— Нет, сахиб. Он берет именно те папки, не открывая их. Потом он просматривает все письма, которые остались. Еще он рассматривает папки в столовой и обыскивает спальню мастера-сахиба, но не берет больше никакие документы.

— Он был здесь раньше, чем мисс Грант?

— Нет, сахиб. Он приходит гораздо позже. Позже восьми часов вечера. Грант-мемсахиб, она приходит в шесть часов.

Я мысленно воссоздал события вчерашнего вечера. Моя встреча с мисс Грант, в течение которой она и словом не обмолвилась, что собирается посетить квартиру Маколи, закончилась около пяти. Час спустя она уже была здесь и забирала папку. Если она попросту хотела отвезти государственные документы обратно в «Писателей», почему не взяла все папки, которые были на столе? Почему взяла только одну?

А еще через два часа сюда заявляется какой-то англичанин в форме, называется инспектором полиции, задает вопросы о Коссипуре и копается в бумагах Маколи. Он забирает три папки с полки, причем все остальные папки на этой полке содержат переписку с Джеймсом Бьюкеном. Но раз потом он отправился обыскивать спальню, то, вероятно, нашел не все, что искал. Может быть, он искал ту самую папку, которую забрала мисс Грант? Это было только предположение, но у меня уже накопилось достаточно вопросов, чтобы я мог с чистой совестью снова поговорить с мисс Грант, и эта перспектива радовала меня гораздо больше, чем следовало.

— Покажите мне спальню Маколи-сахиба, — велел я, возвращаясь мыслями в действительность.

Спальня была беспорядочно уставлена ящиками, частично заполненными одеждой и прочими пожитками, которые скрашивали когда-то жизнь Маколи. Это оказалась единственная комната в квартире, несшая на себе хоть мало-мальский отпечаток личности хозяина. На комоде стояла фотография в рамочке — Маколи с какой-то дамой. Это была та же женщина, что и на снимке, который я нашел в его кошельке.

— Что будет с его вещами? — спросил я.

Слуга пожал плечами:

— Я не знаю, сахиб. Я только упаковываю.

Тут меня накрыло волной уныния. Надо сказать, привычка к опиуму уже начала сказываться на моем настроении, но в этот раз дело было не в ней. Я взял в руки фотографию, сел на постель и стал ее разглядывать.

Два дня назад Маколи был одним из самых влиятельных людей в Бенгалии. Его уважали и, кажется, в той же мере боялись. Сейчас он уже наполовину изгладился из людской памяти. Все, что осталось от него, весь итог пятидесяти с лишним лет его жизни был упакован во вчерашнюю газету. Скоро его уберут с глаз долой и забудут навсегда.

Эта мысль меня испугала. Что вообще остается от нас после нашей смерти? Некоторых избранных, так и быть, увековечивают в камне или бронзе, или же они остаются на страницах истории, но что оставляем после себя мы, все прочие? Разве что след в памяти любящих нас людей, несколько порыжевших фотографий и жалкую горстку имущества, накопившегося за нашу жизнь. Что осталось от Сары? Моя память не способна вместить ее ум, а фотографии — в полной мере передать ее красоту. И тем не менее она продолжает жить в моей памяти. А когда умру я, кто меня будет помнить? Параллель с Маколи так и напрашивалась.

— Упакуйте все в ящики, — распорядился я, — в том числе папки из кабинета. Я пришлю за вещами констеблей. В них может быть что-нибудь важное для следствия.

Это был довольно странный поступок, и тогда я даже и сам не знал, зачем отдаю подобный приказ. Если в вещах покойного и были улики, наверняка они исчезли вместе с сахибом, который приходил накануне вечером. На самом-то деле, скорее всего, никаких улик, которые стоило бы хранить, здесь давно не осталось. И тут я понял свой мотив: я пытался сохранить память об умершем, о человеке, которого даже никогда не видел, — по крайней мере, при его жизни. А зачем? Потому ли, что его прошлое чем-то напоминало мое собственное? Да какая разница. Но я не мог позволить, чтобы память о нем так просто исчезла. Я собирался почтить его память — поймать его убийцу.

Я поблагодарил слугу, который проводил меня обратно к выходу.

— Что вы будете делать теперь, когда у вас больше нет работы? — спросил я.

Сандеш слабо улыбнулся:

— Кто знает? Если мне повезет, я, может быть, найду новую работу. В противном случае мне придется вернуться в родные места. — Он поднял палец кверху: — Все это в руках богов.

Десять

Вернувшись на Лал-базар, я нашел на своем столе очередную записку от Дэниелса. Наверное, лорд Таггерт хотел узнать, как идет расследование. Рассказывать пока было особенно нечего, и мысль, что Дэниелс приходил сюда меня искать, была мне неприятна, но за годы работы я понял, что когда сталкиваешься с проблемой подобного рода, то лучшая линия поведения — не обращать на нее внимания и идти обедать. Правда, я не знал, куда именно пойти. Калькутта — это не Лондон. Здесь, в тропиках, где англичанину достаточно неосторожно взглянуть на бутерброд, чтобы свалиться с дизентерией, выбор предприятия общественного питания мог оказаться вопросом жизни и смерти.

Поддавшись порыву, я поднял трубку телефона и попросил соединить меня с Энни Грант из «Дома писателей». Она ответила после третьего звонка.

— Мисс Грант?

— Капитан Уиндем? Чем я могу вам помочь? — Судя по голосу, ее мысли были далеко.

— Вы не хотели бы сходить со мной пообедать? Разумеется, если вы свободны.

Я говорил себе, что обед — хороший повод продолжить расспросы, но это была, признаться, только половина правды. У меня похолодело в желудке. Какая нелепость. Как может человек, переживший три года бомбежек, артобстрелов и пулеметного огня, дрожать от волнения, приглашая женщину на обед? На какую-то секунду в трубке воцарилась тишина. Я задержал дыхание и почувствовал отвращение к самому себе.

— Пожалуй, я могла бы выкроить время, капитан, но боюсь, что почти ничего не смогу добавить о Маколи. Вчера я рассказала все, что знала.

— Простите, мисс Грант, я, наверное, неловко выразился. Я просто подумал, что было бы приятно пообедать вместе. Я здесь почти ничего не знаю, так, может, вы могли бы показать мне какой-нибудь ресторан? Если, конечно, у вас нет других планов. Я приглашаю.

Почему мне понадобилось приложить сознательное усилие, чтобы замолчать?

Ее голос повеселел:

— Ну если так, капитан, то конечно. Дайте мне пятнадцать минут. Встретимся на лестнице у входа в наше здание.



Пятнадцать минут спустя я ждал ее на ступеньках «Дома писателей», поглядывая на площадь. Она подошла со спины и коснулась моего плеча.

— Капитан Уиндем, — улыбнулась она.

— Пожалуйста, — попросил я, — называйте меня Сэм.

— Договорились, Сэм, — сказала она, беря меня под руку и увлекая вниз по ступенькам. — Готов ли ты начать знакомство с кулинарными изысками Калькутты?

Мне понравилось, как это прозвучало, и, в частности, понравилось слово «начать». Оно подразумевало, что будет и продолжение.

— Как насчет этого нового ресторана «Красный слон» на Парк-стрит? — предложила Энни. — Последний писк моды. Я ждала, когда кто-нибудь меня туда пригласит.

Я ничего не слышал об этом ресторане, но это не имело никакого значения. Я согласился бы на любое ее предложение, будь это даже обед из трех блюд в пансионе миссис Теббит.

— Пойдем, — сказал я с такой готовностью, что она засмеялась, как школьница на пикнике, а я почувствовал необоснованный прилив гордости.

Я подозревал, что она смеялась только затем, чтобы сделать мне приятно, но меня это вовсе не смутило. Она подошла к дороге и остановила проезжавшую мимо тонгу[42]. И все это время я не мог отделаться от мысли, как же это странно — когда тебя под руку держит какая-то другая женщина.

Тонга валла натянул поводья и остановил свою хитрую конструкцию у тротуара. Это был тощий парень — одни мускулы, сухожилия и кожа, загоревшая дочерна под бенгальским солнцем. Я помог Энни залезть на сиденье и сам забрался следом.

— Парк-стрит, чало́[43], — сказала она.

Тонга валла вновь натянул поводья, и двуколка, отчалив от тротуара, влилась в поток транспорта. Мы направились в сторону Эспланады, прочь от переполненных улиц в районе Дэлхаузи-сквер, и скоро уже ехали по Майо-роуд в сторону Парк-стрит — оживленной транспортной артерии города, полной роскошных магазинов и фешенебельных заведений.

«Красный слон», ресторан небольшой и неброский, располагался на первом этаже довольно внушительного четырехэтажного здания. Снаружи смотреть было почти не на что: затемненные окна, массивная деревянная дверь, у двери — такой же массивный привратник-сикх. Мне порой казалось, что каждый второй сикх в Калькутте служил привратником. И совершенно понятно, почему: сикхи гораздо крупнее коренных бенгальцев. Пока в Калькутте есть двери, сикх без работы не останется. Привратник поприветствовал нас коротким кивком и пропустил внутрь.

Интерьер ресторана был темным и блестящим, как в дорогом бюро похоронных услуг. Полы из черного мрамора, стены покрыты затемненным стеклом, столы черного дерева, а вдоль одной из стен — бар с черными барными стульями и черным барменом.

— Какое красочное место, — заметил я.

Энни рассмеялась:

— Когда ты лучше узнаешь Калькутту, Сэм, то поймешь, что чем чернее ресторан, тем он шикарнее.

В таком случае, подумал я, «Красный слон» такой шикарный, что дальше просто некуда.

Тут возникло затруднение в лице метрдотеля, низкорослого европейца, который появился будто из ниоткуда и преградил нам путь. Роста в нем было пять футов четыре дюйма, может, чуть больше, но смотрел он на нас свысока, а вид имел мрачный, под стать ресторану.

— У вас забронирован столик? — осведомился он таким тоном, каким врач спрашивает, есть ли у пациента сифилис. Если судить по числу свободных столов, отсутствие брони никак не должно было представлять затруднения. И все же, услышав отрицательный ответ, метрдотель сделал резкий вдох и сверился с журналом, который был размером почти с него самого.

— Боюсь, мы не сможем вам помочь, — объявил он решительно, будто я попросил его провести хирургическую операцию.

— А кажется, что у вас не так много посетителей, — заметил я.

Он покачал головой:

— Боюсь, я ничего не могу вам предложить по крайней мере до трех часов.

— Неужели ни одного столика не найдется?

— К сожалению, нет, — ответил он, а затем обратился к Энни: — Может, вам поискать где-нибудь дальше по улице?

Выражение ее лица резко изменилось, словно он дал ей пощечину.

— Пошли, — сказала она, беря меня под руку. — Пойдем куда-нибудь еще.

— Погоди, — сказал я и обернулся к метрдотелю: — Я уверен, что вы сможете найти для нас местечко.

Он опять покачал головой:

— Боюсь, что сэр в Калькутте недавно.

Люди постоянно говорили мне подобные вещи. Можно было подумать, что Калькутта чем-то так уж отличается от любого другого города империи. Меня это начинало раздражать.

— И откуда я, по-вашему? — вопросил я. — Из Тимбукту?

— Пожалуйста, Сэм, — сказала Энни. — Просто пойдем. Ради меня.

Я не хотел с ней спорить, поэтому одарил метрдотеля гневным взглядом, развернулся и отправился к выходу вслед за ней.

— Почему он так себя вел? — спросил я, когда мы снова оказались на улице. Энни не ответила. Она шла вперед не оборачиваясь. Я не то чтобы крупный специалист по женскому поведению, но даже мне было очевидно, что она расстроена.

— Что с тобой? — спросил я.

— Все в порядке.

— Мне кажется, будет лучше, если ты все расскажешь как есть.

Она заколебалась.

— Нет, серьезно, все в порядке, — повторила она. — Я не в первый раз с этим сталкиваюсь.

Я все еще не мог понять, о чем речь.

— Не в первый раз сталкиваешься с чем?

Энни посмотрела на меня:

— Ты и правда такой неиспорченный, да, Сэм? — Она вздохнула. — У них не нашлось для нас столика, потому что они не рады таким, как я. Вот если бы ты пришел туда с девушкой-англичанкой, все было бы в порядке.

У меня кровь вскипела в жилах.

— Что за чушь! Вся эта ерунда только потому, что ты на какую-то часть индианка?

Пусть я недавно приехал в Калькутту и ничего не знал о здешних обычаях, но подобный абсурд терпеть был не намерен. Я повернулся, намереваясь пойти обратно в ресторан, не вполне себе представляя, что собираюсь сделать, но ведь я как-никак служил в полиции, а на такой работе быстро привыкаешь давить авторитетом.

Энни взяла меня под руку:

— Пожалуйста, Сэм, не надо, — сказала она устало. Ее глаза заблестели, как будто она собиралась заплакать. Этого хватило, чтобы умерить мой пыл.

— Ну хорошо, — согласился я. — Но нам все-таки надо найти, где поесть.

Она ненадолго задумалась, а потом ее лицо просветлело:

— Здесь рядом есть одно место, которое должно тебе понравиться. Правда, оно достаточно заурядное.

Что ж, я не возражал — главное, чтобы Энни была довольна. Она повернулась и подозвала пару рикш.



Мы остановились у потрепанного домишки, выходящего дверью прямо на тротуар. Плакат, закрепленный на уровне второго этажа, гласил: «Отель Гламорган». Заведение оказалось набито под завязку. Официанты в белых рубашках сновали между гостями, втиснутыми вокруг небольших квадратных столиков. Ресторан занимал два этажа — основной зал и мезонин. Обстановка была довольно незатейливой: стены в побелке, клетчатые скатерти и повсюду — аромат простой и добротной пищи. Под потолком стрекотала стайка вентиляторов.

Я расплатился с нашими рикша валла.

Высокий и полный мужчина англо-индийских кровей, с закрученными усами и в перепачканном фартуке, вышел нам навстречу и поприветствовал Энни как старую знакомую.

— Мисс Грант! — театрально воскликнул он. — Как приятно снова вас видеть. Вас так давно не было, что я уже начал волноваться!

— Здравствуйте, Альберт, — ответила она, протягивая ему руку и улыбаясь той улыбкой, которую я считал предназначенной только мне. — Это мой друг, капитан Уиндем. Он в городе недавно, и я решила сводить его в лучший ресторан Калькутты.

— Ну что вы, мисс Грант, вы мне льстите, — разулыбался он и поприветствовал меня энергичным рукопожатием: — Счастлив познакомиться, сэр!

— Альберт, — сказала Энни, касаясь его плеча, — неотъемлемая часть Калькутты. Его семья владеет этим рестораном уже почти сорок лет.

Альберт ответил ей сияющей улыбкой и по узкой лестнице, ступеньки которой прогибались под нашими шагами, повел нас наверх, в мезонин, где было больше свободных мест. Он выбрал столик, откуда открывался вид на первый этаж ресторана.

— Особые места, — объявил он, — для наших самых любимых клиентов!

Он ушел и тут же вернулся, в руках у него были два потрепанных меню. Из нижнего зала до нас долетал неразборчивый гул многоголосой беседы. Я устремил взгляд на перечень блюд, названия которых скорее напоминали заклинания из какой-то чужеземной священной книги, чем привычные пункты меню.

— Может быть, ты закажешь для нас обоих? — спросил я.

Энни улыбнулась, подала знак маячившему неподалеку официанту и заказала пару блюд. Официант кивнул и ушел вниз по лестнице.

— «Гламорган»? — переспросил я. — Странное название для ресторана[44].

— О, это длинная и интересная история, — ответила она. — Как рассказывает Альберт, дело в том, что его дедушка Гарольд родом откуда-то оттуда. Он приехал в Калькутту, когда служил моряком на одном старом клиппере. Однажды вечером он так напился, что не смог добраться до порта, и корабль уплыл без него. Сперва он пытался наняться на другой корабль, идущий на запад, ведь дома его ждали жена и дети, но приближался сезон муссонов, и очень мало кто решался на подобное путешествие. А если кто и решался, то не был готов нанять моряка с такой репутацией, как у беспутного Гарри. В итоге он прекратил попытки и смирился с мыслью, что прежде чем ехать домой, придется проторчать несколько месяцев в Калькутте. Но тут вмешалась судьба. В один прекрасный день он познакомился с девушкой-бенгалкой, танцовщицей. Бедняга Гарри был сражен на месте, покорен ее танцем. Забыв о своей семье в Уэльсе, он принялся решительно свататься к девушке. Для моряка без гроша за душой задача была непростая, но как-то он все-таки с ней справился, потому что в итоге женился на девушке — конечно, не в церкви, а, наверное, по индуистскому обычаю — и жил в Калькутте до конца своих дней. В море он больше не выходил, а единственное, что он еще умел кроме этого, — готовить. И вот все деньги, которые ему удалось наскрести, он вложил в этот ресторан и назвал его в честь своей родины. Здесь до сих пор подают лучшую англо-индийскую еду в городе.

— История любви? — сказал я. — Это радует. Большинство индийцев и британцев из тех, кого мне пока довелось повстречать, терпеть друг друга не могут.

Она улыбнулась.

— Было время, Сэм, когда индийцы с британцами ладили замечательно. Сахибы носили национальную одежду, соблюдали местные обычаи, а также женились на местных девушках. И индийцам тоже была от этого польза. Британцы привозили с собой новые идеи, которые привели к культурному взрыву в Бенгалии. Наступило так называемое бенгальское Возрождение. За прошедшие сто лет эти края породили больше художников, поэтов, философов и ученых, чем половина Европы. По крайней мере, так говорят сами бенгальцы.

Парадокс в том, что именно эти новые идеи, привнесенные британцами, идеи демократии и эмпирического мышления, которыми они так гордились и которые с такой готовностью восприняли бенгальцы, правительство теперь считает опасными, если их разделяет человек с темным цветом кожи.

— Что же изменилось?

— Кто знает? — Она вздохнула. — Может, дело в восстании сипаев? Или просто пришло время? Так или иначе, говорят, что чем больше знаешь, тем меньше ценишь. Я иногда думаю, что британцы и индийцы похожи на пожилую семейную пару. Они вместе уже, кажется, целую вечность. Они то и дело ссорятся, им может казаться, что они ненавидят друг друга, но в их сердцах никогда не исчезнет некоторая взаимная привязанность. Думаю, ты тоже это заметишь, когда поживешь здесь подольше. Они — родственные души.

Энни была проницательна и, несомненно, умна. Красота и ум — сильная комбинация. Этим она немного напомнила мне Сару.

— А вы, мисс Грант? — спросил я. — Вы британка или индианка?

Она грустно усмехнулась:

— Раз индийцы не считают меня индианкой, а англичане — британкой, не все ли равно, кем я сама себя считаю? Сказать по правде, Сэм, я ни та ни другая. Я всего лишь плод этого раннего и заранее обреченного расцвета индийско-британской дружбы столетней давности — эпохи, когда англичане спокойно женились на индийских девушках. Сейчас мы просто вызываем чувство неловкости, наглядно напоминая британцам, что они не всегда считали себя выше местных. Ты же знаешь, как они нас называют? Европейцами на постоянном проживании. Это официальный термин. Звучит почти гордо, пока не задумаешься, а что он, в сущности, означает. Мы считаемся европейцами, но Европа нам не дом. Таким образом, доля индийской крови сразу делает нас чужаками, поколение за поколением.

А индийцы, те смотрят на нас со смесью ненависти и отвращения. Мы словно символ предательства индийскими женщинами своей чистоты и своей культуры и бессилия индийских мужчин, которые не смогли им помешать. Для них мы изгои, воплощение их стыда.

Но самое гадкое в этом во всем — лицемерие. В общении с нами и англичане, и индийцы могут быть сама любезность, но и те, и другие нас презирают, каждый по-своему. Но это вообще страна лицемеров. Британцы делают вид, что они здесь для того, чтобы нести блага западной цивилизации толпе необузданных дикарей, хотя в действительности дело всегда было исключительно в жалкой коммерческой выгоде. А индийцы? Образованная элита заявляет, что хочет избавить страну от британской тирании ради всех индийцев, но они ничего не знают и знать не хотят о проблемах миллионов деревенских жителей. Они просто желают стать правящим классом вместо британцев.

— А что англо-индийцы? — спросил я.

Она засмеялась:

— Мы не лучше других. Мы зовем себя британцами, всё повторяем за вами и называем Британию «родиной», хотя для большинства из нас самая ближняя к Англии точка, где мы бывали, — это Бомбей. И мы отвратительно ведем себя с местными. Называем их «черномазыми» и «кули», как будто тем самым хотим показать вам, насколько от них отличаемся. И мы невозможные патриоты. Ты знал, что самые частые имена в нашей среде — Виктория и Альберт? Нет более преданных слуг империи. А знаешь почему? Потому что нам страшно подумать о том, что будет с нами, если и когда настоящие британцы все-таки уедут из страны.

— Целая страна лицемеров и лжецов? — удивился я. — Может, вам стоит быть менее строгой, мисс Грант?

Тут подошел Альберт с десертами. Она улыбнулась мне своей чудесной улыбкой.

— Ну, может, бывают и исключения, — сказала она, кладя руку на плечо Альберта, который как раз ставил тарелки на стол. — Например, когда наш Альберт говорит, что готовит лучшее крем-брюле во всей Индии, то так оно и есть.

Мы расправились с обедом и продолжили беседу за кофе. Энни поинтересовалась, есть ли у меня семья. Я ответил, что нет. Это была правда — по крайней мере, часть правды.

До этого мы старательно избегали упоминать Маколи, но он присутствовал при нашем обеде, подобно призраку Банко[45]. В конце концов мне пришлось коснуться этой темы, но я начал по возможности издалека.

— Как дела на работе? — спросил я.

— Полная неразбериха, — вздохнула Энни, — но уже значительно лучше, чем вчера. Мистер Маколи занимался столькими делами сразу, его подпись требовалась на стольких документах, что без него встала работа у половины отдела. Однако понемногу все налаживается.

— Уже назначили преемника?

— Официально пока нет, хотя понятно, что должность займет мистер Стивенс. Он взял на себя бо́льшую часть задач мистера Маколи, и меня уже назначили его секретаршей.

— Как удачно. Мне нужно с ним поговорить. Ты не могла бы устроить мне встречу?

Она кивнула:

— Займусь этим, как только вернусь на работу, но не обещаю, что получится быстро. Он совершенно завален делами.

— Кстати, что он за человек? — поинтересовался я, припомнив слова слуги Маколи.

— Мистер Стивенс? Мне кажется, довольно приятный. Он из более молодого поколения, постоянно что-то улучшает.

— Как он ладил с Маколи?

Она улыбнулась:

— Ну, скажем так, они не всегда смотрели на вещи одинаково. Мистер Маколи был довольно консервативен и не все предложения мистера Стивенса принимал с готовностью.

— Им случалось спорить?

— Иногда.

— А в последнее время?

Она замялась.

— Пожалуйста, Энни, — попросил я. — Ты этим не выдашь ничьих секретов, а мне важно знать.

Энни помешала свой кофе.

— На прошлой неделе, — сказала она, — в четверг или в пятницу, точно не скажу, Стивенс ворвался в кабинет Маколи. Я сижу от него через стену, и дверь между нашими кабинетами была приоткрыта. Он практически обвинил Маколи в том, что тот подправил какой-то законопроект.

— Стивенс ему угрожал?

Она снова замялась.

— Открытым текстом — нет, но намекнул, что Маколи об этом пожалеет.

Это было интересно.

— И что ответил Маколи?

— Признаться, робким нравом он не отличался, — засмеялась Энни, — так что не остался в долгу.

— А ты не знаешь, из какой области был этот законопроект?

— Каучук. Кажется, что-то о пошлинах на импорт из Бирмы.

— Они поспорили о налогах? — переспросил я обескураженно.

С предположением, что Маколи мог убрать завистливый коллега, приходилось распрощаться. Госслужащие и так довольно сдержанный народ, но даже будь они вспыльчивы как порох, несогласие по вопросу налогов на каучук вряд ли тянуло на мотив для убийства. Я решил двигаться в другом направлении.

— Маколи когда-нибудь брал работу на дом?

— К сожалению, постоянно, — ответила Энни. — Работа была смыслом его жизни.

Почему-то мне стало неуютно от ее слов.

— Отчего же «к сожалению»?

— Оттого что время от времени документы куда-то девались, и я никогда не знала, потерялись они совсем, оказались по ошибке в другой папке или лежат дома у Маколи.

— Его смерть, наверное, здорово все усложнила.

— Да, возникли некоторые трудности, — согласилась она. — Как я вчера уже говорила, Маколи отвечал за кучу вопросов. Многие дела в отделе не двигались без его подписи. И тут мы не можем найти кое-какие документы, которые мистер Стивенс должен был срочно подписать вместо Маколи. В конце концов мне пришлось идти в квартиру мистера Маколи и искать их там.

— Нашла?

— К счастью, да. Иначе бы вышел страшный скандал. Но Стивенс подписал их только сегодня утром. В итоге мы опоздали где-то на день, не больше. Не идеально, но и не конец света.

Это объясняло ее визит в квартиру Маколи. Я облегченно вздохнул, и вместе с этим вздохом благодарно рассеялись все мои сомнения касательно мисс Грант.

— А как идет твое расследование? — спросила она.

Сперва я хотел по привычке отделаться какой-нибудь ничего не значащей чепухой. Честно говоря, так и следовало поступить. Но у меня слабость к красивым женщинам. Они меня обезоруживают. А может, мне просто не хочется их огорчать. Я допил кофе и рассказал ей все как на духу: что пока все мои поиски скорее генерировали тепло, чем проливали свет, и что, по моим ощущениям, все опрошенные что-то недоговаривали.

— Надеюсь, это ты не обо мне, Сэм? — сказала она.

— Конечно, нет, — поспешил я ее уверить. — Мне кажется, ты чуть ли не единственная, кто рассказал все.

Одиннадцать

Я простился с Энни на ступенях «Дома писателей» и пешком направился обратно на Лал-базар, стараясь выжать как можно больше из редкой тени, отбрасываемой зданиями на моем пути.

На столе меня ждали три новые записки на желтой бумаге, и я уже начал подозревать, что в мое отсутствие кабинет выполняет роль вспомогательного почтового сортировочного центра. Первая записка была снова от Дэниелса с просьбой зайти к нему. На ней стояла пометка «срочно», поэтому я смял ее и отправил по адресу — в мусорную корзину.

Вторая была от Банерджи. Он поговорил с посыльным из клуба «Бенгалия», и тот рассказал, что в ночь, когда был убит Маколи, Бьюкен отправился спать сразу, как только разъехались гости, и вышел к завтраку следующим утром около десяти часов. А вот с кем Бьюкен разговаривал в тот вечер, сержанту выяснить не удалось: администратор то ли не смог, то ли не захотел ответить на этот вопрос.

Третья записка была от Дигби. Военная разведка удовлетворила запрос комиссара, и нам вернули доступ к месту преступления. Даже обещали оказывать «любую помощь». Это был милый штришок. Представьте, что вам сперва дали в лицо кулаком, а потом спрашивают, не помочь ли как-нибудь с перевязкой.

Я поднял телефонную трубку и позвонил в кабинет Дигби. Ответа не было. Я уже собирался идти на поиски, как вдруг в дверь постучали и вошел Банерджи.

— Вскрытие, сэр. Оно назначено на три часа. Вы собираетесь присутствовать?

— Да, и хочу, чтобы вы тоже там были.



На середине Колледж-стрит расположена больница медицинского колледжа, а в ее подвале находится морг Имперской полиции. Кажется, морги всегда устраивают в подвалах, как будто немного полежать ниже уровня земли — это такой логичный первый шаг в направлении кладбища. Этот морг ничем не отличался от прочих: стены и пол выложены белым кафелем, искусственный свет, и повсюду стоит тошнотворная вонь формальдегида и человеческой плоти.

Нас встретил судмедэксперт, сам похожий на мертвеца. Он представился доктором Агнцем. На вид чуть старше пятидесяти, кожа бледная, чуть ли не серая, почти как у трупов, с которыми Агнец работал. Он был упакован в резиновые сапоги и перчатки, белый фартук повязан поверх синей рубашки с галстуком-бабочкой, красным в точечку, отчего судмедэксперт издалека немного напоминал вышедшего на пенсию клоуна.

Не тратя лишнего времени на любезности, он спешно повел нас в помещение анатомического театра. Там стоял резкий запах, а пол блестел от воды. В центре возвышался секционный стол, и на его широкой мраморной поверхности возлежали бренные останки Маколи, все еще облаченные в запятнанный кровью смокинг. Стол был слегка наклонен в сторону стока. Рядом разместились рабочие инструменты доктора — набор пил, сверл и ножей в духе раннего Средневековья. Нас уже ожидали два человека. Первый — полицейский фотограф, с ящичным фотоаппаратом, вспышечными лампами, треногой и пластинами для съемки. Второй, как я заключил, был помощником доктора, пришедшим, чтобы записывать его наблюдения, — секретарь, которому достается писать под диктовку самые мрачные тексты.

— Итак, господа, — оживленно сказал доктор, — приступим?

Для начала он разрезал одежду Маколи огромными ножницами, действуя мастерски и увлеченно, как портной, работающий с манекеном. Когда одежда была снята, принялся за дело: измерил тело, перечислил стандартные характеристики — рост, цвет волос, отличительные признаки, — а помощник все это, как положено, записал. Затем доктор методично описал раны Маколи, начав с отсутствующего глаза и продвигаясь вниз. По мере рассказа он указывал соответствующие места фотографу, а тот делал снимки крупным планом.

— Неглубокая рваная рана на языке, небольшие кровоподтеки и изменение цвета вокруг рта. Резаная рана с четкими границами на шее, нанесенная, по всей вероятности, ножом с длинным лезвием, умеренно острым. Рана имеет пять дюймов в длину, начинается на два дюйма ниже угла нижней челюсти, чистая, слегка отклоняется вниз, артерии перерезаны.

Он перешел к груди:

— Глубокая колотая рана, три дюйма в ширину. Тоже, по всей видимости, нанесена ножом с длинным лезвием. Насколько можно судить, задето легкое.

Он осмотрел руки Маколи:

— Никаких порезов, которые говорили бы о том, что жертва оказывала сопротивление.

Банерджи, стоящий слева от меня, издавал какие-то странные звуки. Я оглянулся. Молодой сержант чуть слышно нашептывал какие-то языческие мантры. Он был смертельно бледен.

— Это ваше первое вскрытие, сержант?

Он робко улыбнулся:

— Второе, сэр.

Как неудачно. Второе обычно самое трудное. Первое тоже ужасно, но там слегка спасает новизна. Ты пока не понимаешь, что тебе предстоит. Во второй раз не спасает уже ничто. Ты точно знаешь, чего ожидать, но все еще к этому не вполне готов.

— Как прошло первое?

— Мне пришлось выйти на середине.

Я кивнул:

— Отличная работа, сержант.

Я заметил, что он покраснел, но у меня привычка дразнить подчиненных. Своего рода комплимент.

Доктор Агнец приступил к омыванию тела. За работой он напевал низким баритоном, словно какой-нибудь жрец-инка, освящающий жертву, прежде чем вырезать ей сердце. Затем, взяв нож, он произвел разрез от горла до брюшной полости. Крови почти не было. Доктор раскрыл грудную клетку и стал извлекать основные органы один за другим. Со стороны Банерджи я почувствовал какое-то странное движение. Невозможно указать на одну конкретную деталь, которая переполняет чашу человеческого терпения, это всегда сочетание впечатлений. Звуки и запахи сливаются воедино, нарастают зловещим крещендо. Банерджи прикрыл рот рукой, развернулся и поспешил на выход.

На нескольких первых вскрытиях меня выворачивало наизнанку. Не знаю точно, почему, ведь в каком-то смысле это не так уж сильно отличалось от того, что можно видеть на бойне. И все же что-то в нас восстает, противится тому, чтобы стоять и смотреть, как прежде живое существо превращают в груду мяса. Но человек ко всему привыкает. Это одно из наших самых главных умений. Естественные реакции можно отключить или, как в моем случае, разрушить. От них ничего не останется, если года три подряд наблюдать, как расчленяют людей. Я завидовал реакции Банерджи. Точнее, завидовал тому, что он еще был способен реагировать.

Я задержался еще на несколько минут, наблюдая, как работает доктор — тихо и умело, словно его действия были столь же обыденны, как труд зубного врача, удаляющего зубы. Пока он делал свое дело, я пытался представить себе, как все могло произойти. Кровоподтеки вокруг рта, нет порезов на руках, говорящих о том, что Маколи защищался. Видимо, убийца подошел к нему со спины. Напал неожиданно. Вероятно, зажал ему рот, чтобы тот не кричал. А потом перерезал горло, судя по брызгам крови на месте преступления.

Но одно обстоятельство мне никак не удавалось объяснить. Убийца явно знал, что делал. Удар, нанесенный уверенной рукой, перерезал артерии и трахею. От такой раны Маколи должен был умереть меньше чем за минуту. Тогда откуда вторая рана? Зачем его ударили в грудь? Убийца должен был понимать, что Маколи не жилец. Зачем тратить время на второй удар?

Этот вопрос перекликался еще с одной загадкой, которая не давала мне покоя. Записка. Зачем сминать ее в комок и запихивать Маколи в рот? Ведь если убийца хотел высказать свои политические убеждения, то гораздо логичнее было бы оставить ее на виду. Сперва я было решил, что это сделали, чтобы она ненароком не потерялась, но теперь начал сомневаться.

Я увидел все, что хотел. Все остальное, что могло бы представлять интерес, будет в отчете о вскрытии. Я развернулся и направился к выходу — искать Несокрушима. Нашел я его на ступенях здания колледжа: сержант сидел, обхватив голову руками. Я сел рядом и предложил ему сигарету, а вторую достал для себя. Он с благодарностью согласился и взял сигарету дрожащей рукой. Минуту мы сидели молча, следя за кольцами дыма.

— Потом будет проще? — спросил он.

— Да.

— Не уверен, что когда-нибудь смогу к этому привыкнуть.

— И это не так уж плохо.

Я докурил и щелчком отбросил окурок. Судя по виду Банерджи, он все еще не оправился от потрясения. Нехорошо. Я хотел, чтобы он собрался с мыслями, а для этого лучше всего было занять его работой. Мы вели расследование двух убийств, причем мотив одного из них я не мог установить, а для другого мотивов было с избытком, но пока ни одна версия меня не устраивала.

— Соберитесь, сержант, — сказал я. — У нас с вами работы невпроворот.

Двенадцать

— Ты не заходил вчера вечером на квартиру Маколи?

Дигби чуть не поперхнулся чаем.

— Что? Зачем бы я туда пошел?

Мы сидели в моем тесном кабинете. Несокрушим тоже там был для пущего уюта.

— А почему ты спрашиваешь, приятель?

— Я сегодня утром побеседовал со слугой Маколи. Он сказал, что около восьми вечера в квартире побывал какой-то полицейский-сахиб. Задавал вопросы о Маколи и Коссипуре, а потом ушел, забрав часть папок из кабинета.

— Он смог описать того парня?

— Высокий блондин, усатый. Поэтому я понадеялся, что это мог быть ты.

Дигби улыбнулся:

— Я и добрая половина наших полицейских.

— Как думаешь, Таггерт не мог поручить это дело еще кому-нибудь?

— Сомневаюсь. А кроме того, ты же его любимчик. Если что — думаешь, он сказал бы мне раньше, чем тебе?

Справедливое замечание, но я должен был убедиться. Банерджи поднял руку. Мы с Дигби уставились на него.

— Можете не спрашивать разрешения, Несокрушим. Если вам есть что сказать, просто говорите.

— Спасибо, сэр. Я только хотел спросить, как слуга определил, что приходил именно полицейский.

— На нем была форма.

— Извините, сэр, но военные тоже носят белую парадную форму, которая очень похожа на нашу. Для человека неискушенного белая полицейская форма и форма военных почти ничем не отличаются.

— Что вы хотите сказать, сержант? — спросил Дигби.

— Ничего, сэр. Я просто предполагаю, что тот человек мог и не быть полицейским. Он мог быть из военных. Ведь именно военная разведка оцепила место преступления.

Это было интересное замечание. Я задумался.

— И много тебе удалось узнать у слуги? — поинтересовался Дигби.

— Не особенно, — не стал скрывать я. — Только то, что в последние месяцы Маколи что-то беспокоило. Он ходил куда-то в неурочное время, бросил было пить, но недавно начал снова.

— А враги у него были?

— Послушать слугу, так можно подумать, что Маколи был святым. Единственное — он, вроде как, не очень ладил со своим заместителем, малым по имени Стивенс.

— Вы хотите, чтобы я договорился для вас о встрече с ним? — спросил Банерджи.

— Я уже попросил об этом секретаршу Маколи, — ответил я, надеясь, что мой голос звучит буднично. — Но кое в чем мне ваша помощь понадобится. Поставьте охрану у квартиры Маколи. Пусть никто не входит и не выходит без нашего разрешения, за исключением слуг, да и тех нужно проверять, чтобы они ничего не выносили из квартиры.

— Да, сэр. — Банерджи поспешно записал указания в свой блокнот.

— А далеко ли мы продвинулись в поисках преподобного Ганна? — спросил я.

— Боюсь, сэр, тут есть и хорошая новость, и плохая. Наши коллеги из Дум-Дума сообщают, что он служит там в храме Святого Андрея, но сейчас его нет в городе. Насколько я понял, он должен вернуться в эту субботу.

Новая задержка. Казалось, в этом деле ничто не получается просто так. Я посмотрел на Дигби:

— Ты организовал сегодняшнюю встречу?

— Да, приятель. Назначил на девять часов. Нам нужно отсюда выехать часов в восемь. У нас будет куча времени в запасе.

— Хорошо. Тогда остаются мелочи — встретиться с губернатором и основательно расспросить ту проститутку.

— Хочешь, я вызову ее на допрос? — предложил Дигби.

— Нет, — отказался я, глядя на свои часы. — Думаю, тут нужен более мягкий подход. Я сам туда съезжу. И для тебя есть другое поручение. Ты знаешь кого-нибудь из военной разведки?

Я заметил, как едва уловимо дрогнули мускулы на его лице.

— Да. Знаю парня, который возглавляет отдел по борьбе с терроризмом. Зовут Доусон. Та еще сволочь. А что?

— Как думаешь, это он занимается делом Маколи с их стороны?

— Наверное.

— Устрой мне с ним встречу, и как можно скорее.

— Ладно, — кивнул Дигби. — Но должен тебя предупредить, что он не самый сговорчивый парнишка.

По делу Маколи обсуждать было больше нечего. Сказать по правде, мы все были несколько на взводе. Шансы раскрыть дело существенно снижаются, если за первые двое суток не удалось значительно продвинуться вперед. Потом потенциальные свидетели и улики рассеиваются, как сигаретный дым на ветру, начальное ускорение сходит на нет, след преступника остывает. Мы уже приближались к двухдневному рубежу и до сих пор ничего не добились. Прорыв был крайне необходим, и я надеялся, что встреча с осведомителем Дигби что-нибудь даст.

Я переключился на нашего убитого железнодорожника.

— Вы узнали что-нибудь о Пале?

— Да, сэр, — ответил Банерджи. Он полистал свой блокнот: — Хайрен Пал, двадцати лет, служащий Восточно-бенгальской железнодорожной компании. Происходит из семьи железнодорожников. Его отец — помощник начальника станции в Дум-Думе. Пал занимал разные должности на железной дороге в течение девяти лет, в последнее время служил охранником…

— Он служил на железной дороге с одиннадцати лет? — перебил я. — Как-то рановато.

Банерджи криво усмехнулся:

— Власти несколько безответственно подходят к регистрации рождения большей части неевропейского населения. Скорее всего, он старше как минимум на несколько лет. Насколько я знаю, служащие на железной дороге часто занижают свой возраст в официальных документах.

Дигби рассмеялся:

— Вот видишь, с кем нам тут приходится иметь дело, Уиндем! Вот оно, бенгальское тщеславие. Даже чертовы кули врут о своем возрасте!

Банерджи заерзал на своем стуле.

— Разрешите, сэр. Думаю, тщеславие тут ни при чем. Дело в том, что железнодорожная компания отправляет служащих на пенсию в возрасте пятидесяти восьми лет. К сожалению, пенсия, установленная для индийцев, обычно слишком мала, чтобы кормить семью. Полагаю, что люди занижают свой возраст в анкетах в надежде, что так они смогут проработать несколько лишних лет и, соответственно, обеспечивать семью подольше.

— Все это крайне увлекательно, сержант, — сказал Дигби, — но не имеет отношения к тому, почему убили этого парня.

— И почему же его убили? — спросил я.

— Это же очевидно, разве нет? Как я уже говорил, это неудачное ограбление. Декойты нападают на поезд, надеясь найти в сейфах деньги. Обнаружив, что там пусто, срывают злость на охраннике. Он умирает, они пугаются и убегают.

Банерджи покачал головой:

— Но они провели там целый час. Почему же они не ограбили пассажиров и не забрали мешки с почтой? Если знать, что искать, в них, наверное, можно найти много ценного.

— Не забывайте, сержант, — возразил Дигби, — что среднестатистический неграмотный декойт не имеет никакого представления о ценности мешков с почтой.

Мне не верилось, что нападение было делом рук неграмотных крестьян. Во-первых, спланировано было чересчур хорошо. Во-вторых, меня смущали следы шин, ведущие от места преступления. У крестьян и гужевые-то повозки редко бывают, не то что автотранспорт.

— На мой взгляд, все это мероприятие было продумано крайне тщательно, — сказал я. — Два человека в поезде точно знали, когда и где нужно дернуть за сигнальный шнур, чтобы их сообщники могли напасть на поезд.

— Тогда зачем, по-твоему, они убили охранника и почему ничего не взяли?

— Не знаю, — честно признался я.

— Может, они напали на поезд специально, чтобы убить охранника? — предположил Банерджи.

— Вряд ли, — не согласился я. — Организовать такую сложную операцию только для того, чтобы убить железнодорожного охранника? Кажется притянутым за уши.