовать на своей ноге тычки тоненьких ножек Мегги под их кухонным столом, пока она доедала своей хлеб, подчищая им опустевшую тарелку. Закрыв глаза, Эсси представила, как склоняется над Флорой, уткнувшись носом в непослушные кудри сестры, пахнущие мылом и сарсапарелью, и заплетает их в косы.
Резкий гудок проезжающей мимо машины спугнул ее грезы. Хихикающие рожицы близнецов исчезли в тумане, оставив на сердце Эсси ноющую рану.
Никогда не предугадаешь, когда это горе вновь объявится. И вообще, уйдет ли оно когда-нибудь? Даже в самые счастливые минуты всегда будет казаться, что печаль притаилась в тени всего в паре шагов от тебя. Эсси снова закрыла глаза, глубоко вдыхая влажный лондонский воздух. И с каждым вздохом в груди у нее становилось свободнее и сердце успокаивалось.
Эдвард скоро придет, и все будет хорошо.
И не просто хорошо — все будет прекрасно.
Услышав за спиной быстрые шаги, Эсси обернулась и не смогла сдержать улыбки, когда увидела, что к ней спешит Эдвард.
На нем был новый костюм-тройка и щегольская шляпа-котелок, из-под которой выбился черный локон и прилип к потному лбу. Эдвард вдруг резко остановился в двух шагах от Эсси и по-военному щелкнул каблуками. Его ботинки блестели абсолютной новизной.
Он, что, хотел поразить ее своим новым нарядом? Но Эсси была не из тех девушек, кому можно было вскружить голову таким способом. Хотя она и была польщена его странным жестом.
— Эдвард, — кивнула Эсси и улыбнулась, как ей хотелось думать, достаточно скромно и сдержанно.
Оторвав взгляд от безупречных туфель Эдварда, она решилась посмотреть ему в глаза. Но полы шляпы отбрасывали тень на половину его лица, и попытка не удалась.
Наконец он сам сдвинул шляпу на затылок и окинул Эсси взглядом с головы до ног, задержав внимание на ее синем шарфе. Затем переступил с ноги на ногу и расправил плечи.
— Привет. Эсси, я…
Он порывисто сделал шаг ей навстречу, и Эсси показалось, что она слышит стук его сердца. Она видела, как напряжены его плечи, и вдруг подумала о гладкой коже, скрывающейся под его новенькой рубашкой, вспомнила его мощный торс, и от этих мыслей у нее свело низ живота. Как безопасно чувствовала она себя в его объятиях.
Знакомый трепет охватил все ее тело, но она усилием воли заставила взять себя в руки, не желая выказать своих чувств.
Лицо Эдварда раскраснелось. Эсси бросила взгляд на окна чайной, которые светились теплом и уютом, и удивилась, что он не пригласил ее сразу войти внутрь. Но Эдвард и пальцем не пошевелил, чтобы взять ее под руку или поцеловать.
— Спасибо, что согласилась встретиться со мной так быстро, — сказал он.
Вглядываясь в смуглое лицо Эдварда, Эсси начала обретать уверенность, но все еще была слишком смущена, чтобы признаться, что каждый день ждала весточки о его возвращении из Бостона, и когда ждать уже было нельзя, сама написала ему.
— Я… У меня есть кое-что для тебя, — сказал Эдвард, запустив пальцы в карман жилета.
Затаив дыхание, Эсси придвинулась к нему вплотную.
— Могла бы ты… дай мне свою руку, — пробормотал он стыдливо.
Эсси сняла шелковую перчатку, одолженную у миссис Ярвуд, и протянула руку Эдварду. Ее бледная кожа в свете фонаря казалась золотистой.
У Эдварда лоб покрылся бисеринками пота, когда он несколько грубо выдавил из себя:
— Вот… Это тебе.
Схватив протянутую руку, он вложил в ладонь что-то жесткое и холодное. Рука Эсси дрогнула. Она сжала предмет в кулаке, не решаясь взглянуть на него. Но теперь она ощущала контуры предмета, врезавшегося в ладонь, а пальцы нащупали грани камня.
Кольцо.
Эсси едва могла дышать.
Медленно она поднесла кулачок к свету фонаря и осторожно, один за другим, разжала пальцы. Взяв кольцо в другую руку, она рассмотрела его со всех сторон. Наружная сторона кольца была покрыта белой эмалью, по которой тянулись вереницей изящные черные цветы и стебельки, упираясь в крупный квадрат чистейшего камня, мерцающего в свете фонаря.
— Брильянт, — прошептала Эсси, и подняла на Эдварда восхищенный взгляд.
Это случилось: он сделал ей предложение! Все напряжение разом покинуло ее тело. Теперь она поняла, что его отстраненность и даже грубость были не больше, чем нервное перевозбуждение — такое же, как и у нее.
Мама была не права. Эсси не ошибалась. Эдвард вовсе не походил на большинство мужчин. За ее грязными подолами, потрепанными ботинками и грубым голосом он сумел рассмотреть нечто особенное. Он полюбил ее, а тогда, в своей новой квартире, он показал, насколько его чувство сильно. И теперь они станут настоящей семьей. Ведь однажды он назвал ее своим неограненным алмазом.
Правда, камень на кольце, которое она теперь держала в руках, не походил на неограненный — это был чистейший бриллиант. Но по-настоящему изысканной деталью этого кольца были черные цветы, нарисованные на белой эмали по всей окружности.
— Ах Эдвард! — вырвалось у Эсси.
Она вдруг вспомнила кружева, которые видела в витрине универмага «Хэрродс» в Найтсбридже, она могла бы украсить ими чепчик для их малыша. У них непременно родится мальчик, она в этом не сомневалась, с таким же широким лбом и румяными щечками. Она оденет его в бриджи и блестящие новенькие ботиночки — вылитый отец. А какие прекрасные прогулки она будет совершать с малышом в детской коляске, шагая по Чипсайду, чтобы доставить Эдварду пирог с крольчатиной и яблоками на обед. Эсси бросила взгляд на купол церкви, синеющий в лунном свете в конце улицы, и представила себе, как входит в нее в чистой обуви с ребенком на руках, укутанным в новенькое шерстяное одеяльце. Когда они вместе посещали мессу, Эдвард гордо стоял рядом с ней.
— Оно прекрасно, — прошептала Эсси, не отрывая взгляда от кольца.
Она протянула Эдварду левую руку, а на ладони правой поднесла кольцо. Но он по-прежнему стоял как вкопанный с багровым лицом и молчал.
Сообразив, что ее жених просто смущен, а, возможно, еще чувствует неловкость, стоя вот так под навесом универмага, Эсси взяла и сама надела кольцо себе на палец левой руки. Улыбнувшись, она отметила, что он правильно сделал, что выбрал такое маленькое колечко, как раз для ее тонких пальцев.
Такая заботливость! Он будет отличным мужем.
Переступая с ноги на ногу, Эдвард достал из бокового кармана пиджака плотный бежевый конверт. С печальным видом он протянул конверт Эсси и, кашлянув, сказал:
— Вот… Это тоже тебе.
— Спасибо!
Быстрым движением пальцев Эсси отогнула язычок конверта и извлекла из него лист бумаги. Поднеся листок к свету, она принялась читать то, что было на нем напечатано.
Эдвард, оставаясь в стороне, покачивался на каблуках.
— Это билет на пароход до Бостона, — нетерпеливо пояснил он.
У Эсси чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Так, значит, все это время он думал о ней, строил планы, и теперь они вместе попробуют устроить свою жизнь в Америке! Она еще раз пробежалась глазами по тексту билета и озадаченно посмотрела на Эдварда.
— Но здесь только один билет…
Ее охватила дрожь. Что все это значит?
— Так, а ты… когда приедешь ты? А Герти?
Все работы на Чипсайде были завершены, об этом ей рассказал Фредди еще на прошлой неделе. Эдвард что, получил другую работу?
— Все улажено. Я уже поговорил с твоей матерью.
Она вздохнула с облегчением, и вновь ее сердце запело, наполняясь теплым светом. Вот теперь мама будет гордиться ею. Она постаралась представить себе Эдварда в их гостиной, вот он, сгорбившись, втиснулся в их единственное пригодное для сидения кресло, в то время как мама стоит напротив, источая кислые запахи кухни. Ее плотно сжатые губы расплываются в невольной улыбке. Как хотелось бы Эсси присутствовать при этом моменте, когда Эдвард просил у мамы ее руки.
— В следующую среду ты отплываешь в Бостон.
— Но…
Эсси не хотела начинать их новую жизнь в одиночестве. И почему она должна уезжать так скоро?
— А как же Герти? — переспросила она взволнованно. — Я не могу ее оставить…
В этот момент она вдруг вспомнила, как тогда у него на квартире Эдвард овладел ее телом. Как он со стоном гладил и целовал ее груди. Как ласкал языком ее соски, а затем, опускаясь все ниже и ниже, пока…
Ее лицо пылало от стыда, а тело трепетало от желания.
Приличные девушки не должны думать о таких вещах. Но она никогда не забудет той сладостной неги, когда они лежали после всего случившегося, прижавшись друг к другу, ее голова у него на груди, и он, поглаживая ее руку, обещал, что однажды они будут вместе.
Эсси вновь посмотрела на билет и кольцо с бриллиантом.
— Но где же у нас будет свадьба? И когда?
Где-то глубоко внутри крошечная часть души Эсси возликовала от мысли, что мама увидит, как ее старшую дочь ведет к алтарю такой прекрасный молодой мужчина.
— Это кольцо не для этого. Оно для ребенка.
У Эсси перехватило дыхание, и она прислонилась к фонарному столбу, чтобы прийти в себя.
— Ты… так ты не поедешь со мной в Бостон?
В замешательстве она попятилась от Эдварда. Кольцо вдруг обожгло ей палец, словно оно превратилось в лед.
— Мои родители, они никогда… они просто отрекутся от меня, — заговорил Эдвард, глядя на свои ботинки, не в силах встретиться с ее взглядом. — Лишат бизнеса… всего… извини, мне жаль…
— А как же тогда, в Гринвиче? Ты сказал, что искал меня! И потом, в Гайд-парке… и в твоей новой квартире. То, что происходило между нами, ведь это совсем другое — особенное. Я это чувствовала. И ты тоже. Объясни им это, и они обязательно…
— Я пытался, — тихо, но твердо перебил он. — Мне очень жаль, Эсси, но они четко дали понять: если я женюсь на тебе, то потеряю все.
— Мы можем уехать в Бостон, там нас никто не знает.
Он покачал головой.
— Не получится, меня многие знают в Бостоне.