Энн Перри

Дело о носке без следов крови


Энн Перри — лауреат премии «Эдгар», автор многих романов и двух больших детективных циклов, действие которых разворачивается в Викторианскую эпоху. Первый из них начинается с романа «Призрак с Кейтер-стрит» («Cater Street Hangman») и описывает дела, расследуемые инспектором полиции Томасом Питом. Второй открывается романом «Чужое лицо» («The Face of a Stranger») и повествует о приключениях страдающего потерей памяти детектива Вильяма Монка. Также перу писательницы принадлежат цикл исторических романов о временах Первой мировой войны («No Graves As Yet» и продолжения) и два романа в жанре фэнтези — «Tathea» и «Come Armageddon». Последние ее творения на данный момент — «Buckingham Palace Gardens» и «Execution Dock».
Всем известен заклятый враг Шерлока Холмса — профессор Мориарти. Но, вероятно, многие удивятся, узнав, что Мориарти появляется лично только в одном рассказе Конан Дойла — «Последнее дело Холмса». Автор намеревался завершить свое повествование об известном сыщике драматичным финалом, и на свет родился Наполеон преступного мира, вставший во главе крупного криминального заговора, — впечатляющий противник великого детектива и его достойный соперник, чья гибель позволила бы Шерлоку Холмсу уйти в лучах славы. Прообразом Мориарти отчасти послужил Адам Уорт, отличавшийся художественным вкусом преступник, который однажды похитил дорогую картину Томаса Гейнсборо, но решил, что та ему слишком нравится, чтобы ее продавать, чем навлек на себя гнев сообщников. Что интересно: Уорт, в отличие от Мориарти, запрещал подручным насилие во время грабежей. Само собой, публика потребовала новых рассказов о Холмсе и Мориарти, что положило начало долгой и прославленной карьере последнего как в книгах, так и на кино- и телеэкранах. Мориарти возвращается в следующем рассказе, со свойственными ему дьявольскими замыслами.




Уже несколько недель Шерлоку Холмсу не доставалось интересных дел, и он откровенно скучал. Его настроение упало настолько, что я даже обрадовался, получив приглашение от старого друга — вдовца Роберта Ханта, который жил неподалеку от большого города Дарем.

— Конечно поезжайте, Ватсон, — поддержал меня Холмс, хотя его подчеркнуто радостный тон никак не соответствовал выражению лица. — Дневным поездом, — добавил он, хмуро глядя на лежавшие перед ним бумаги. — В это время года вы доберетесь до места еще засветло. Всего доброго.

Так мы и расстались — должен сказать, без той радости, которую я, возможно, ощутил бы, будь наше прощание более оптимистичным.

Впрочем, пока поезд шел на север от Лондона через сельские просторы Йоркшира, а затем, поднявшись в горные долины, выкатился на широкие вересковые пустоши графства Дарем, мое настроение значительно улучшилось. К концу недолгого путешествия до села, где проживал в собственном большом доме Роберт Хант, я уже улыбался, в полной мере наслаждаясь своеобразной красотой этих мест. Ничего общего с уютом соседних с Лондоном графств — скорее, залитые светом просторы, где вдали один за другим исчезают холмы, растворяясь в призрачных голубовато-пурпурных тенях вплоть до горизонта.

Когда поезд поднялся на изрядную высоту, я взглянул на лежавший внизу поселок и почувствовал себя на крыше мира. Даже голова слегка закружилась.

Я предупредил Ханта о своем приезде телеграммой, поэтому легко представить мое недоумение, когда на пустынной станции меня никто не встретил и пришлось шагать в наступающих сумерках с чемоданом в руках, ощущая непривычную прохладу: все-таки я находился намного севернее Лондона и значительно выше уровня моря.

Я прошел около четырех миль, чувствуя нарастающую усталость и злясь, пока какой-то старик в двуколке на рессорах не предложил меня подвезти. И вот наконец я добрался до поместья Мортон — усталый, весь в пыли и далеко не в лучшем расположении духа. И едва успел поставить ногу на землю, как из-за угла выбежал человек, которого я принял за конюха. Весь его вид выражал безумную надежду.

— Вы нашли ее? — крикнул он.

И по выражению моего лица сразу понял, что я никого не находил. На смену недолгой вере в счастливый исход тотчас пришло отчаяние.

Обеспокоенный неподдельным горем незнакомца, я ответил:

— Увы, нет. Кто потерялся? Могу я чем-то помочь?

— Дженни! — воскликнул он. — Дженни Хант, дочь хозяина. Ей всего пять лет! Одному Богу известно, где она! Пропала около четырех часов дня, а сейчас уже почти десять. Кем бы вы ни были, сэр, умоляю, помогите! Хотя представить не могу, где еще искать.

Его слова меня потрясли. Как может пятилетний ребенок, к тому же девочка, отсутствовать так долго? Смеркается быстро, и даже если пока с ней ничего не случилось, впереди холод и страх.

— Конечно! — сказал я, бросив чемодан на крыльцо и шагнув навстречу работнику. — Откуда начнем?

Следующий час запечатлелся как один из самых жутких в моей жизни.

Мой друг Роберт Хант, охваченный страхом за своего единственного ребенка, едва обратил на меня внимание, лишь мимоходом поблагодарив за помощь, а затем продолжил поиски во всех возможных и невозможных местах. Слуги разошлись по округе просить о помощи, хотя ближайшие соседи жили в четверти мили.

В темноте повсюду светились фонари — к поискам присоединялись все новые люди. Даже женщины вышли на улицу. Мы не собирались сдаваться, даже если бы потребовалось искать целую ночь, — не обращая внимания на холод, голод и усталость.

Сразу после полуночи вдалеке раздался громкий радостный крик. Я, хоть и не разобрал слов, понял, что Дженни нашлась. Признаюсь, от облегчения у меня на глазах выступили слезы; их, к счастью, скрыли ветер и темнота.

Прибежав на шум, я увидел Ханта, державшего в объятиях бледную перепуганную девочку, которая отчаянно льнула к нему, хоть и была, судя по всему, цела и невредима. Под радостные возгласы участников поиска мы поспешили назад в дом, где повар наполнил большую чашу вином с пряностями, а дворецкий опустил в нее раскаленную кочергу.

— Слава богу! — ломким от переживаний голосом проговорил Хант. — И спасибо всем вам, мои дорогие друзья.

Он все еще дрожал от холода, но лицо светилось счастьем. Вот и мне передали по кругу чашу. Пришлось держать ее обеими руками; вино жидким пламенем обожгло горло. Когда наконец успокоившиеся участники поиска разошлись по домам, няня, весело щебеча, унесла девочку наверх, чтобы уложить в постель.

На следующее утро все проснулись чуть позже обычного. Когда мы с Хантом сидели за завтраком, он пристально посмотрел на меня и поведал о мучившей его проблеме.

— Ватсон, меня постоянно беспокоят мысли о том, как лучше поступить. Дженни души не чает в своей няне Джозефине. Но разве я могу держать на службе женщину, допустившую, чтобы пятилетняя девочка ушла и потерялась? Однако если я ее уволю, Дженни будет очень одиноко. Эта девушка словно мама для нее, а с тех пор как умерла ее собственная мать… — Его голос дрогнул, и ему потребовалось усилие, чтобы овладеть собой. — Посоветуйте что-нибудь, Ватсон! — умоляюще проговорил он. — Что мне сделать, чтобы причинить дочери как можно меньше вреда и не подвергнуть ее новой опасности?

Подобная мысль возникала и у меня, но я не думал, что друг станет просить моего совета. Я сам наблюдал накануне вечером, как няня заботится о девочке, и от меня не укрылось, сколь сильна дружба между ними. Именно к няне повернулся ребенок, еще находясь в объятиях отца. Возможно, разлука с единственной женщиной, дарившей тепло и любовь Дженни, могла оказаться для нее страшнее ужаса, который она испытала, заблудившись в лесу. За свою короткую жизнь девочка успела лишиться самого близкого человека, и, несмотря на события прошлой ночи, намерение Ханта уволить няню показалось мне жестоким. Возможно, теперь она будет еще заботливее, чем любая вновь принятая на работу. Я уже собирался так и сказать, когда вошел дворецкий с письмом для Ханта.

— Только что доставили, сэр, — мрачно проговорил он.

Мы уже получили почту, и на этом письме не было штемпеля. Очевидно, его принес не почтальон. Хант разорвал конверт, и пока он читал, я видел, как бледнеет его лицо и лихорадочно дрожат руки.

— Что случилось?! — воскликнул я, хотя это вполне могло меня не касаться.

Он молча протянул письмо.


Уважаемый мистер Хант!
Вчера вы потеряли дочь и ровно в полночь получили ее назад. Можете принимать какие угодно меры предосторожности, но это не помешает мне вновь забрать ее в любое время, когда я пожелаю, и вернуть, когда — и если — мне захочется.
А если не захочется, то вы больше никогда ее не увидите.
М.


Признаюсь, моя рука тоже дрожала, когда я положил листок бумаги на стол. Внезапно возвращение девочки обернулось не счастливой развязкой заурядной бытовой драмы, а началом кошмара. Кто такой М.? И, что куда важнее, чего он хочет? Этот человек ничего не потребовал, его послание — просто жуткая угроза, и мы теперь не в состоянии ничего сделать, не можем даже подчиниться ему. Подняв глаза, я обнаружил на лице друга страх — прежде я видел такой лишь у людей, оказавшихся на краю смерти и не готовых к ней. С другой стороны, доброму человеку всегда причиняют больше боли страдания близких, нежели его собственные.

Хант поднялся из-за стола.

— Нужно предупредить слуг, — сказал он, взяв себя в руки. — У меня хватит дробовиков на всех, кто работает снаружи. Мы запрем двери и не впустим никого из посторонних. На окнах есть запоры, и я сам каждую ночь буду делать обход, проверять, все ли закрыто. — Он направился к двери. — Прошу прощения, Ватсон, но вы наверняка понимаете, что мне нужно заняться этим вопросом безотлагательно.

— Конечно, — согласился я, тоже вставая.

В моей голове лихорадочно роились мысли. Как бы на моем месте поступил Шерлок Холмс? Он бы не стал защищаться, он бы атаковал. Выяснил бы все что можно о сути и личности того, кто называет себя М. У Ханта сейчас лишь одна забота: любыми средствами защитить ребенка. Мне же ничто не мешает пораскинуть мозгами для решения возникшей проблемы.

Мой медицинский опыт ограничивался связанными с войной болезнями и ранениями, но все же я полагал, что способен кое-чем помочь натерпевшемуся страха ребенку. Поэтому попросил у няни разрешения поговорить с Дженни, спросить, что ей известно о случившемся.

Няня, естественно, была против: никому не дозволено причинять страдания ее обожаемой девочке! Мне эта молодая женщина показалась честной и добродушной, такую любой возьмет в дом для заботы об оставшемся без матери ребенке. Однако я был гостем и, более того, врачом; эти обстоятельства помогли убедить ее в том, что мои намерения никому не угрожают.

У Дженни на кровати лежал поднос с бутербродами и яйцом всмятку. Прежде чем начать расспросы, я подождал, пока она доест. На ее внешности нисколько не отразилось похищение, хотя, разумеется, она не ведала, что опасность вовсе не миновала.

Девочка посмотрела на меня настороженно, но тревоги во взгляде не ощущалось, ведь рядом была няня.

— Доброе утро, доктор Ватсон, — ответила Дженни, когда я представился.

Я присел на детский стульчик, чтобы не возвышаться над прекрасным ребенком с очень светлыми волосами и дивными темно-синими глазами.

— Ты хорошо себя чувствуешь после вчерашнего приключения? — спросил я.

— Да, мне не надо никаких лекарств, — поспешила ответить она.

Судя по всему, ей вовсе не понравился вкус вчерашнего успокоительного.

— Ладно, — согласился я. — Как ты спала?

Похоже, вопрос ничего для нее не значил. Глядя на серьезное лицо, я попросту забыл, что передо мной совсем дитя.

— Тебе не снились дурные сны?

Она покачала головой.

— Вот и прекрасно. Можешь рассказать, что случилось?

— Я была в саду, — сказала она, потупив взгляд.

— Что ты там делала? — Любая мелочь могла сыграть важную роль в моем расследовании.

— Рвала цветы, — прошептала девочка и посмотрела на меня, словно ожидая реакции.

Я понял, что она занималась чем-то запретным.

— Понятно. — Я оставил неприятную тему, и девочка, похоже, успокоилась. — А потом кто-то подошел и заговорил с тобой? Кто-то незнакомый?

Девочка кивнула.

— Как он выглядел, помнишь?

— Да. Он был старый. И у него не было спереди волос. — Она показала на свой лоб. — Дяденька с белым лицом. Очень высокий, худой. И он забавно разговаривал.

— У него были седые волосы?

Что она понимает под словом «старый»?

Она отрицательно покачала головой.

— Как ты его называла? — Ответ мог дать ключ к разгадке.

— Фесса, — ответила она.

— Фесса? — Что за странное имя?

— Нет! — нетерпеливо сказала девочка. — П’фесса! — На этот раз она подчеркнула едва заметный звук в начале.

— Профессор? — ошеломленно переспросил я.

Она кивнула. У меня возникла нелепая и жуткая мысль.

— Он худой, бледный, с высоким лбом и необычными глазами? — спросил я.

Девочка вздрогнула, к ней внезапно вернулся страх. Няня подошла и обняла ее, бросив на меня возмущенный взгляд. К этому моменту я уже не сомневался, что мы имеем дело с профессором Мориарти и со временем станет ясно, зачем он похитил девочку и сопроводил ее возвращение грозным письмом.

— Куда вы с ним отправились? — спросил я чуть резче, чем намеревался.

Девочка с тревогой взглянула на меня.

— В дом, — очень тихо ответила она. — В большую комнату.

Теперь надо попросить, чтобы она описала комнату. Но как это сделать, не подсказывая ответов и не лишая их тем самым самомалейшей ценности?

— Ты ехала туда в коляске? — начал я.

Она посмотрела на меня так, словно хотела сказать «да», а потом передумала.

— В чем-то другом? — предположил я.

— Да. В маленькой коляске, не такой как наша. Там было холодно.

— Вы уехали очень далеко?

— Нет.

Едва задав вопрос, я понял, насколько он нелеп. Что такое «далеко» с точки зрения ребенка? Холмс бы разнес меня в пух и прах за пустую трату времени.

— В той комнате было тепло? Там горел огонь?

— Нет.

— Кто там еще находился, кроме профессора? Тебе давали поесть?

— Да. Кексы и много масла.

При этих словах она улыбнулась — видимо, воспоминания не были неприятными. Но как вытянуть из нее хоть малейший намек на то место, куда ее возили? Хоть малейший намек на способ разрушить зловещий план Мориарти?

— Ты поднималась наверх? — попробовал я.

Девочка кивнула.

— Очень высоко, — ответила она, серьезно глядя на меня. — Из окна было видно на несколько миль вокруг.

— Вот как? — Мне даже не пришлось изображать интерес. — И что ты видела?

Она живо описала всю картину, и у меня не осталось никаких сомнений относительно того места, где ее держали. Это был высокий дом — судя по лестницам, по которым ей пришлось подниматься, как минимум трехэтажный, — расположенный чуть к западу от соседнего села Хэмпден. Я искренне поблагодарил ее, сказав, что она очень умная, и, похоже, доставил ей этим немалое удовольствие. После чего поспешил прочь, чтобы рассказать Ханту о полученных сведениях. Однако я не упомянул, что, по моему мнению, нашим врагом оказался печально известный Мориарти.

— У меня есть основания полагать, что дело крайне серьезное, — сказал я, когда мы сели в кабинете.

Лицо Ханта все еще было пепельно-серым, он судорожно вертел в пальцах сперва нож для бумаг, затем перо, царапая им по столу, словно в нем были чернила, но лишь повреждая кончик.

— Чего он хочет?! — в отчаянии воскликнул Хант. — Я не могу даже выполнить его требования! Он ни о чем не просит!

— Прошу вашего разрешения отправиться на почту и послать телеграмму моему другу Шерлоку Холмсу, — ответил я. — Думаю, он охотно займется этим делом. Нет лучшей возможности раскрыть любую загадку, как прибегнуть к его помощи.

Лицо Ханта озарилось надеждой.

О «Дне Расы» Будимира

— В самом деле? Такая простая история — ребенок похищен, а потом возвращен без требования о выкупе? Вряд ли это большое преступление.

— Причинение страданий — само по себе серьезное преступление, — почти искренне сказал я. — И то, что злоумышленник не потребовал платы, но угрожал повторить содеянное, наверняка заинтересует Холмса.

Все мы читали, а если не читали, то наверняка слышали о замечательной книге Вильяма Пирса «Дневник Тернера». Появившись более двадцати лет назад, это произведение, которое во многом оказалась пророческим, не теряет свою актуальность и в наши дни. И это понятно: ведь основная тема, затронутая в нем — тема выживания человека под гнетом чуждой ему в расовом отношении системы — имеет непреходящее общечеловеческое значение.

— Тогда зовите его, Ватсон, умоляю! Я подам двуколку ко входу, чтобы вас немедленно отвезли. Попросите его приехать как можно быстрее. В награду я ничего не пожалею.



Традиция написания антиутопий в истории литературы нового времени имеет долгую традицию — достаточно вспомнить произведения Замятина, Оруэлла, Ефремова. Тот факт, однако, что к жанру антиутопии обращаются в основном представители белой расы, заставляет нас задуматься. И вправду: ведь невозможно допустить, что представители иных (не белых) рас не обладают достаточным умением, да и просто склонностью к написанию подобных произведений. Скорее всего, в наши дни они просто не имеют причин для написания оных. Достаточно вспомнить в этой связи бестселлер, повсеместно известный под общим названием «библия», который создавался одним авторским коллективом достаточно далеко, давно и в течении достаточно долгого времени. Удалось ли этим отчасти анонимным авторам предвосхитить наше будущее так, как это удалось Тернеру? Как говориться, поживем — увидим. Напомню: библия переведена на многие языки мира, она до сих пор пользуется определенной популярностью в Старом Свете.

Я знал: одного имени Мориарти будет достаточно, чтобы Холмс приехал. Так и вышло. Несколько часов спустя пришла ответная телеграмма, она сообщала, что мой друг приедет вечерним поездом и будет неплохо, если его встретят на станции. Я провел остаток дня, обшаривая Хэмпден, пока не нашел дом, который описала Дженни. Однако благоразумно сделал вид, что иду мимо по своим делам; если кто и видел меня, то ничего не заподозрил.

Иными словами: ни писателям страны восходящего солнца, ни писателям, родина которым — в пустынях Ближнего Востока — сегодня просто не приходит в голову создавать произведения, основной лейтмотив которых — борьба с представителями чуждых им рас за выживание на своей собственной земле. По-видимому, проблема выживания народами этих стран уже успешно решена. Вот только японец Кандзебуро Оэ стыдно выбивается из общего ряда, тем самым нарушая стройную преемственность японской литературной школы. Впрочем, это исключение лишь подтверждает правило.

Вечером я встречал поезд. Едва тот подъехал и остановился в облаках пара, распахнулась дверь и я увидел знакомый худой силуэт — миг спустя Холмс уже шагал по платформе навстречу мне. Он был совершенно не похож на несчастного, которого я оставил на Бейкер-стрит. Подойдя, Холмс произнес единственное слово, как магическое заклинание, и его глаза вспыхнули:

— Мориарти!

А вот высокие белокурые блондины с завидным упорством возвращаются к этой теме вновь и вновь. Значит ли это, что их время пришло? Да, очевидно, так оно и есть. И есть у них на то свои причины — давайте не будем судить их строго. Очевидно также и то, что причины эти до сих пор не устранены. Ведь что-то движет этими авторами, когда они берутся за перо. Свидетельство тому — новый роман Будимира «День Расы», который мы хотим предложить вниманию наших читателей.

Внезапно я испугался, что неправильно оценил ситуацию, возможно сделав чересчур поспешные выводы. Холмс часто обвинял меня в подобных ошибках.

О чем эта книга? Полагаю, что этот вопрос вторичен: книга о том, о чем и все другие книги, написанные в этом жанре. А вот тот факт, что молодой автор затрагивает темы, которые по нынешним временам «вне струи», должен нас насторожить — в датском королевстве все действительно не так гладко, как кому-то хотелось бы верить. И пока мэтры воюют с ветряными мельницами, атомными террористами и прочими «иными» драконами, ломая перья непонятно за что и во имя чего (попутно скармливая нам тонны разнообразного чтива, написанного незатейливо, но с огоньком), Будимир говорит внятно и тихо: «Белые люди, мы в опасности». В этом голосе нет угрозы, напротив, боль и тревога за своих соплеменников, за их попранные судьбы, надежды и мечты. «Да, мы можем и должны жить лучше, мы имеем на это право. Но сначала мы обязаны выжить. Вы имеете право об этом знать», — говорит нам автор. Именно об этом его книга, если в двух словах. И пусть голос Будимира еще иногда срывается, и пусть точки на i расставлены не всегда ровно — что ж, каждый когда-то начинал с этого. Тот кто может сделать лучше, пусть сделает лучше. Мы долго ждали таких книг.

— Полагаю, да, — осторожно ответил я.

Он впился в меня взглядом.

Готов допустить, что кому-то голос Будимира покажется надрывным. Хотелось бы сразу отвести огульные обвинения в адрес молодого автора: не надо путать русских людей с итальянцами. Ни к фашистам, ни к политическому движению Бенито Муссолини русская национально сознательная молодежь, мыслящая категориями своей расы, и действующая в ее интересах, никакого отношения не имеет. Не имеет она его и к движению германских национал-социалистов, которых в народе до сих пор и по старинке ласково именуют «фрицами», а кое-где даже и «фашистами». У русских с немцами свои счеты — пусть сами и разбираются. Утверждая обратное, мы рискуем обидеть не только наших русских, итальянских и немецких друзей, но и в куда большей степени самих критиков: ведь это в первую очередь они так рьяно и любыми доступными им способами блюдут чистоту собственной крови. Все мы об этом хорошо знаем.

— Вы не уверены. В чем причина сомнений, Ватсон? Что случилось с тех пор, как вы послали мне телеграмму?

Художественная литература — это не руководство к действию, но искусство называть вещи своими именами. О чем «День Расы»? Откроем библию и посмотрим, есть ли там хоть одно упоминание о нашей Родине. Нет, таких упоминаний там нет. О русских там нет ни слова. Полагаю, что книга Будимира и об этом — она о нас, и для нас с вами. Давайте читать, думать, спорить. Не ошибусь, если в этой связи скажу и о том, что антиутопий подобного рода, написанных нашими чеченскими, армянскими, азербайджанскими или пусть даже гуцульскими соседями по общежитию «Россия», мы тоже с нетерпением ждем. Более того: готовы рассмотреть возможность их публикации. Такие книги просто обречены на успех. Ведь русский читатель, как говориться, уже созрел.

— Ничего! — поспешил ответить я. — Ничего особенного. То, что именно он похитил ребенка, — мое умозаключение, а не установленный факт.


Пётр Кузнецов


— Пока никаких требований? — В голосе друга все еще слышался интерес, но мне показалось, что появились и нотки разочарования.

— Пока нет, — ответил я, когда мы подошли к воротам, за которыми стояла двуколка. Холмс забрался в нее, и мы поехали по извилистым дорогам с крутыми насыпями, уже тонувшими в вечерних тенях. Я поведал ему о своем разговоре с Дженни, а также о том, что нашел дом из рассказа девочки. Он слушал, никак не комментируя. Я отнюдь не собирался просить прощения у друга за то, что вызвал его по делу, в котором мог и не быть замешан его заклятый враг. Речь шла о похищении ребенка, что мне казалось не менее важным.

Будимир

Нас отделяло от поместья четверть мили, когда мы увидели в сумерках садовника — отчаянно размахивая руками, он бежал навстречу. Я остановился, чтобы лошадь не испугалась и не понесла.

ДЕНЬ РАСЫ

— Спокойнее! — воскликнул я. — Что случилось?

— Дженни! — закричал он с расстояния в несколько ярдов, судорожно всхлипывая. — Она опять пропала!

We Must Secure The Existence Of Our Race

And A Future For White Children[1]
Холмс тотчас соскочил с двуколки и направился к перепуганному работнику.

— Я Шерлок Холмс. Расскажите, что произошло. Не упускайте никаких подробностей, но говорите лишь о том, что видели сами, или, если вам кто-то что-то рассказал, передавайте слово в слово.

Посвящается всем героям Белого Сопротивления
Садовник очень старался взять себя в руки, но не мог скрыть отчаяния, излагая факты.



— Няня Джозефина была с Дженни наверху, в детской. Девочка бегала туда-сюда и больно ушибла палец на ноге. Пошла кровь, и Джозефина пошла в спальню — там в шкафу хранятся бинты и все такое. А когда она вернулась, Дженни исчезла. Сперва няня не придала этому значения, поскольку слышала тележку мороженщика за воротами, а Дженни обожает мороженое, — наверное, сбежала вниз, к кухарке, чтобы та нашла продавца. — Его смятение было так велико, что слова перемежались рыданиями. — Но девочки там не оказалось, а кухарка заявила, что вообще ее не видела. Мы искали повсюду, наверху и внизу…

— Но не нашли, — мрачно закончил за него Холмс.

1

— Именно! Пожалуйста, сэр, ради всего святого, если можете нам помочь, помогите! Найдите ее! Я знаю, хозяин отдаст этому дьяволу все, что тот пожелает, лишь бы вернуть назад Дженни целой и невредимой.

Поначалу всегда чувствуешь себя дилетантом. Это закон. По-другому и быть не может. Комплекс новичка мучает тебя и днем и ночью — и чем выше и благородней твои цели, тем сильней.

— Где сейчас мороженщик? — спросил Холмс.

— Перси? Здесь, с нами, помогает искать, — ответил садовник.

Бывает, что страх, глубоко загнанный внутрь, сводит тебя с ума. Тогда живешь только надеждой. Подобные мне люди — романтики. Мы не в состоянии жить без надежды на лучший исход. Вероятно, даже я один такой среди единомышленников. Я несу на себе часть общего груза, убеждая себя в том, что я тоже солдат.

— Он из местных?

Бывает, что я превращаюсь в одно сплошное отчаяние.

— Да. Я его знаю большую часть моей жизни. Вы же не думаете, будто он в состоянии что-то ей сделать? Да он и не мог, поскольку все время находился здесь.

Да, так точно. Я — человек.

— В таком случае нужна другая версия. — Холмс забрался обратно в двуколку. — Возможно, Ватсон знает, куда девочку отвезли в первый раз, и мы немедленно туда отправляемся. Сообщите об этом вашему хозяину и продолжайте поиски здесь. Если это дело рук человека, о котором мы думаем, то он не настолько глуп, чтобы вернуться на прежнее место. Но взглянуть необходимо.

Если не твердая убежденность моих товарищей, не знаю, что бы со мной случилось. Один в поле не воин, любит повторять Колючка, значит, только в железном кулаке живет сила.

Мы помчались во весь опор в Хэмпден, и я привез Холмса на улицу, параллельную той, где стоял дом. Однако тот оказался пуст. На тщательный осмотр не было времени, к тому же в нашем распоряжении имелся единственный фонарь с коляски.

Правда, все правда.

— Сегодня ее здесь не было, — с горечью сказал Холмс, хотя на самом деле мы не верили в возможность повторения ситуации. — Приедем сюда утром и все выясним.

Понемногу я справляюсь со своими недостатками. Сомнение — вещь, которая не должна быть присуща Белому человеку. Я изгоняю ее из себя, собираю волю в кулак. Хочешь быть здоровым — выздоровей!

Ничего не оставалось, как вернуться в поместье и оказать посильную помощь. Царила такая же суматоха, как прошлым вечером. Холмс опросил слуг. К одиннадцати часам вечера все выбились из сил и почти обезумели от страха за Дженни.

Поначалу всегда чувствуешь себя дилетантом.

Я нашел моего друга в огороде, где он в очередной раз обходил сараи и теплицы, высоко держа фонарь и разглядывая влажную землю в поисках следов.

В начале пути всем трудно, даже Колючке было, я это знаю. Он большой и сильный, у него в душе лежат полярные снега, он не знает, что такое «жалость»… но и Колючка временами становится мрачным, тень набегает на его лицо. Невозможно ему помочь — так же, как мне. Как любому человеку, поставившему себе цель бороться с тьмой.

Время нейтрально само по себе, оно только и умеет, что двигаться по кругу.

— Дело дрянь, Ватсон, — сказал он, узнав мою походку и даже не повернувшись. — И особенно подло использовать для достижения своей цели ребенка. Если это на самом деле Мориарти, он крайне низко пал. Но ему наверняка что-то нужно.

Время движется, таща за собой и людей и окружающий их предметы. И замыкается, чтобы снова начаться.

Холмс пристально посмотрел на меня, и свет фонаря обострил черты его лица. Мой друг едва сдерживал гнев. Я никогда не замечал за ним особой любви к детям, но причиненная отцу боль была очевидна всем. К тому же Холмс презирал трусов еще больше, чем дураков. Глупость — в большинстве случаев природный недостаток, трусость же — зло, происходящее от того, что кто-то ставит собственную безопасность выше безопасности других. Он считал, что подобный эгоизм лежит в основе множества иных грехов.

Теперь Колючка замер в неудобной позе. Я хочу сказать ему об этом, но боюсь, что мои слова собьют его с нужного настроя. Колючка уже давно готов. Приклад прирос к его правой щеке, немигающий левый глаз устремился в пространство через массивный оптический прицел. Я сижу в нескольких шагах от него и, потея, наблюдаю за происходящим. Колючка и его винтовка, ствол которой стоит на двуногой распорке, образуют композицию. Любой скульптор бы умер от инфаркта, увидев подобную дисгармонию. Колючке же было наплевать на уже затекшую спину, на боль в пояснице, грызущую нервы все сильнее, и на весь мир. Ему известно, что у него есть возможность сделать единственный выстрел.

— Да, Ватсон, ему что-то нужно. Мориарти ничего не делает лишь потому, что у него есть такая возможность. Говорите, ребенка вернули вчера ночью, а сегодня утром доставили письмо? Будет еще одно. Возможно, он решил мучить свою жертву, пока несчастный отец не лишится сил из-за постоянных метаний от надежды к отчаянию и обратно. Но рано или поздно преступник назовет цену. И можете быть уверены: чем дольше он ждет, тем выше ставка в игре.

Колючка мне кажется воплощением всей нашей борьбы. Дилетанты, взявшиеся рубить головы Гидре не дожидаясь прихода Геракла. Проблема в том, что Геракл не придет. Он давно мертв. А гидра мигом отращивает головы, снесенные нашими дубинами, и смеется нам в лицо этими самыми новыми головами. Есть от чего сойти с ума.

Я пытался сосредоточиться на его словах, но мне не терпелось снова взять фонарь и возобновить поиски Дженни. После утреннего разговора она стала для меня не просто потерявшимся ребенком, а человеком, к которому возникли нежные чувства. Должен признаться, мысль о том, что Мориарти использует ее в своих интригах, почти лишила меня способности здраво мыслить. Попади он сейчас ко мне в руки, я избил бы его до полусмерти — может, и прикончил бы.

Широкоплечий стрелок ждет, жду и я. С недавнего времени мы стали постоянными напарниками. У каждого своя роль. Мне сидеть за рулем, мне вести разведку, мне гримироваться, напяливая на себя отвратительные шмотки. В этих шмотках — стилизация под среднестатистического инженеришку — я сижу сейчас на чердаке и обливаюсь потом. Несмотря на то, что на мне только хлопчатобумажная бежевая рубашка. Ноги по всей длине тоже потеют под дурацкими брюками старомодного покроя. Сумка с ремнем через плечо, какие обычно носят замшелые интеллигенты, стоит между моих ног. В ней ничего нет, почти ничего, кроме завернутых в полиэтилен бутербродов с колбасой и бутылочки минералки.

Я прошагал многие мили, зовя девочку по имени, оступаясь в бороздах на поле, пробираясь через живые изгороди и пугая птиц и зверей в рощице. А в итоге вернулся в дом полностью разбитый и без слова надежды.

До недавнего времени в сумке я хранил недостающие составные части винтовки.

Мы все собрались на кухне — прислуга, Хант, Холмс и я. Было около полуночи. Повар заварил чай, а дворецкий принес лучший бренди, и тут вдруг распахнулась дверь. Мы как один повернулись в ее сторону и увидели Дженни, бледную, без одной туфли и с измазанной кровью ногой.

У меня на носу очки в толстой оправе, правда стекла там обычные. На голове потертая кожаная кепка.

— Папа… — начала она.

Колючка одет в спортивный костюм и старые кроссовки, откопанные им лично где-то в сэконд-хенде. Он похож на охранника рынка. На специальных ремнях, расположенных на ляжках, он унесет некоторые части оружия. Широкие штаны скроют все подозрительные выступы. Другие части заберу я — как и доставил их.

Хант бросился к девочке и схватил ее на руки. Он сжал малышку так крепко, что она вскрикнула от боли, а потом уткнулась лицом в его плечо и разрыдалась. Дженни была не одинока: все служанки плакали вместе с ней, и немало мужчин вдруг ощутили потребность шмыгнуть носом или на мгновение отвернуться, чтобы справиться с чувствами.

Но это в том случае, если на улице не разразится ад… я думаю, обязательно разразится…



Мы ждем, ожидание давно стало составной частью жизни каждого из нас. У меня чешется спина. Я не шевелюсь. Под потолком чердака вьются огромные злющие комары. Удивительно, что они еще не почувствовали исходящий от меня запах и не ринулись всей оравой, чтобы испить свеженькой крови. Но, видимо, скоро это случится.

Холмс встал еще до шести. Спустившись к завтраку около половины седьмого, я нашел его в холле. Он расхаживал туда-сюда.

— Я его вижу, — говорит Колючка.

— Наконец-то! — сказал он, критически взглянув на меня. — Идите и снова расспросите девочку. Узнайте все что можно. Особенно меня интересует, кто ее забрал и кто вернул обратно.

Ровный голос — хороший знак.

— Неужели вы думаете, что в этом замешан кто-нибудь из прислуги?

— Но мы выбрали неправильный угол. Головы все загораживают. Охранники высокие, — добавляет великан. — Неправильный угол. Ниже скул ничего не видно.

Подобная мысль внушала мне страх, я был обязан рассмотреть и эту возможность. Ведь похищение прошло как по маслу.

Я сижу и думаю, что другого шанса у нас долго не будет. Или вообще не будет.

— Не знаю, Ватсон. Что-то от меня ускользает, что-то за гранью обычного. Это наверняка Мориарти в самой своей зловещей ипостаси, но слишком уж просто все выглядит.

Хорошо обученный снайпер попадает в цель на расстоянии в два километра и более, был бы хороший ствол. За этот мы заплатили пять тысяч долларов. Продавец говорил, что аппарат отлично пристрелян, потому что участвовал в боевых действиях. Дальнобойная штучка. Хорошо. А плохо то, что хотя у Колючки и стальные нервы и верный глаз, практика оставляет желать лучшего.

— Просто? — бросил я. — Девочку похищают дважды, причем во второй раз оказываются тщетны наши меры предосторожности. Если Мориарти заставил кого-то из слуг предать своего хозяина, он — сам дьявол.

Колючка спал почти двое суток подряд. В последнее время он постился и мог позволить себе лишь немного молочных продуктов, чтобы не возбуждать нервную систему. За неделю отказался от сигарет и чая с кофе. Страдал всеми телесными муками. Пил минеральную воду. И все ради того, чтобы в нужную секунду его дыхание оставалось ровным, а палец не дрогнул на спусковом крючке.

Холмс покачал головой:

Попробуйте постоять на одном колене, как стоит Колючка. Теперь ему еще сильнее приходится напрягать спину, чтобы следить за перемещениями объекта. Я голосовал за вариант с крышей. Лечь, устроиться с удобствами и ждать хоть трое суток. Чердак — неудачно. Однако командование определило, что Колючка займет позицию под крышей, а не на ней.

— Если и так, то это лишь совпадение. У него явно какие-то собственные замыслы. Пока вы спали, я кое-что узнал насчет деловых интересов Ханта. Судя по всему, он главный акционер местной шахты и владелец больших участков в округе, но у него нет ни политических амбиций, ни явных врагов. До сих пор не могу понять, почему он заинтересовал Мориарти.

Кажется, у меня самого начало все болеть. Луч света заполз на правую щеку Колючки, и я увидел медленно ползущую вниз каплю пота. Мой напарник никак не реагировал на этот раздражитель. Случается так, что капля пота или, скажем, песчинка, попавшая в глаз, меняют ход истории. Мир лишается перспектив и рушится. Злодеи получают возможность не скрываясь обделывать свои делишки.

— Деньги! — резко сказал я. — Наверняка любому, у кого есть богатство, семья или близкие друзья, могут угрожать. В конечном счете кто-нибудь умный и безжалостный займется вымогательством.

Похоже, сейчас такой момент настал. Колючка находится в ситуации, когда он просто не имеет права утереть пот. Не каждому в жизни приходится с таким сталкиваться. Выйди на улицу и скажи первому попавшемуся прохожему, что он на пять минут лишается права чесать правую ягодицу. Наверное, он сойдет с ума. От желания ее почесать, хотя, вероятно, она не чесалась две недели и бедняга не вспоминал о ее существовании.

— Неуклюжая версия, Ватсон. Такого человека полиция будет преследовать до конца его дней. Да и деньги могут оказаться мечеными, и тогда останется лишь выбросить их. Нет, простое похищение ради выкупа — не для Мориарти. Оно не дает истинного удовлетворения.

Скоро все решиться. На моем лбу у волос сидит комар, первый, вроде дегустатора. Желаю ему умереть от белкового отравления. Если я позволю себе пошевелиться, Колючка промахнется.

— Надеюсь, вы правы, — не слишком убежденно сказал я. — Сумма, которую Хант готов заплатить, чтобы его ребенка не трогали, устроила бы большинство похитителей.

Вдруг он спрашивает:

Холмс бросил на меня убийственный взгляд, но, ощутив, должно быть, мой страх и злость, вместо того чтобы спорить, снова предложил расспросить Дженни.

— Ты веришь в мой выстрел?

Однако пришлось ждать до девяти, и то няня согласилась после долгих уговоров. Я нашел Дженни в детской — бледную, но очень спокойную для девочки, дважды пережившей страшное испытание. Очевидно, она была слишком мала, чтобы оценить угрожавшую ей опасность.

— Верю, — тихо говорю я.

— А я поверил только сейчас. Ты уж извини. — Он делает паузу и вдох. Когда воздух начнет выходить из легких, палец плавно надавит на курок. — У меня все как на ладони, представь.

— Привет, доктор Ватсон, — сказала она, явно обрадовавшись новой встрече. — Я еще не завтракала. А вы?

У меня дернулась щека. Я один сплошной ужас.

— Нет, — признался я. — Вот пришел узнать, как ты себя чувствуешь после вчерашнего приключения.

Каждый бы испытывал это чувство, если бы его поставили один на один с историей.

— Мне это не нравится, — ответила она. — Я больше туда не хочу.

Мое сердце сжалось при мысли о том, что нужно добиться от нее подробного рассказа. Как же это ужасно: полон дом народу, и никто не в силах ее защитить.

Многие люди в эту минуту ждут, нервно облизывая губы. Их пальцы должны придти в соприкосновение с кнопками различных устройств. Интернет напрягся в ожидании беспрецедентной хакерской атаки. Напряжение таится в хаотичной, на первый взгляд, структуре взрывчатки. В соединительных проводах. Она готова разнести и так порядком потрепанную жизнь миллионов к чертовой матери, не оставить на ней камня на камне. Я — романтик. Я хорошо себе представляю то, что должно вот-вот случиться.

— Мы делаем все возможное, чтобы это не повторилось, — сказал я. — Но мне нужна твоя помощь. Скажи, это был тот же человек? Профессор?

Она кивнула.

Жаркий солнечный день. Гигантским городом овладела сонливость. Обманчивое спокойствие, обеспеченное военным положением.

— И то же самое место?

Нет, я не считаю, что все закончится с удачным выстрелом Колючки. Наоборот, мы ступили на очень длинную дорогу, и придется идти, ломиться через все преграды.

— Нет, — покачала она головой. — Что-то вроде конюшни. Там много соломы и рыжая лошадь. Солома кололась, и было очень скучно.

Уже приобретенный тобой профессионализм не спасает от боязни перед будущим. Чтобы быть профи в своем новом мировоззрении, нужно разбиться в лепешку, чтобы по-новому чувствовать, нужно безжалостно расстрелять в себе труса. Мне и моим соратникам безумно тяжело. Это потому, что мы начали борьбу в сознательном возрасте, имея уже за плечами груз старых привычек и клише. Прошлое — как тавро, поставленное тебе на лоб. Если его срезать, останется шрам. Все мы с такими вот шрамами. Нам остается гордиться ими как символами перерождения. Это обереги, обладающие мистической силой.

— Как профессор забрал тебя из детской?

Когда же наконец Колючка выстрелит?

Девочка задумалась на несколько минут. Я терпеливо ждал.

Распроклятый комар попытался забраться мне в левую ноздрю. По-моему, ничего более раздражающего на свете не бывает.

— Не помню, — наконец сказала она.

Когда будет выстрел?

— Он нес тебя или ты шла сама? — попытался я расшевелить ее память.

Знаю, кто в конечном итоге является причиной моего здесь появления. Одна моя подруга попала в скверную историю, то есть, в гораздо более скверную, чем та, в которой находился я сам.

— Не помню… Я шла.

Света и ее собака. Из-за животных случается много разных неприятностей. Света и ее полная безалаберность. Она не подозревала о том, в каком мире живет, а когда повязка упала с ее глаз, бедняжка едва не тронулась умом. Я тоже чуть не пополнил собой армию сумасшедших. Но это в прошлом, от которого осталась любовь.

— Вниз по задней лестнице, где ходят слуги?

Сейчас легко с улыбкой вспоминать. Тогда моя жизнь скончалась в страшных судорогах и превратилась в гниющий труп.

Почему ее никто не видел? Почему Мориарти осмелился на подобную дерзость? Наверняка заплатил кому-то из слуг. Разумного ответа нет, это очевидно и без выкладок Холмса!

Колючка чего-то ждет.

— Не помню, — снова сказала она.

— Слушай, — говорит он и застает меня врасплох. — Я его потерял, я не вижу.

Может, спала? Или ей дали какое-то снадобье? Я взглянул на няню — не прочту ли в ее глазах что-то еще, кроме любви к девочке? Попытка выяснить, как ребенок вернулся назад, тоже оказалась безуспешной. Дженни заявила, что ничего не помнит, а Джозефина не позволила мне продолжить расспросы. Боится, что я нападу на след? Но в равной степени ее может заботить спокойствие подопечной. Будь я на ее месте, тоже бы запретил.

Я снова спустился вниз, ожидая, что Холмса разочарует итог моих усилий, и предвидя заслуженную критику. Он же встретил меня, размахивая письмом, которое, судя по всему, только что принесли.

2

— Вот причина, Ватсон! — сказал он. — Очень похоже на Мориарти! Вы были правы в своих умозаключениях.

Вы, наверное, представляете себе Белую женщину. Стандартно, скажете вы… — и в то же время трудно описать, из каких частей она состоит. На самом деле все очень просто. Белую женщину окутывает мистический ореол, из нее струится внутренний свет. Его улавливает каждый человек, даже тот, кто принадлежит к чуждой расе. Особенно он. Таких чужаков привлекает в Белой женщине все. В своем беспросветном полубессознательном существовании инородец тянется к солнечному сиянию. Винить черного человека в его стремлении нельзя, глупо, а вот дистанцироваться от его выпадов необходимо. Белая женщина — настоящая — символ нордической наследственности, прочтите это у любого расово мыслящего философа.

И он протянул мне листок.

В мире, где любая вещь идет на продажу, истинным валькириям удалось сохранить собственную идентичность.


Мой дорогой Хант!
Вижу, вы позвали Шерлока Холмса. Как же предсказуем Ватсон! Но это ничего вам не даст. Я по-прежнему могу забрать ребенка в любой момент, когда пожелаю, и вы никак не сможете этому помешать.
Однако, если решите продать 90 % ваших акций шахты «Мортон» по текущей рыночной цене — полагаю, примерно 1 фунт 3 шиллинга и 6 пенсов, — я более не стану вас беспокоить.
Мориарти


Я взглянул на Холмса.

Эта не совсем оригинальная мысль пришла мне в голову, когда я увидел Свету в первый раз. Еще я думал о тех бесчисленных продавшихся евреям и неграм блондинках, ставших звездами порнографии и любимицами восточных гаремов. Там наши женщины реципиенты для спермы генетических воров. Возможно, Света стала бы такой же, но ее жизненная дорожка шла в ином направлении. При первой встрече я чуть не выдал своих мыслей. Стоило труда сдержаться.

— Зачем, во имя всего святого, ему нужно, чтобы Хант продал акции? — спросил я. — Какой толк с этого «Мортона»?

Мой недостаток заключается в том, что я моментально влюбляюсь в любую высокую блондинку, особенно если она русская. Можно смотреть телевизор и видеть белых женщин, живущих на других континентах. И влюбляться в них. Но те, кто ближе, — ближе и обладают непреодолимой тягой.

— Начнется паника, и рухнет стоимость шахты, — ответил Холмс. — Вероятно, и другие шахты в округе подешевеют — а ну как Хант знает о своей нечто такое, что может оказаться опасным для остальных. Причем любое возражение с его стороны лишь подхлестнет слухи.

— Да-да, конечно… А потом Мориарти или тот, на кого он работает, скупит все за бесценок.

Однажды мой начальник, обладатель весьма туманной наследственности, обозвал меня за это мудаком.

— Именно! — подхватил Холмс. — И мало того, еще сможет претендовать на лавры героя, сохранившего для горняков источники заработка. Это Мориарти собственной персоной, Ватсон. Его рука! — В глазах моего друга пылал огонь, и, должен признаться, меня это слегка разозлило: охотничий азарт ни в коей мере не сравним с опасностью, грозящей Ханту и прежде всего Дженни. — А теперь, — продолжал он, — что вы узнали от девочки? Как ее похитили?

О нем речь пойдет позднее. Скажу только, что тогда драки не последовало. Тогда. В те «незабвенные» времена я еще считал себя интеллигентом, уж простите. Помню, что стоял у его стола и улыбался мне, а начальник дышал на меня пивным перегаром и шевелил губами: «Мудак, мудак, мудак, мудак…»

— Почти ничего, — ответил я. — Боюсь, ее одурманили.

В моей голове был вопрос: «Разве жениться на овце и трахать ее более человечно, чем на женщине?»

Я повторил то немногое, что она сумела мне рассказать, включая скудное описание конюшни.

Вопрос не приобрел звуковых очертаний.

— Днем одолжим двуколку и снова поедем в Хэмпден, — сказал Холмс. — Осмотрим тот дом, возможно, сумеем что-нибудь выяснить, а затем поищем конюшню. Хотя я не сомневаюсь, что Мориарти там давно нет. Но сперва нужно поговорить с Хантом и убедить его ничего не делать с акциями.

Его слова повергли меня в смятение.

Свету я повстречал спустя два дня. Говорят, у блондинок ветер в голове. С ней так и было. Света идет по улице, одетая, вернее, раздетая по июньской жаре: обтягивающие шорты, черные, босоножки, пестрая рубашка без рукавов. Длинные белые волосы, темные стеклянные очки. Я шел ей навстречу, теряя почву под ногами. Моя реакция была глубинная, инстинктивная. Кокетства в ее походке не было ни на грош, просто само естество играло первую скрипку. Тогда я еще не знал, что Света моя соседка по дому.

— Вы не можете просить его об этом! Очевидно же, что мы не в состоянии защитить Дженни. Два дня подряд ее выкрадывают из дома и возвращают обратно, а мы ни разу не видели, ни как исчезала девочка, ни как возвращалась. И не можем помешать случиться этому еще раз.

Конечно, она сразу привлекает к себе внимание. Нет ничего более обычного на улицах белых городов: южане, зацепившиеся взглядом за блондинку, начинают раздумывать, как бы «пометить» ее согласно своему пониманию. Их реакция тоже инстинктивна. Дворовый кобель всегда считает каждую суку личной собственностью.

— Рано отчаиваться, — мрачно ответил Холмс. — Полагаю, у нас есть несколько часов. — Он достал из кармана часы и посмотрел на циферблат. — Сейчас всего шесть минут одиннадцатого. Подождем до двух. Ханту хватит времени, чтобы связаться со своим брокером до конца рабочего дня, и Мориарти получит подтверждение — при худшем раскладе.

Например, богатенький армянин высовывается из машины и на ломаном русском делает Свете «комплименты». Считается, что каждая Белая женщина клюет на деньги, коньяк, дорогой «мерс» и прочую дрянь. Дальше следуют совместные посещения саун, номера в отелях, рестораны, аквапарки, поездки за рубеж, на дорогущие пляжи, где все наводнено смешанными парами со всего мира.

— И чем, по-вашему, все это может закончиться? — спросил я, пытаясь увидеть хотя бы проблеск надежды.

Южные курорты — убийцы белой расы. Там заключаются позорные для белого человека пакты по совместному использованию генофонда.

Как же унизительна мысль, что придется подчиниться требованиям злодея, и не кого-нибудь, а самого Мориарти. Но мы были слишком уязвимы, ведь речь шла о жизни ребенка. Я знал, что Хант пожертвует всем ради спасения Дженни, и сказал об этом Холмсу.

Продукты этого использования наводняют мир, изначально не понимая, в чем их предназначение.

— Всем, кроме собственной чести, — быстро ответил Холмс. — Его душа будет разрываться на части, но он не обречет на нужду тысячи рабочих, которым нужно кормить своих детей. Время дорого, мы не можем стоять здесь и спорить. Позаботьтесь о двуколке. Я выйду к вам, как только переговорю с Хантом.

— Какой смысл ехать в Хэмпден или на конюшню, если Мориарти там давно нет? — угрюмо спросил я.

Армянин действительно появился. Подрулив к обочине, покатил медленно. Света шла и не обращала на него внимания. Я разозлился, встал поодаль, наблюдая. Что делать в случае обострения ситуации, я себе никак не представлял. Из всех белых мужчин, находящихся с блондинкой на одном тротуаре, заметил хоть что-то один я.