— В больницу, сахиб. — Салман двигался с приличной скоростью.

— Нет, — запротестовал я, — никаких больниц.

В больницах полно ужасных, исполненных благих намерений врачей, специалистов по неудобным вопросам. «Что вы делали в Тиретта-базар среди ночи? И особенно — сегодня?» Я мог бы придумать какое-нибудь объяснение, но хороший врач мне не поверит. Не нужно быть гением, чтобы понять, что я посещал опиумный притон, а потом — одно неосторожное слово, дошедшее не до тех ушей, и поди угадай, чем все это кончится. Я точно не знал, как в Имперской полиции относятся к сотрудникам с опиумной зависимостью, но вряд ли за это продвигали по службе.

— В пансион? — предложил Салман.

Хуже больницы мог быть только пансион миссис Теббит. Нетрудно представить, какое у нее будет лицо, когда я залью кровью ее драгоценные персидские коврики. Иметь дело с головорезами в темном переулке гораздо приятнее.

— Нет, — сказал я.

— Тогда куда, сахиб?

— Куда угодно, — пробормотал я, закрыл глаза и снова стал уплывать.

Когда я опять пришел в себя, рикша стояла неподвижно, а Салман тряс меня, пытаясь привести в чувство. Я узнал серые очертания дома, где жила Энни. На втором этаже горел свет, и чей-то смилует виднелся в дверном проеме.

— Пойдем, сахиб, — сказал Салман. Он помог мне встать на ноги и преодолеть ступени.

— О господи, Сэм! Что с тобой случилось? — ахнула Энни, осторожно прикасаясь к моему лицу.

— Я снова упал со слона.

— У тебя такой вид, как будто это слон упал на тебя.

— Может, так оно и было.

— Давай зайдем и приведем тебя в порядок.

Соседка Энни, худенькая девушка со строгим лицом, стояла в коридоре, скрестив руки на груди и плотно сжав губы, словно начинающая миссис Теббит. Один из валиков-бигуди размотался. Наверное, пытался сбежать куда подальше. Его можно было понять.

Энни повела меня в крошечную ванную комнату. Снимая с меня рубашку, она случайно задела рану на руке. Я поморщился.

Она посмотрела на меня с сочувствием:

— У тебя хоть что-нибудь не болит?

— Губы?

Она улыбнулась, налила в таз воды из большого эмалированного кувшина, взяла полотенце и стала смывать кровь с моей головы. Потом вышла и тут же возвратилась с чем-то вроде импровизированных бинтов.

— Думаю, это мне не нужно.

— Давайте сегодня думать буду я, капитан Уиндем? Снимешь их завтра, если захочешь.

— Но я не могу остаться. Мне необходимо вернуться.

— Никуда вы не пойдете, капитан. Пока я не разрешу.

Внезапно мне расхотелось спорить. Энни взяла меня за руку и повела в свою комнату.

— Ты не хочешь мне рассказать, что случилось на самом деле?

— Да просто не сумел договориться с людьми, на которых наткнулся, — сказал я, без сил падая на кровать. — Расскажу утром.

Тридцать три

Вторник, 15 апреля 1919 года

Проснувшись, я первым делом ощутил резь в глазах. Рядом со мной спала Энни, и должен признаться, что от этого зрелища мне сразу полегчало.

Сквозь щели между рейками ставен в комнату лился утренний свет. Встал я крайне осторожно — отчасти чтобы не разбудить Энни, но и чтобы пощадить свое избитое тело. У одной стены комнаты на деревянном комоде стояло большое овальное зеркало. Я кое-как доковылял до него и попытался оценить потери. Потрогал бинты на голове. Они были намотаны толстым слоем, как тюрбан, и придавали мне сходство с кули. Я медленно размотал их. На правом виске темнела рана, кожа вокруг приобрела фиолетовый оттенок. На ребрах расцвел огромный кровоподтек в форме подошвы. Я осторожно ощупал затылок. Коснулся шишки размером с мяч для крикета, и голову пронзила острая боль. Не самое лучшее утро. Хотя, честно признаться, бывало и хуже. Я вернулся к кровати, сел. Энни пошевелилась и открыла глаза.

— Вижу, ночь ты пережил.

Я убрал прядь волос у нее с лица:

— Благодаря тебе.

— Благодарить ты должен не меня, а своего друга рикша валла. Это он тебя сюда приволок. Ты обещал рассказать, что случилось.

— На меня напали. Ни с того ни с сего накинулись два человека и вырубили. Что было потом, помню плохо. Это прозвучит странно, но готов поклясться, что слышал звон бубенчиков. А дальше помню уже только, как Салман и его друзья запихивали меня в рикшу.

Энни улыбнулась:

— Бубенчики есть у всех рикша валла. Ты наверняка их видел. Рикша валла звонят в них, чтобы предупредить окружающих, когда едут. Это как звонок на велосипеде. Может, они еще служат для того, чтобы звать других рикша валла, если попадешь в беду.

— Как полицейский свисток?

— Наверное. Всем остальным наплевать, если рикша валла попадет в беду. Думаю, они присматривают друг за другом. Судя по твоему виду, Салман с друзьями подоспели как раз вовремя. У тебя есть предположения, кто на тебя напал?

Я сказал, что просто какие-то уличные бандиты. Может, так оно и было на самом деле. После событий в Амритсаре люди обозлились. Возможно, мне просто не повезло оказаться не в то время не в том месте. Но существовала и более неприятная версия — что нападение не было случайным. Нападавшие обладали более крепким сложением, чем большинство местных, об этом же свидетельствовали и мои синяки. И ботинки. Многие ли индийцы разгуливают по Калькутте в ботинках, подбитых гвоздями? Слишком эти двое были хорошо обуты и слишком сытые на вид для обычных рабочих. Но если нападение спланировали, то кто и зачем?

Индийские сепаратисты, разозленные арестом Сена? Ведь мое имя мелькало во всех газетах. Или убийца Маколи? Может, он опасался, что я слишком близко подобрался к правде? Но тут возникала одна проблема. Никто не мог знать, что той ночью я поеду в притон. Я и сам не знал. Я принял это решение под влиянием момента. Кто-то должен был за мной следить — и как минимум с той минуты, когда я вышел от миссис Теббит и отправился к дому Энни. Никакого хвоста за собой я тогда не заметил, и уж точно не видел двоих индийцев с телосложением как у грузчиков в порту. Кто бы за мной ни следил, в его распоряжении должны были иметься значительные ресурсы, и я знал лишь одну организацию, у которой хватило бы людей и размаха на то, чтобы провернуть подобную операцию, — подразделение «Эйч».

Я у них не на лучшем счету. Что, если это полковник Доусон решил послать мне сообщение? Напавшие, разумеется, могли быть военными, и, похоже, они знали, что у меня ранена рука. Если это подразделение «Эйч», то теперь они в курсе моего пристрастия к опиуму, и соответствующая информация, вероятно, уже лежит на столе у Доусона. Но кто бы ни стоял за нападением и какие бы ни были у них на то причины, я не мог найти ответы в постели у Энни. А жаль.

При мысли о полковнике Доусоне я внезапно все вспомнил. Мне нужно срочно с ним поговорить. Я поднялся и стал натягивать рубашку со всем проворством, какое позволяла боль.

Энни бросила взгляд на часы у себя на запястье:

— Ты ведь не уходишь? Еще нет и половины шестого.

— Я должен.

— Давай я хотя бы приготовлю тебе завтрак перед тем, как ты уйдешь.

— Нет времени, — отказался я. — Но спасибо.



Пять минут спустя я, прихрамывая, спускался по ступенькам, снабженный двумя булочками: Энни настояла, чтобы я их захватил. Салман спал, растянувшись на циновке под рикшей. Он услышал мои шаги, зевнул, потянулся и встал. Я положил ему руку на плечо и протянул одну из булок. Он кивнул и спрятал ее в ящик под сиденьем рикши. Потом достал лежавшую рядом стеклянную бутылку, отвинтил крышку, поднял бутылку над головой и, стараясь не коснуться горлышка губами, направил струю воды в рот. Издал булькающий звук, сплюнул в канаву, идущую вдоль дороги, и повернулся ко мне с улыбкой:

— Куда, сахиб?

— На Лал-базар.

На улицах царила непривычная тишина. Контрольно-пропускные пункты были еще на месте, в каждом дежурили сонные сипаи. Лал-базар тоже казался спящим в сравнении с лихорадочной суетой, царившей здесь накануне. Угрюмое здание напоминало скорее тихое провинциальное отделение, а не центр, координирующий оперативно-розыскную деятельность половины субконтинента.

На моем столе не лежало никаких записок. Ничто не свидетельствовало о том, что Доусон пытался со мной связаться за десять часов, прошедших с того момента, когда я звонил его секретарше. Это могло ничего не значить, ведь сейчас всего шесть утра. Но все-таки полковник не из тех людей, кто способен прожить несколько часов без новостей со службы.

Следовало решить, что делать дальше. Многое успело произойти с прошлого вечера, притом в основном плохого, и следы некоторых событий до сих пор виднелись на моем лице и теле. Я подозревал, что Доусон со своими людьми могли быть в ответе за случившиеся со мной неприятности, но я оставался офицером Имперской полиции и должен был исполнять свой долг, как бы я к этому человеку ни относился.

Я поднял телефонную трубку и снова попросил соединить меня с Форт-Уильямом. На этот раз я попал на другого секретаря. После некоторой задержки меня соединили с Доусоном. Как я понял, он говорил по домашнему телефону.

— Чем я могу вам помочь, Уиндем? — Тон настороженный, и, казалось, он не удивился, услышав мой голос. И ни словом не упомянул, получил ли мое вчерашнее сообщение. Но ни то, ни другое уже не имело значения.

— В вашем распоряжении есть команда негласного наблюдения?

— Разумеется.

— Тогда вопрос в том, чем могу вам помочь я.



Мы говорили около пяти минут. Могли бы и меньше, но большую часть этого времени Доусон потратил на выяснение, почему он должен мне доверять после того, что случилось в Коне. Я мог бы задать ему тот же вопрос. В конечном итоге мы пришли к компромиссу. Он займется расследованием по моей наводке, а я не буду совать нос в его дела. Он обещал держать меня в курсе событий, но я не собирался сидеть на месте и ждать.

Положив трубку, я отправился на поиски Дигби и Несокрушима. Не найдя никого в кабинете Дигби, спустился в «яму». В этот ранний час отделение почти пустовало, в «яме» был лишь дежурный. Только проходя мимо места Несокрушима, я заметил, что из-под стола торчит пара худых коричневых ног. В первый миг я испугался, что на сержанта тоже напали и бросили умирать. Мысль была абсурдной: никто не стал бы убивать полицейского в отделении полиции и прятать тело под стол. Я списал ее на удар по голове, полученный накануне от тех двух негодяев. Да и в любом случае было смешно предполагать, что Несокрушим мертв, так как он храпел.

— Сержант, — окликнул я помощника громче, чем хотелось.

Он мгновенно проснулся и сел, стукнувшись головой о стол. Обычно мне не свойственно злорадство, но от мысли, что этим утром голова будет болеть не у меня одного, на душе стало веселее.

Несокрушим, одетый только в форменные шорты защитного цвета и майку, вылез из своей лисьей норы, вскочил на ноги и, потерев ушибленную голову, наконец вспомнил, что следует отдать честь. Его, казалось, поразил вид моего покрытого синяками и ссадинами лица, но хватило здравого смысла промолчать. Я мог бы отчитать его за то, что он разгуливает по отделению, одетый как кули, но я и сам был далеко не в парадной форме. Поэтому просто поинтересовался, какого черта он делал под столом.

— Спал, сэр, — ответил он.

— Это я понял, но почему?

— Это имеет отношение к моему намерению и последующему отступлению от упомянутого…

— Пожалуйста, короче, сержант.

Он начал заново:

— Мне пришлось покинуть родительский дом по причине того, что я не подал в отставку.

— Родители выгнали вас из дома?

— Можно и так сказать.

— И вам больше некуда пойти?

Несокрушим помотал головой:

— Насколько я понимаю, нет, сэр.

— А как же ваш старший брат? Разве он не живет в Калькутте?

— Живет, сэр, но мы не общались уже несколько лет. Так вышло, что мы не очень ладим друг с другом, и… — Он замолчал, не договорив.

— Между вами неразрешимые разногласия?

— Нет-нет. Разрешимые. И это часть проблемы.

— Как бы то ни было, вы не можете спать под столом. Нам придется придумать выход получше, когда будет время. Но сейчас я хотел бы узнать, что со вскрытием Дэви.

— Состоится сегодня во второй половине дня.

— А что миссис Бозе?

— Вчера ее перевели в женскую камеру.

— А насчет алиби Стивенса? Есть какие-то новости?

— Его жена, служанка и дурван — все подтверждают, что в ночь убийства мистер Стивенс находился дома. Если хотите, я могу вызвать служанку и дурвана для дачи дальнейших показаний.

— Может, позже, — решил я. — Пока что оденьтесь, а потом поговорите с людьми Бьюкена в Серампуре. Выясните, во сколько он должен вернуться.

Несокрушим взглянул на меня так, словно я только что попросил его устроить чаепитие в загоне для тигров в городском зоопарке.

— У нас нет выбора, сержант. Без Дэви и человека, которому она все рассказала, нам никак не выяснить, что так расстроило Маколи в ночь его гибели. Мы знаем, что здесь замешан Бьюкен, так почему бы нам не попробовать его расшевелить?

— Разумно ли это, сэр? Он человек очень влиятельный. Если мы станем обвинять его без доказательств, я думаю, он может очень сильно испортить нам жизнь.

Я не видел, как Бьюкен мог бы сделать положение еще хуже.

— За последние несколько дней, сержант, меня подстрелили, потом напали, а кроме того, меня чуть не отравила хозяйка пансиона. Если мистер Бьюкен считает, что способен на большее, удачи ему.



Как и предвидел Несокрушим, дороги на север все еще были закрыты, и самым быстрым способом добраться из Калькутты до Серампура оказался водный путь по Хугли. Итак, час спустя, сделав небольшую остановку у миссис Теббит, чтобы я мог переодеться, мы поехали к полицейской пристани у Принсеп Гхат. Несокрушим заранее позвонил на пристань, а также в серампурскую тану, и на причале нас уже ждал полицейский катер. Судном командовал молодой английский офицер по фамилии След, экипаж составляли несколько индийцев. Сам катер слегка напоминал корыто, но След с командой ухаживали за ним, как за линейным кораблем. Каждый дюйм палубы был тщательно надраен, латунная рында натерта до блеска.

Благодаря приливу мы продвигались вверх по течению с приличной скоростью. След обратил наше внимание на индуистский гхат[70] в Нимтолле. Дым погребального костра лениво стелился по серебристой воде. На верхней ступеньке гхата, скрестив ноги, сидел жрец с голым, если не считать священного шнура, торсом и торжественно произносил нараспев слова кремационного обряда. У его ног собралась небольшая группка людей. Все были облачены в белое.

Город понемногу уступал место джунглям, и наше путешествие стало напоминать экспедицию. Вот это и была Индия моей мечты. Дикая, загадочная земля, описанная Киплингом и сэром Генри Каннингемом. Утренний туман низко висел над рекой и обволакивал берега подобно тонкому муслину, лишь кое-где разорванному случайным баньяном или хижиной местных жителей. Деревянные лодочки — и с простым парусом, и напоминающие выдолбленные из ствола каноэ — медленно скользили мимо, седоки направляли их при помощи длинных шестов.

На восточном берегу реки сквозь дымку проступили очертания огромного храма, футов в сто высотой и на вид совершенно нездешнего. Основной храм, внушительное белое двухъярусное строение, был увенчан странной куполоподобной конструкцией, окруженной добрым десятком башенок. Ряд храмов поменьше, всего двенадцать построек, стояли, обратясь лицом к основному зданию, словно ученики, склонившиеся перед наставником. Белоснежные стены и кроваво-красные крыши сияли под солнцем.

— Это, — объяснил След, — храм богини Кали, один из них, то есть. Вокруг Калькутты их встречается довольно много, но этот мне нравится больше прочих.

Подношения богине плыли от берега по реке — мириады бархатцев, розовых лепестков и маленьких ламп, несущих молитвы верующих. След показал на ступени, ведущие к воде:

— Это гхаты, предназначенные для омовения. Индуисты верят, что если окунуться в эти воды, то очистишься от всех грехов.

— Странно, — заметил я. — Вчера индуист сказал мне, что отпущения грехов не бывает. Что его карму не изменить.

— Такой вот он, индуизм, — ответил След. — Настолько мистический, что сами индуисты путаются.

Немного погодя на горизонте показалось несколько кирпичных труб, изрыгавших черный дым высоко в голубое небо.

— Серампур, — объявил След.

Экипаж направил катер к западному берегу, джунгли постепенно отступили, и нашему взору открылось несколько красивых особняков. Своими ухоженными лужайками, сбегавшими к реке, они напомнили мне фотографии хлопковых плантаций Южной Каролины.

— Элегантное местечко, — оценил я.

— Ведь правда? — подхватил След. — Говорят, его основали датчане. Викинги реки Хугли! Рассказывают, что их торговое поселение процветало, пока Ост-Индская компания не задушила его, запретив кораблям подниматься по реке. В конечном итоге датчане вынуждены были продать его нам за бесценок. С тех пор здесь заправляют в основном шотландцы.

Катер повернул к берегу и неспешно причалил к старой деревянной пристани, где стоял грузный полицейский, представившийся суперинтендантом Маклином. Выглядел он забавно: огненно-рыжий, сложением подобный тяжело вооруженному броненосцу, но с розовым румянцем и по-детски нежными чертами. Казалось, что его лицо не поспевало за ростом остального организма, и форменная одежда только усиливала это впечатление, придавая сходство со школьником-переростком из тех, кто словно рождается, чтобы играть на тубе в школьном оркестре.

— Добро пожаловать в Серампур. — Шотландский выговор. Ничего удивительного. Будь я любителем заключать пари, поставил бы крупную сумму на то, что он родом из Данди.

Суперинтендант пожал мне руку с жаром давнего друга, затем то же самое проделал с Несокрушимом, чуть не оторвав маленького сержанта от земли. Покончив с любезностями, он повел нас к «санбиму», припаркованному на обочине.

— Вам повезло, капитан, — заметил Маклин, пока мы ехали по изрытой ямами грунтовке. — Мне кажется, мистер Бьюкен вернулся из Калькутты только нынче утром.

— Вы следите за его передвижениями?

— Вовсе нет, — засмеялся он. — Но когда он здесь, жизнь в нашем сонном городке идет в другом ритме. Когда он приезжает и уезжает, здесь всегда много суеты.

— Этакий помещик?

Он улыбнулся:

— Нам больше нравится шотландское «лэрд»[71].

Автомобиль съехал с грунтовки и выбрался на главную дорогу. С одной стороны дороги тянулся высокий забор, с другой — железнодорожное полотно. Где-то рядом раздался пронзительный визг парового свистка. Маклин взглянул на часы.

— Пересменка на фабрике, — прокомментировал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Вскоре показался разрыв в заборе. Поток людей, белых и индийцев, изливался сквозь железные ворота с крупной чеканной надписью:

ДЖУТОВОЕ ПРОИЗВОДСТВО БЬЮКЕНА

ФАБРИКА ДАНКЕЛЬД

СЕРАМПУР

За воротами виднелась длинная кирпичная постройка с крышей из гофрированного металла, над которой поднималась огромная труба, извергавшая черный дым. Рядом тянулись навесы, под некоторыми были видны штабеля деревянных ящиков или огромные круглые мотки мешковины, другие были под завязку забиты мотками грубых волокон, отливавшими золотом в лучах утреннего солнца.

— Сырой джут, — объяснил Маклин.

Через несколько минут автомобиль свернул с дороги и проехал между двумя высокими каменными колоннами. На одной красовался герб с тремя черными львиными головами в профиль, на другой — изображение пояса вокруг солнца, сиявшего над подсолнухом. Длинная подъездная аллея вела к величественному особняку в стиле барокко, по сравнению с которым резиденция губернатора казалась хижиной шахтера.

— Приехали. Мы называем это место «Бьюкенгемским дворцом». — Маклин улыбнулся собственной шутке.

— Это песчаник? — поинтересовался я.

Маклин кивнул.

— В Бенгалии его почти нет, — сказал он. — Большая часть привезена из раджпутских княжеств, но кое-что доставили из самой Шотландии.



Когда мы подъехали ближе, стало понятно, зачем нужна подъездная аллея такой длины. Только издалека удавалось охватить взглядом всю постройку. Два обширных крыла по три этажа в высоту окружали центральную часть, украшенную таким количеством колонн, что позавидовал бы Парфенон.

Автомобиль остановился у каменной лестницы, поднимавшейся к массивным двустворчатым черным дверям, распахнутым навстречу жаре. Два лакея-индийца, облаченные в темно-синие с золотом ливреи, сбежали навстречу, чтобы помочь нам выйти. Украшения на их жестко накрахмаленных тюрбанах ослепительно сверкали.

— Спасибо вам за помощь, — поблагодарил я Маклина, выходя из автомобиля.

— А вы не хотите, — произнес он с довольно обескураженным видом, — чтобы я пошел с вами?

Он показался мне неплохим парнем, но я не знал, можно ли ему доверять. Серампур принадлежал Бьюкену, и я понятия не имел, на чьей стороне окажется Маклин. Лучше было его не впутывать.

— В этом нет необходимости. Думаю, что у Бьюкена где-нибудь найдется телефонный аппарат. Мы позвоним в участок, когда закончим.

— Да, сэр, — сказал Маклин, принимая официальный тон, после чего отдал честь и вновь втиснулся в «санбим».

Мы с Несокрушимом поднялись к парадному входу. Автомобиль у нас за спиной завелся и умчался обратно по подъездной аллее, взметая за собой облако пыли.

На последней ступени лестницы нас встретил дворецкий. Не индиец, а белый. В стране, где местные слуги стоят дешевле скота, наличие дворецкого-европейца говорило о многом. Дворецкий был лыс, за исключением полоски седых волос вокруг затылка. Старый и скрюченный, одетый в безупречный парадный костюм, глубокими морщинами на лице он напомнил мне Ратана, дряхлого слугу миссис Бозе.

— Следуйте за мной, господа, — произнес он. — Мистер Бьюкен скоро вас примет и приносит свои извинения за то, что вам придется подождать.

Вслед за ним мы пересекли то, что, по моим предположениям, было прихожей, но с тем же успехом могло оказаться картинной галереей, поскольку стены покрывало такое количество полотен, какого я не встречал ни в одном месте с тех пор, как во время войны посетил Лувр.

Дворецкий остановился у одной из дверей и жестом пригласил нас войти. Помещение пропахло табаком и, судя по всему, служило Бьюкену библиотекой. Именно к таким комнатам лежит душа у определенного типа богачей в первом поколении: стены, обшитые дубом, и полки, полные книг, которые, судя по их виду, никогда не читали. Свет лился сквозь французские окна в дальней от входа стене.

— Могу я вам что-нибудь предложить? — спросил дворецкий.

Я отказался.

— А вам, сэр? — обратился он к Банерджи.

— Да, пожалуйста. Стакан воды, благодарю вас.

— Хорошо, сэр. — Дворецкий кивнул и вышел.

Вид у Банерджи был очень довольный.

— Что вас так развеселило? — поинтересовался я.

— Ничего, сэр.

Я сел в одно из кожаных кресел с высокими спинками, расставленных по комнате, а Несокрушим принялся разглядывать ряды книг на полках. Огромный панка, висевший под потолком над нашими головами, пришел в движение, посылая вниз прохладный ветерок. Дворецкий вернулся со стаканом и графином на серебряном подносе.

— Что-нибудь еще, сэр?

Несокрушим взглянул на меня. Я качнул головой.

— Нет, это все, любезный, — ответил Несокрушим. — А теперь, будьте так добры, оставьте нас.

Случись эта сцена неделю назад, я, наверное, решил бы, что сержант шутит. Теперь же такой уверенности не было. В стране, где все рассматривалось через призму расовой принадлежности, его слова, обращенные к белому человеку, с таким же успехом могли оказаться политическим жестом.

Минута шла за минутой. Не зная, куда себя деть, я подошел к французским окнам, выходящим на веранду, а за ней густые зеленые лужайки сбегали к сонно текущей Хугли. Внезапно дверь у меня за спиной открылась, в комнату широким шагом вошел Бьюкен в штанах из синего шелка и белой рубашке со свободным воротом.

— Примите мои извинения, капитан, но вы сами, должно быть, понимаете, что ваша просьба о встрече сегодня утром застала меня врасплох. — Бьюкен говорил деловым тоном. — Тем не менее я рад вас видеть. Я читал о том, как вы арестовали этого террориста. Боже, за ним столько лет гонялись, а вы раз — и поймали! — Он щелкнул пальцами и улыбнулся. — Если вам вдруг наскучит служба в полиции или захочется чего-то чуточку более денежного, обращайтесь ко мне. Мне нужны такие люди. — Он указал приглашающим жестом на два кожаных кресла возле стеклянного столика: — Прошу, садитесь и расскажите, что я могу для вас сделать.

— Это насчет убийства Маколи. Мне нужно задать вам еще несколько вопросов.

Бьюкен поднял бровь:

— Опять вопросы? Я думал, что дело уже закрыто.

— Мы просто подбираем концы.

Он медленно кивнул:

— Хорошо.

— Согласно показаниям одного из наших свидетелей, в ночь своей гибели Маколи поспорил с вами незадолго до того, как уйти из клуба «Бенгалия». Вы не могли бы нам рассказать о предмете спора?

— Не знаю, кто вам такое сказал, капитан, но это неправда. Мы действительно разговаривали перед тем, как он уехал, однако это не был спор. Маколи просил у меня денег.

— Но у него было хорошее жалованье. Зачем ему понадобились деньги?

Бьюкен пожал плечами:

— Он не объяснил.

— И вы не сочли нужным упомянуть об этом, когда мы беседовали на прошлой неделе?

— Это дело деликатное, капитан, и оно не имеет никакого отношения к вашему расследованию. Я решил, что незачем портить человеку репутацию.

— А то, что Маколи поставлял вам проституток, вам тоже показалось никак не относящимся к делу?

Бьюкен помрачнел.

— Я не вижу, как все это может относиться к делу, капитан. И считаю ваши вопросы вмешательством в мою частную жизнь. — Его тон стал жестче. — Советую вам, капитан, внимательнее выбирать выражения. Было бы глупо бросаться такими обвинениями, не имея ни основания, ни доказательств. У подобных действий могут быть далеко идущие последствия.

— Мой вопрос непосредственно связан с расследованием убийства.

Бьюкен раздраженно всплеснул руками:

— Но расследование закончено, капитан! Убийцу уже поймали! Вы сами!

— Боюсь, все не так однозначно, — ответил я.

Он горько рассмеялся:

— Получается, это правда. Вы не верите, что Сен виновен. Мне так и рассказывали.

— Кто?

— А, неважно. Не будьте столь наивны, капитан. Я знаю почти все, что стоит знать в Калькутте. Рискну предположить, что если вашей калькуттской службе придет конец, я узнаю об этом раньше вас.

Смысла спорить я не видел. Было ясно, что если так пойдет и дальше, у меня очень скоро появится шанс убедиться в правоте Бьюкена. Я решил вернуться к сути разговора:

— Действительно ли Маколи снабжал вас девушками?

Бьюкен побагровел.

— Что ж, капитан, — процедил он, — вижу, вы не вняли предупреждениям. Я отвечу на ваш вопрос, но готовьтесь к последствиям. Маколи действительно время от времени отвечал за развлечения на приемах, которые я устраивал для клиентов.

— И о чем вы поспорили в ночь его смерти?

— Я уже говорил. Мы не спорили. Он попросил денег, и я ему отказал.

— То есть он не пытался вас шантажировать?

Что-то блеснуло в глазах Бьюкена:

— Отнюдь.

— Полагаю, все было вот как, — начал я. — Той ночью вы попросили его привезти девушек на вечеринку, а он отказался и сказал, что больше не хочет заниматься такими вещами, а этого вы допустить не могли.

— И поэтому организовал его убийство? Тогда ответьте мне вот на какой вопрос, капитан. Предположим, Маколи действительно решил перестать привозить этих женщин. Что это доказывает? У меня нет недостатка в надежных людях. Я нашел бы ему замену в минуту. Кроме того, он был моим другом. Чем выгодна мне его смерть?

— Я думаю, он попытался вас шантажировать. Угрожал, что во всем признается, если вы ему не заплатите.

Бьюкен рассмеялся:

— И все, капитан? Это и есть ваша прекрасная теория? Что я боялся, как бы не выплыло наружу, что я прибегаю к услугам проституток? Для многих в Калькутте это не стало бы новостью, а для кого стало бы, тем было бы абсолютно все равно. У вас ко мне все, капитан?

Я молчал. Главным образом потому, что мне было нечего сказать.

— В таком случае… — Бьюкен поднялся с кресла, — приехав сюда, вы потратили и свое время, и мое, капитан. Учитывая, что происходит в Калькутте в последние несколько дней, я ожидал бы, что комиссар захочет, чтобы его люди занимались более осмысленными вещами. Не сомневайтесь, я сообщу ему о нашей сегодняшней милой беседе. А теперь, если не возражаете, меня ждут дела. Фрейзер проводит вас, когда вы будете готовы.

С этими словами он повернулся и вышел. На короткое время воцарилась тишина. Я стоял и смотрел наружу сквозь французское окно.

— Что ж, — заметил я наконец, — могло быть и лучше.

— Да, — не стал спорить Несокрушим. — Я надеялся одолжить у него пару книг. Боюсь, теперь он не согласится.

Я отвернулся от окна и подошел к сержанту.

— И где именно вы собирались их читать? Вы бездомный, не забыли? Может, вам вместо этого стоило бы попроситься переночевать? Кажется, места у него достаточно.

Внезапно я ощутил страшную усталость. До меня начало доходить, какой глубины яму я только что себе вырыл. Было глупо приезжать и обвинять такого влиятельного человека, как Бьюкен, не имея ничего, кроме непристойных предположений о его пристрастии к проституткам. Это был жест отчаяния. Я отвернулся и рухнул в одно из кожаных кресел.

— И что же теперь у нас на руках? — спросил Несокрушим.

— Практически ничего, — без всякого выражения ответил я. — Я уверен, что Бьюкен в этом замешан. Нам просто неизвестен истинный мотив. Если бы мы только знали, что Маколи делал в борделе той ночью. Дэви утверждала, что он приходил вовсе не к девушкам, хоть миссис Бозе и пыталась убедить нас в обратном.

— Так как вы думаете, что он там делал?

— Понятия не имею, но это должно быть связано с той тайной, которую Маколи так и не открыл преподобному Ганну. В этом ключ ко всей истории. Но без Дэви нам не выяснить, что это была за тайна.

— Если только мы не найдем человека, о котором она говорила. Человека, которому она все рассказала. Или мы уже не надеемся его отыскать?

Я пожал плечами:

— Мы опросили всех в доме. Больше никого там не было.

Я откинулся в кресле, закинул руки за голову — и тут же опустил их обратно: боль молнией пронзила череп. Я вздохнул. Мы действительно зашли в тупик. Пожалуй, стоит на обратном пути заскочить в контору пароходной компании и зарезервировать себе билет назад, в Саутгемптон, так как никакого пути вперед я не видел. Мы наткнулись на стену молчания. Те, кто знал правду, или не хотели говорить, как Бьюкен и миссис Бозе, или были мертвы, как Дэви. И никого, кроме нас, не интересовали никакие объяснения, всех устраивала виновность Сена. Я наблюдал за коричневой ящеркой, которая вылезла из-за книги на одной из полок, быстро вскарабкалась по стене на потолок, а там замерла в нерешительности, терпеливо дождалась, пока машущий панка пролетит мимо, и ринулась в зазор.

И тут меня осенило.

Панка.

Я вскочил с места и присмотрелся. Панка соединялся с блоком, который заставлял его махать взад-вперед, продетая сквозь блок веревка тянулась по потолку и через маленькую дырочку в стене уходила в коридор на той стороне. Я выбежал из библиотеки и пошел вдоль веревки — дальше, дальше, за угол… Там сидел маленький индиец и ритмично двигал вверх-вниз ногой, нажимая на педаль, к которой крепился конец веревки. Он удивился, увидев меня, я же, увидев его, обрадовался так, как редко когда радовался.

Развернувшись, я помчался обратно в библиотеку и чуть не столкнулся с Несокрушимом, спешившим мне навстречу.

— Панка валла! — воскликнул я.

Несокрушим посмотрел на меня как на безумца.

— Что с ним?

— Тогда, в первый день! — выдохнул я. — В борделе. Когда мы брали показания у миссис Бозе и у девушек. Панка. Он двигался!

В голове у Несокрушима словно зажглась лампочка.

— Хай рам![72]Там должен быть панка валла! Наверное, он управлял панкой со двора, поэтому мы его не заметили.

— Нам нужно как можно быстрее вернуться в город. Я поеду в Коссипур, а вы отправляйтесь на Лал-базар. Я хочу знать, как прошло вскрытие Дэви. И выясните, где Дигби.

— Что ему сказать?

— Расскажите о нашей беседе с Бьюкеном, и все. Я позвоню вам из коссипурской таны.

Тридцать четыре

На катере мы вернулись в Калькутту, а там наши с Несокрушимом пути разошлись: он поймал кэб до Лал-базара, а я взял автомобиль с водителем и отправился в Коссипур.

Когда я добрался до Маниктолла-лейн, день уже клонился к вечеру. Адреналин бурлил в венах, я чувствовал возбуждение, которое охватывало меня всякий раз, когда чутье подсказывало, что я на верном пути. Сгорая от нетерпения, я громко постучался в дверь дома номер сорок семь. Старик Ратан открыл гораздо быстрее, чем можно было ожидать. Надежда, с которой слуга выглянул на улицу, уступила место разочарованию, когда он увидел, что я один.

— А, сахиб?

— Мне нужно поговорить с человеком, который управляет панкой!

Старик непонимающе смотрел на меня:

— А? Панкай? Панкай нет, сахиб. Дом миссис Бозе.

— Я хочу поговорить с панка валла, — повторил я, на всякий случай прокричав «панка валла» так громко, что проснулись бродячие собаки в переулке.

Лицо старика растянулось в беззубой улыбке:

— А, панка валла! А, да! Да, сахиб. Ходи, ходи.

Я прошел вслед за ним в уже знакомую гостиную. Дом выглядел пустым — ни служанки, ни девушек.

Оставив меня ждать, Ратан пошел за человеком, с которым я хотел поговорить, — за человеком, который был моей последней надеждой во всем разобраться раньше, чем повесят Сена. Сейчас панка безжизненно висел под потолком, привязанная к нему веревка исчезала за небольшой решеткой вверху стены и уходила на ту сторону, во двор.

Дверь открылась. В проеме стоял коренастый темнокожий индиец, а Ратан пытался выглянуть из-за его спины. Индиец отличался мощным сложением, а потом от него разило так, как может разить только от рабочего человека. Я сообразил, что уже видел его раньше — возле дома, когда мы выносили тело Дэви.

— Вы говорите по-английски?

Человек осторожно кивнул.

— Как вас зовут?

— Дас.

— Хорошо, Дас, не волнуйтесь, ничего не случилось. Я просто хочу задать вам несколько вопросов. Понимаете?

Он стоял и молчал.

— Та девушка, Дэви. Вы были друзьями?

— Ее имя не Дэви, сахиб. Это только ее имя для работы. Ее настоящее имя Анджали.

— Перед смертью она сказала, что вы можете мне помочь. Мне нужно кое-что узнать о Маколи, о бара-сахибе, которого убили в переулке на прошлой неделе. Вы его знали?

— Я знаю Маколи-сахиба. Он приходит много раз.

— Зачем он приходил в тот, последний раз? Дэви… Анджали сказала, что он пришел не для того, чтобы быть с девушками.

Дас кивнул:

— Сахиб приходит, чтобы платить деньги. Он приходит каждый месяц, чтобы платить деньги.

— Чтобы платить миссис Бозе за девушек?

Он улыбнулся и помотал головой:

— Нет, сахиб. За это он платить в день, когда пользуется. Он платить деньги семье другой девушки. Девушки, которая умерла. Она умерла из-за… — он задумался, подбирая нужное слово, — операции. Операции, чтобы убрать ребенка.

Сбивчиво, на ломаном английском, он принялся рассказывать. Год назад одна из девушек забеременела. Отцом ребенка был какой-то очень важный сахиб, крайне пака господин и один из самых высокопоставленных клиентов миссис Бозе. Дас его никогда не видел. Он был слишком важным, чтобы приезжать в бордель лично, девушки всегда сами ездили к нему. Маколи работал посредником и все устраивал. Беременность стала полнейшей неожиданностью. Она не должна была наступить. Миссис Бозе следила за тем, чтобы девушки не работали в определенные дни цикла, но клиенты порой бывают требовательны, и ошибки случаются. Та девушка, ее звали Парвати, была особенной, любимицей клиента. Время шло, и миссис Бозе поставила в известность Маколи, тот вернулся с ответом и настоял, чтобы девушка избавилась от ребенка. Дас отвез девушку к одному подпольному хирургу возле железной дороги в Читпуре, куда он до этого уже возил другую девушку миссис Бозе. Но в этот раз операция прошла неудачно. Погибли и девушка, и ребенок. Маколи, вечно улаживавший дела своего покровителя, избавился от тел. Дас не знал, что именно он с ними сделал, но с тех пор Маколи появлялся раз в месяц и передавал деньги для семьи погибшей девушки.

Внезапно все встало на свои места. Клиентом был Бьюкен. Маколи был его доверенным лицом более двадцати лет, но смерть матери и ребенка напомнили ему о его собственной давней потере. По всей вероятности, его мучила совесть, и воссоединение со старинным другом, преподобным Ганном, несомненно, усугубило терзания. В один прекрасный миг что-то в нем сломалось. Он больше не мог этим заниматься. Наверное, той ночью он вызвал Бьюкена на разговор, заявил, что решил покончить со всем и признаться. Одно дело — спать с проститутками, но в Калькутте, одержимой расовым вопросом, стать отцом ребенка смешанных кровей — дело совсем другое. И если этого хватило бы, чтобы погубить репутацию Бьюкена, то что же будет, когда все узнают, что он виновен в смерти матери и ребенка? Итак, Маколи должен был замолчать. Но у Бьюкена было алиби. Во время убийства он находился в клубе «Бенгалия»…

— Вы видели человека, который убил Маколи-сахиба?

Дас помотал головой:

— Только Анджали видит. Она мне рассказывает.

Это не имело значения. Мои подозрения насчет Бьюкена оправдались. Наконец-то я знал мотив. Что до исполнителя, то на этот счет у меня тоже были некоторые подозрения.



Я поблагодарил Даса, почти бегом покинул бордель и вернулся к автомобилю. Было пять часов вечера, на улице темнело. Я велел водителю ехать в коссипурскую тану, оттуда позвонил Несокрушиму на Лал-базар и целую вечность слушал потрескивание на линии, дожидаясь, пока дежурный по отделению его разыщет. Наконец Несокрушим взял трубку.

— Какие новости, сержант?

— Пришли результаты вскрытия, сэр. Они подтверждают, что смерть наступила в результате перелома шейных позвонков.

— Где Дигби?

— Его здесь нет, сэр, но он оставил вам сообщение — просит срочно встретиться с ним на конспиративной квартире в Багх-базаре. Утверждает, что получил сведения, доказывающие невиновность Сена. Просит вас прийти, как только стемнеет.

— Хорошо, отправлюсь прямо туда. Приходите тоже — как можно скорее. И, Несокрушим, возьмите оружие.

— Еще кое-что, сэр…