Они велись в двух экземплярах, один оставался в церкви, второй отсылался в архив. Оба, конечно, были рукописными. В 1918 году подобной работой стали заниматься в органах ЗАГСа.

– И вы нашли по ним данные о рождении всех детей, которых воспитала Аполлинария Антоновна? – спросила я.

– Да! Я кое-что знал сам, порылся в бумагах, оставшихся от предков. Мещеряков мне сообщил то, что знал. Было с чего начинать поиски. Это так увлекательно! А если бы я еще знал про дневники Аполлинарии Антоновны…

– Вам не пришлось бы делать лишнюю работу.

– Я нисколько не жалею о том, что ее проделал, Даша. Мне было интересно. Это мое… Наверное, следует сказать «хобби»? Пойми, Дашенька, в моей жизни была только работа. Я не занимался воспитанием детей. Театры и кино меня никогда не интересовали. Я не люблю и не понимаю музыку. Я занимаюсь спортом для здоровья. Я никогда не ходил ни в какие секции, не состоял ни в каких клубах. Но я понимаю, что нужно двигаться и закаливаться, если хочешь пожить подольше. Я по своей природе историк. Или мне природой были даны определенные склонности, я родился с необходимыми для историка чертами характера. Я легко приобрел навыки работы с архивными материалами, я могу быстро разобраться с любым каталогом, любой библиотечной системой. Я знаю, где что нужно искать. Я умею очень быстро читать и «улавливать» нужную мне информацию. Вот ты умеешь переходить по ссылкам в интернете, а в архиве ты вполне можешь потеряться.

Я рассмеялась. Вскоре после того, как я стала «ногами» профессора Синеглазова, я уже не могла потеряться ни в одном архиве.

– Занимаясь воспитанниками Аполлинарии Антоновны, мне пришлось прошерстить только православные метрические книги, но ведь были и другие. Католические, лютеранские, мусульманские, иудейские, баптистские. А кроме них полицейские чиновники вели еще старообрядческие и сектантские метрические книги. Но это основные документальные источники для изучения истории какого-то рода, составления родословной. Других нет почти никогда. Хотя есть семьи, знающие, чем занимались их предки и три века назад, и раньше. Мне доводилось такие встречать.

Симеон Данилович за свою жизнь прочитал массу книг на разных языках на интересовавшие его темы. Он всегда занимался тем, чем хотел заниматься. Наверное, это счастье. И в восемьдесят лет профессор Синеглазов мог сказать: если бы можно было прожить жизнь заново, он сделал бы все точно так же. Может, изменил бы какие-то мелочи, не допустил мелких ошибок. Но главная линия его жизни была бы такой же. Он выбрал бы ту же специальность. Он занимался бы той же самой работой. И он рад, что родился в то время, в которое родился – до появления интернета.

– Но время-то для страны и для людей было не самое лучшее, – заметила я.

– Дашенька, а когда оно у нас было лучшее? Когда в России не было проблем? Когда у нас все люди жили хорошо?

Мне было нечего на это ответить. Пока я росла в деревне, наслушалась рассказов бабы Тани и наших соседок. Я ведь тоже по натуре историк и, может, архивариус. Меня очень интересовали рассказы о жизни людей в прошлом.

Я спросила у Симеона Даниловича, какое время он считает лучшим для нашей страны. И он ответил, не задумываясь: шестидесятые годы прошлого века.

– Люди были на подъеме. Уже как-то отстроились после войны. Пришли в себя. Жизнь каждый год улучшалась. А потом первый полет в космос. И первый человек в космосе – наш! Что тогда делалось на Дворцовой…

Симеон Данилович помолчал, явно предаваясь воспоминаниям.

Я поняла, что он рассказывает мне все это не просто так. Хотя мне было невероятно интересно слушать его воспоминания! Но он еще говорил, что мне нужно чего-то остерегаться. А потом сразу заговорил про КГБ и сложности, связанные с выездом советских людей за границу.

– Один из моих кураторов во Франции узнал про мои встречи с Мещеряковым – потомком лесопромышленника, который отдал своего первого внука на воспитание Аполлинарии Антоновне. Да я их и не скрывал. Опасно было скрыть. Можно было кое о чем умолчать, но я должен был отчитываться обо всех «контактах». Я и умолчал. Кое о чем. Но ведь за мной присматривали и когда я жил в Ленинграде, а не только во время зарубежных командировок. Мой интерес к истории отдельных семей следовало обосновать. В КГБ же могли проверить мои запросы в архивах.

– Как сейчас спецслужбы не только могут найти человека по его мобильному телефону? По месту совершения звонков, месту выхода в интернет? Вроде даже и по выключенному телефону можно найти?

– Ну, в те времена, к сожалению или к счастью, мое физическое местонахождение определить было не так-то просто. Телефоны были только стационарные – домашние и рабочие, а на улицах стояли автоматы. Никаких камер по всему городу развешано не было. У нас их сейчас вроде бы сорок тысяч? Или сорок пять? Но ведь все равно есть «мертвые зоны», которыми пользуются мошенники и прочие нехорошие люди. Но книги, которые я заказывал, проверить было можно. Я не хотел рисковать. И с какой стати? Я написал в отчете, что Мещеряков хочет найти родственников в России, и даже попросил помощи у куратора. Там же ребенок был рожден дочерью лесопромышленника от революционера, отправленного на каторгу. Можно сказать, героя. Не знаю, на каком уровне решался вопрос, но я получил добро. Вероятно, думали, что потом можно будет как-то зацепить Мещеряковых во Франции. Мы вам небольшую услугу, а вы нам ответную. Этих деталей я не знаю.

– И вы нашли этого ребенка?

Из дневника Аполлинарии Антоновны я знала, что ко времени революции 1917 года сын дочери лесопромышленника и молодого революционера был уже взрослым парнем. Революционер вернулся с каторги, забрал сына, и тот тоже проникся идеями марксизма.

– Да. Он погиб во время Гражданской войны, не оставив потомков.

Я вопросительно посмотрела на Симеона Даниловича. Получалось, что умер ребенок молодой жены, выданной за нелюбимого мужчину лет на двадцать старше ее (а‐ля картина «Неравный брак»), рожденный ею от любовника Васильева. Умер ребенок дочери лесопромышленника от революционера, пусть и взрослым. А остальные?

Я являюсь единственной продолжательницей рода Салтыковых (тогда у меня еще не родился Мишенька) – происхожу от парня, рожденного веселой вдовушкой от конюха (или не конюха). Симеон Данилович является последним в роду русских Синеглазовых, происходит от незаконнорожденной дочери банкира и балерины. Во Франции живут другие Мещеряковы (семья лесопромышленника) и другие Синеглазовы. Но они не имеют отношения к детям, воспитанным Аполлинарией Антоновной.

Разуваевы, потомки Петеньки и Анны, должны быть в Англии. В России могли остаться потомки итальянской певицы Каролины и князя Воротынского, которому не дали на ней жениться; кухарки и профессорского сына Смоленского; молодой революционерки, отправившейся за любимым в ссылку.

– Я стал искать родственников и других детей, воспитанных Аполлинарией Антоновной, и понял, что три нити ведут в Карелию, где родилась ты, Даша. Только когда я начинал поиски, тебя еще не было на свете.

– И вам стали мешать?

– Нет, но я выяснил, что у меня есть конкурент.

Глава 10

– Кто-то еще искал потомков детей, воспитанных Аполлинарей Антоновной? Но зачем?!

Симеон Данилович не стал прямо отвечать на мой вопрос. Он продолжил свой рассказ. Потом, регулярно общаясь с ним, я поняла, что он признает только неторопливые беседы. Он должен рассказать все, что собирался, и только потом ему можно будет задавать вопросы. Он должен говорить в своем темпе. Именно так он читал свои лекции. Он не вел дискуссий со студентами в аудитории, как, впрочем, и со взрослыми слушателями, которые приходили не «по программе», а потому, что им просто было интересно. Симеон Данилович всегда говорил без всяких бумажек, никакое посещение не отмечал, в аудитории стояла мертвая тишина. Все слушали, затаив дыхание. Это было интересно и увлекательно. И хотя официально предмет у нас в институте назывался «экономическая история», Симеон Данилович говорил, что читает лекции по «финансовой истории».

– Как ты понимаешь, Дашенька, я давно знаю всех дам, работающих в библиотеках и архивах, в которых я бываю.

Я кивнула. Я предполагала, что «дамы» начали борьбу за Симеона Даниловича после того, как у него умерла жена, но ни одна не могла растопить его сердце.

– Я всегда привозил им маленькие подарки, поздравлял с Восьмым марта, спрашивал про детей и внуков. Вежливость и внимание к человеку – это то, что очень легко дается, но очень дорого ценится. Запомни это.

Я запомнила не только это, но и многие другие советы, которые мне дал Симеон Данилович.

– И эти дамы мне сообщили, что в архивах вдруг стал появляться еще один человек с дипломом историка, который интересовался тем же самым, чем интересовался я. Я имею в виду не финансовые темы, а детей, воспитанных Аполлинарией Антоновной, и их потомков.

– Вы выяснили, кто это?

– Конечно, выяснил. Он оказался потомком дочери революционерки, отправившейся за любимым в ссылку. Последней воспитанницы, попавшей к Аполлинарии Антоновне Пастуховой.

Из дневника Аполлинарии Антоновны я знала, что девушка лет в двадцать уехала из Карелии уже в Ленинград искать биологических родителей. Они же должны были делать революцию и строить новое государство. В дневниках не было информации о том, что дальше случилось с этой девушкой. Аполлинария Антоновна умерла. И в конце жизни с ней оставались только мои предки. То есть получалось, что именно я по праву являюсь наследницей дневников. Или нет?

– Значит, он тоже заинтересовался историей своей семьи?

– По приказу одного человека из КГБ.

– А откуда этот человек узнал…

– Ты забыла? Я не мог не написать в отчете про интерес Мещерякова к своим предкам. И даже получил помощь с доступом к соответствующим архивным материалам. И тот человек, историк по специальности, тоже получил. Но, так сказать, частным образом. От моего последнего куратора во Франции, вернее, его брата, который тоже был из Комитета Глубокого Бурения, но за рубеж в советские времена не выезжал.

Именно этот брат в свое время вытащил историка из психушки. Известно, что в советские времена в психиатрические лечебницы отправляли диссидентов, и они боялись психушки гораздо больше, чем тюрьмы. В СССР психиатрия использовалась в политических целях и считается одним из основных видов политических репрессий того периода. Сейчас уже никто не скажет, действительно ли люди, отправленные в «желтые дома», страдали психическими расстройствами, а если и страдали, то в какой степени.

Но историк, которого звали Владимир Ильич Артамонов, явно был с небольшим приветом. Официально поставленный диагноз – вялотекущая шизофрения.

– Он потомок или не потомок той революционерки? – спросила я. Я помнила, что последняя девочка, оказавшаяся у Аполлинарии Антоновны, носила фамилию Артамонова.

– Да, потомок. Кстати, его уже нет в живых. И моих французских кураторов тоже нет в живых. Они, конечно, были русскими, я неправильно выразился. Я имел в виду комитетчиков, которые со мной «работали» во Франции. К ним ко всем я относился с большим уважением. Но жив брат моего последнего куратора. И живы его сын и внук. И у историка два сына. Один получился нормальный, преподает в университете, а второй пошел по пути папаши. Тоже считает себя потомком Крупской и Дзержинского. Или, возможно, притворяется. Я, признаться, так и не понял.

Симеон Данилович пояснил, что историк Артамонов был отправлен на лечение в психиатрическую больницу после того, как захотел поменять фамилию на Дзержинский.

– А разве нельзя? – спросила я. – Если я, например, захочу поменять на Дзержинскую, или Крупскую, или Ленину?

– Сейчас, конечно, все можно. Хотя, думаю, что тебе, Дашенька, посоветуют не брать известную фамилию на букву «П». Хотя запретить не могут.

– А в советские времена просто так нельзя было сменить фамилию?

– Ну, если Иванова на Петрова, то можно. Но все равно требовались обоснования. Например, на кафедре, где работала моя жена, был мужчина по фамилии Кретинчиков. Он женился на женщине с фамилией Петрова и взял фамилию жены. Его заставили писать объяснительную. Ну, он и написал, что только кретины не понимают, почему он это сделал. Его, конечно, официально поругали, но дело быстро затухло. Но когда Владимир Ильич Артамонов решил стать Дзержинским и Феликсовичем, из ЗАГСа стукнули куда следует. С Артамоновым встретился человек из органов для проведения профилактической беседы. И Артамонов ему заявил, что является потомком Крупской и Дзержинского.

Надежда Константиновна Крупская на самом деле использовала партийный псевдоним Артамонова, но не только его. Она использовала и фамилию Ленина, и Саблина, и Онегина, и несколько других. Никакой связи с Дзержинским у нее не было, но в советские времена ходила масса анекдотов про Ленина, Крупскую и Дзержинского, про любовный треугольник и не только.

И на основании этих анекдотов у целого поколения (и не одного!) советских людей могло сложиться мнение о любовной связи Крупской и Дзержинского. Хотя документального подтверждения ее нет. Крупская любила Ленина.

Историк Артамонов, которого, как и Ленина, звали Владимир Ильич (постарались родители), утверждал, что они в семье использовали имена Илья и Владимир для конспирации – чтобы никто не догадался про Дзержинского. Поэтому молодая революционерка (его бабушка) и была вынуждена отдать ребенка на воспитание.

– Но там же девочка родилась! – воскликнула я.

– И это еще одно доказательство того, что у Владимира Ильича Артамонова что-то помутилось в голове.

Сын Владимира Ильича, Илья Владимирович, подавшийся в политику, стал утверждать другое. Он назывался потомком Ленина и Крупской. Якобы Надежда Константиновна была вынуждена оставить дочь, чтобы не тащить ее в Сибирь, куда она отправлялась за любимым. И чтобы дочь никак не пострадала!

На самом деле она отправилась в Сибирь не добровольно, как жены декабристов и та революционерка, которая оставила дочь Аполлинарии Антоновне. После ареста и семи месяцев заключения Крупская сама получила три года ссылки. И ее должны были отправить в Уфимскую губернию (принудительно и за государственный счет), но она подала прошение об отправке в Шушенское, заявив, что собирается замуж за Владимира Ульянова. Прошение было удовлетворено, они вместе оказались в Шушенском и там поженились. Брак, кстати, был церковным. В селе Шушенском других вариантов не предлагалось. А в то время, когда молодая революционерка Артамонова родила дочь и оставила ее Аполлинарии Антоновне, Крупская находилась в эмиграции!

– Так что Владимир Ильич Артамонов все это нафантазировал, а его сын использовал для того, чтобы занять должность в Коммунистической партии.

– И ему поверили?

Симеон Данилович рассмеялся.

– Думаю, что не верил никто, но ведь в рекламе часто используется не соответствующая действительности информация. Ты не могла не слышать про нашего современного Артамонова, даже двух. Уже сына и внука Владимира Ильича. И, как я говорил, есть еще один сын, но тот никогда в политику не лез, интервью не давал, перед телекамерами не появлялся. Можно считать, что его просто нет. Он в этих делах не участвует.

Я рассмеялась. Оба давно «тусовались» в политике, правда, отдать им должное, Коммунистической партии не изменяли никогда. Илья Владимирович уже не первый срок заседает в нашем Законодательном собрании, а его сын, Владимир Ильич, как и дедушка, работает в партийном аппарате и вроде успел посидеть на нескольких чиновничьих должностях.

Но Симеон Данилович рассказывал мне про своего ровесника. Он интересовал нас гораздо больше.

После профилактических бесед Владимир Ильич Артамонов оказался в психиатрической больнице. Про этот случай каким-то образом проведал брат французского куратора Симеона Даниловича, который явно знал и про профессора Синеглазова, и про Синеглазовых во Франции, и про потомков лесопромышленника Мещерякова, которые тоже оказались за рубежом. Вероятно, братья-комитетчики обсуждали это дело – то ли вдвоем, то ли на семейных мероприятиях.

Этот самый комитетчик (не французский куратор, а его брат, работавший только в России), фамилия которого, кстати, была Васильев, помог Владимиру Ильичу Артамонову покинуть лечебное учреждение, вернуться к работе, но при этом потребовал трудиться и на него, причем по его основной специальности.

И Артамонов начинает заниматься тем, чем занимался Симеон Данилович, – искать потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны. Можно сказать, в некотором роде своих родственников.

– А зачем это комитетчику? Я понимаю, что вам было просто интересно. Мещеряков во Франции хотел узнать про оставшихся в России родственников. Артамонов мог хотеть узнать и про своих родственников, и про родственников других воспитанников. Мне понятен этот интерес. Мне самой хочется знать, как у кого сложилась жизнь, потому что это мои предки. Потому что я лично имею к ним отношение. Желание знать историю своей семьи – это нормальное желание. Нужно знать свои корни. Но что это давало комитетчику?!

– Думаю, что самый старый Васильев хотел просто получить информацию. Информация – это товар, средство давления. А его сын и внук уже думали и думают о деньгах.

Я вопросительно посмотрела на своего учителя.

– Хотят получить наследство, – улыбнулся Симеон Данилович.

– От кого?!

– Предполагаю, что от кого угодно.

– Но каким образом?!

– Если очень хорошо подумать, то можно найти способ.

Я моргнула. Я не понимала. Я не претендовала ни на какое наследство. Насколько я понимала, веселая вдова Салтыкова была вполне обеспеченной женщиной. Я понятия не имела, куда делось все ее имущество (предполагала, что было национализировано), и ни на что не претендовала. Я даже не смогла найти дом, в котором она жила. Хотя дом, в котором жила Аполлинария Антоновна с мужем и братом, нашла. Это до сих пор жилой дом, но, конечно, никаких следов Аполлинарии Антоновны и ее воспитанников там не осталось. Там был сделан капитальный ремонт, еще в советские времена, в новые времена несколько квартир купили богатые люди, которые тоже делали ремонт, но остались и коммуналки.

После переезда в Петербург меня поразило, что в этом городе нет трущоб, нет кварталов для бедных, а рядом с квартирами обеспеченных граждан так и остаются коммуналки, чаще – на последнем и первом этажах, если первый не занят магазином или офисом. В престижных районах, например на Васильевском острове, продолжают жить и малообеспеченные люди. Нет районов, в которые лишний раз боится заехать полиция. Симеон Данилович объяснил мне, что трущоб в современном Петербурге нет благодаря советской политике. Когда люди в советские времена бесплатно получали квартиры от предприятий, представителей разных социальных категорий селили рядом – инженеров и рабочих, и руководство предприятия получало квартиры в том же квартале или даже доме. Поэтому чисто рабочих кварталов в Ленинграде не было, и их нет в Петербурге. Странно, что худшим местом в Ленинграде считался Крестовский остров – там было больше всего общежитий. Сейчас – элитная недвижимость.

Я не хотела бы жить в доме, где жила Аполлинария Антоновна, и вообще не хотела бы жить в центре Петербурга. Я сразу же решила покупать современную квартиру с удобной планировкой, большой кухней, новыми трубами и видом на парк.

Симеон Данилович сказал, что в доме, где жили наши предки, не был никогда. Какой смысл? Там же все изменилось и найти ничего нельзя. Обыск дома сверху донизу, даже если бы мы и получили на него разрешение, нам ничего не даст. После стольких лет? После капитального ремонта?

Я могу хоть как-то доказать родство с «дореволюционными» Салтыковыми – у меня есть дневники Аполлинарии Антоновны. И я на самом деле вхожу в число потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны – мальчика, рожденного веселой вдовушкой от конюха. И Симеон Данилович является родственником французских Синеглазовых и потомком российского банкира Синеглазова и его любовницы-балерины, у которой, насколько я понимала, потомков по прямой линии не осталось. Артамоновы – потомки дочери революционерки, отправившейся в ссылку за любимым мужчиной и, вероятно, сгинувшей где-то в Сибири или по пути туда.

Или не сгинувшей?

Симеон Данилович напомнил, что юная девушка, выданная замуж за старика, как на картине «Неравный брак», имела возлюбленного по фамилии Васильев.

– Так у нас в России Васильевых не меньше, чем Ивановых! Это вы Синеглазов, у вас довольно редкая фамилия. А и Салтыковых, и Васильевых… И ведь тот ребенок умер!

– Это мы с тобой знаем. И теперь знаем точно. А когда сын и внук старого комитетчика стали разрабатывать легенду, я, например, не знал. Я просто не нашел следов. Твои нашел, то есть твоей ветви, за твоей судьбой следил. Подозреваю, что не только я.

– И Васильевы?!

– И Васильевы, – кивнул Симеон Данилович.

– Мне может угрожать от них опасность?

– Не знаю. Но всегда считал и считаю, что лучше перебдеть, чем недобдеть. Сын и внук – частные детективы. У них свое агентство, и успешное. Сын успел поработать в КГБ и ФСБ, пенсию получил и открыл агентство, явно используя старые связи.

– Я думала, что такие агентства чаще открывают бывшие сотрудники милиции-полиции.

– Разные люди открывают, и разные люди там работают. И работают тоже по-разному. Эти специализируются на международных делах. Семейные традиции! Внучок с прекрасным английским. Там трудятся бывшие сотрудники Интерпола. У них своя специфика и своя ниша.

Я не понимала, к чему клонит Симеон Данилович.

Он сказал, что про повышенный интерес семейки Васильевых к воспитанникам Аполлинарии Антоновны впервые услышал от историка Артамонова – старшего Артамонова, которого давно нет в живых.

Потом, в новые времена, Васильевы выходили на самого Симеона Даниловича.

– Что им было нужно?

– Информация, – как само собой разумеющееся произнес он. – Но я ответил, что собранную информацию предоставляю заказчику, а не посторонним людям. Они-то должны это понимать. Они, кстати, сразу назвались частными детективами, сказали, что после развала Советского Союза в их организации произошли большие изменения (будто я об этом не знал), они были вынуждены уйти, как и многие старые сотрудники, теперь работают по частным заказам. В общем, от меня они ничего не получили.

– Деньги предлагали?

– Предлагали. Но я ответил, что мне до конца жизни хватит, потребности у меня скромные, детей и внуков нет, оставлять некому. И испугать меня нельзя. Я свое уже отбоялся. Они ушли ни с чем. Надеюсь, поняли, что давить на меня бессмысленно.

Но Васильевы отправились во Францию!

– И что они делали там? Вышли на Синеглазовых? На Мещеряковых?

– И тех, и других, о чем мне сразу же сообщили. Тогда я и узнал, что они решили представляться потомками Васильева и девушки, выданной замуж за старика. То есть потомками рожденного этой молодой женщиной ребенка, которого отдали на воспитание Аполлинарии Антоновне. Мне это сами Васильевы даже не думали впарить.

– Что им это даст?!

Симеон Данилович развел руками.

А потом я познакомилась с Иваном Разуваевым. То есть он познакомился со мной.

Глава 11

Фамилия Разуваев, конечно, не так часто встречается, как Васильев. Я даже поискала Разуваевых в интернете! Но я очень хорошо помнила эту фамилию, неоднократно встречавшуюся в дневниках Аполлинарии Антоновны.

Граф Разуваев, отец Петеньки, рожденного смолянкой Анной, был убит. Анна с Аполлинарией Антоновной заменили мертворожденную девочку на здорового и живого Петеньку. Аполлинария Антоновна хотела ребенка, Анна пыталась спасти ему жизнь. Уже взрослым парнем Петенька со своей биологической матерью еще до революции 1917 года уехал в Англию, чтобы получить наследство, оставленное отцом. Вскоре их связь с Аполлинарией Антоновной прервалась, и она до самой смерти так и не узнала, как сложилась жизнь ее подруги Анны и мальчика, которого она растила как собственного сына и которого ее муж считал своим.

У графа Разуваева с законной женой были только дочери. Вероятно, они сменили фамилии. Но имелся брат, унаследовавший титул. Так считала Аполлинария Антоновна – я знала это из ее дневников.

Еще до знакомства с Иваном я спрашивала у Симеона Даниловича, как сложилась жизнь Разуваевых – и в Англии, и в России. Он же искал их.

По словам Симеона Даниловича, Разуваевы в Англии оказались в конном бизнесе – он так выразился. Я знала про культ лошади в этой стране. Разуваевы становились наездниками, тренерами, занимались разведением лошадей. Жокеи Разуваевы выигрывали самые престижные призы в конном спорте. Эта фамилия очень хорошо известна в Англии и связывается исключительно с лошадьми.

– А в России?

– У графа Разуваева в России, конечно, была своя конюшня – как же без этого? Тогда же на лошадях ездили. Но специально выведением пород, как, например, граф Орлов, он не занимался. И никто из членов семьи, живших в России, не занимался. Просто Петенька Разуваев, сын смолянки Анны и графа, женился на девушке из «конной» семьи. Зятя взяли в дело, а потом уже и все потомки каким-то образом оказались связаны с лошадьми. Правда, последние Разуваевы уже работали на арабских шейхов, которые приобретают в Великобритании не только футбольные клубы, но и конюшни, и элитных жеребцов, и кобыл. Арабы влезли и в этот бизнес. Разуваевы свой бизнес продали и стали наемными служащими. Возможно, на нынешнем этапе это выгоднее – содержание конюшни, тренировка лошадей обходятся весьма дорого. А так работают и получают заработную плату, не думая, как свести концы с концами. Хотя арабские шейхи тоже не думают. У них достаточно средств, чтобы вкладывать в свои развлечения.

– А наши олигархи в конный спорт в Англии вкладываются? Или только в футбол?

– Я точно знаю, что один казахский миллиардер из списка «Форбс» купил конезавод с тридцать пятью элитными конематками в Восточном Суссексе, а потом еще один во Франции вместе с его основными производителями – титулованными скакунами. Территория – около двухсот гектаров. Про других сказать не могу. Просто не знаю. Меня это никогда не интересовало.

Тогда я спросила про оставшихся в России Разуваевых. Хотя они не имели отношения к воспитанникам Аполлинарии Антоновны.

И Симеон Данилович рассказал мне про одного из последних отпрысков этой семьи, с которым был знаком лично.

Иван Разуваев был его студентом, и студентом блестящим.

– Более талантливого финансиста я не встречал, Даша.

– Он сделал головокружительную карьеру? – спросила я.

Мы тогда еще не были знакомы с Иваном, и я впервые услышала про него от Симеона Даниловича.

– Нет, он тихушник. Никогда не лез в первые ряды, под свет софитов, вообще никогда не хвастался, не выпячивал, не подчеркивал свои достижения, умения и таланты.

– Говорят же, что деньги любят тишину, – рассмеялась я.

– Правильно говорят. Наверное, финансист и должен быть таким. Я тоже никогда никуда не лез. Хотя времена были другие. А Иван поднялся на ноги как раз в те годы, когда стало модно бравировать своим богатством, швыряться деньгами, появляться на светских мероприятиях с длинноногими моделями. Но он этого не делал никогда.

– А чем он занимается? У него банк? Финансовая группа?

– У него агрохолдинг. Он уже давно занимается продуктами питания, но успел побывать чиновником. Не знаю зачем. Для заведения нужных связей? Предполагаю, что еще у него есть акции разных компаний, но в качестве вложения денег.

Судя по тому, как об этом Иване говорил Симеон Данилович, я поняла, что что-то здесь не так…

Я вопросительно смотрела на профессора Синеглазова.

– Я выгнал этого Ивана из своего дома. Вот из этой самой квартиры, в которую он был вхож. Я хотел обучить его всему, что я знаю, и уже начал обучать. Но потом отказался это делать. При встрече я не подам ему руки.

Тогда Симеон Данилович сказал мне только, что устроил мне несколько проверок – и я их выдержала. Я подозревала, что он специально оставлял меня одну у себя дома, уезжая в командировки. Конечно, требовалось кормить котов, но ведь это могла сделать и соседка. А он говорил мне: «Поживи в отдельной квартире, отдохни от общества. Но общество нужно животным – они не могут жить одни». Тогда у меня еще своей квартиры не было, я снимала вместе с двумя другими стюардессами. Конечно, благодаря нашей работе мы редко оказывались в квартире втроем, но оказывались. Мы все копили на собственное жилье и прекрасно понимали друг друга. Мы скидывались на питание, готовили по очереди. Еще у подруг бурлила личная жизнь, которой не было у меня, и они иногда ночевали у своих молодых людей. Но, в общем, это была общага.

Я не лазала по вещам Симеона Даниловича. Я тщательно убирала его квартиру, мыла окна, чего не делала соседка, стирала занавески, я готовила еду к его возвращению, я играла с котами, они спали со мной. Но я не лазала в шкафы.

И проверку прошла.

Потом я еще оказалась и почти родственницей. Симеон Данилович тогда уже знал, что я из потомков одного воспитанника Аполлинарии Антоновны, а я еще до дневников не добралась и про Аполлинарию Антоновну и ее воспитанников даже не слышала.

Про Ивана Разуваева Симеон Данилович тогда сказал мне, что он украл информацию и воспользовался ею.

Потом Иван познакомился со мной. Я, конечно, сразу же сообщила об этом Симеону Даниловичу.

– Он тебе понравился? – спросил мой учитель.

– Да, – честно ответила я. – Мне с ним… комфортно.

– И что ты думаешь делать?

– Выяснить, что ему от меня нужно.

– Может, ты ему просто понравилась? Ты же красивая и образованная девушка, Даша. Любитель яхт и футбола был женат на стюардессе. Один известный бывший министр-миллиардер, который сейчас под следствием, влюбился в самую красивую стюардессу «Аэрофлота», увидев ее в рекламном буклете, и женился на ней, уже сидя в СИЗО.

Прошла пара лет, Иван оказался за решеткой, я стала лицом авиакомпании и тоже появилась в рекламных буклетах. Симеон Данилович поставил буклет за стекло в книжном шкафу и говорил, что любуется моей фотографией.

– Вы верите в такие совпадения? – спросила я после «случайного» знакомства с Иваном, когда еще не было ни одного буклета с моей физиономией и я ни разу не снималась для рекламы.

– Совпадения в жизни, конечно, случаются, и не так уж редко, но, поскольку я лично знаю Ивана, в случайное знакомство с тобой не верю.

И тогда Симеон Данилович рассказал мне про Ивана Разуваева то, что не рассказывал раньше.

Иван подслушал разговор профессора с Мещеряковым, потомком лесопромышленника, который звонил из Франции, сделал свои выводы и стал собирать информацию. Симеон Данилович никогда не давал ему ключи от своей квартиры, как давал мне. Но Иван в нее влез в отсутствие хозяина, причем сделал это ночью. К счастью, соседка Симеона Даниловича маялась бессонницей и заметила его в окно. Милицию (их тогда еще не переименовали) вызывать не стала, так как неоднократно видела Ивана с Симеоном Даниловичем в его квартире, встречалась на лестнице. Она не видела, как он открывал дверь. Ей в голову не пришло выходить на лестницу. Может, Симеон Данилович дал парню ключи?

Но Симеону Даниловичу про целых два ночных визита его ученика она рассказала. Возможно, их было больше, но женщина заметила Ивана только дважды. Но даже если бы она Ивана и не видела, хозяин все равно понял бы, что его вещи трогали.

– У меня идеальная зрительная память, Даша. Женщина, которая у меня убирается, прекрасно знает, до чего дотрагиваться нельзя. И ей бы и в голову не пришло рыться в моих бумагах. А Иван рылся.

– И?

Симеон Данилович улыбнулся.

– Кое-что он, конечно, нашел. Компьютеры тогда только появлялись. У меня уже был, но я еще им не настолько овладел, чтобы хранить в нем какую-то важную информацию. Я использовал его вместо пишущей машинки – писал статьи, книги. А записи… У меня большая квартира. – Профессор сделал круговой жест рукой. – Постороннему человеку тут сложно что-то найти.

– Вы выделили Ивана из других учеников, потому что он Разуваев?

– Нет, потому что он очень талантлив. Потом я понял, что он из потомков одной из законных дочерей Разуваева. Но меня, как и тебя, интересовали воспитанники Аполлинарии Антоновны, а не все их родственники, не «законные» ветви этих семей. Вот это как раз совпадение – из тех, которые случаются в жизни. Самый мой талантливый ученик оказался… Ну, в общем, оказался связан родственными узами с одним из людей, которые меня интересовали.

– А меня почему выделили?

– Тебя, Даша, я, можно сказать, знаю с детства. Я следил за тобой. Я же говорил тебе об этом.

– Но я же сама решила пойти учиться…

– Тебе разве никто ничего не подсказывал?

Я моргнула.

– У меня было много учеников. Я поддерживаю связи с некоторыми из них. Они приходят ко мне в гости – и просто так, и посоветоваться. Я попросил тебе подсказать, куда идти учиться.

И я вспомнила, что один из начальников в первой авиакомпании, где я работала, посоветовал мне идти именно в этот институт. «Мы можем помочь туда поступить на бюджет. Для международных рейсов нужно высшее образование. И вы же не до старости будете летать, Даша. Нужно получить еще одну профессию. Финансисты нужны всегда». И эта подсказка совпала с моим собственным желанием учиться финансовому делу.

– Ты не разочаровала меня, Даша. И, надеюсь, не разочаруешь никогда.

– Я постараюсь.

А Иван… Иван разочаровал Симеона Даниловича не только тем, что рылся у него в бумагах, но и своей первой женитьбой.

Правда, Иван просчитался.

Девичья фамилия его первой жены была Смоленская, как у профессоров Смоленских, сын которых еще до революции согрешил с безграмотной кухаркой. Результат этой связи был передан на воспитание Аполлинарии Антоновне, а потом снова взят в дом, так как в новые времена следовало иметь родственников из пролетарско-крестьянской среды. Это помогало выжить. Молодой человек, сын кухарки и профессорского сына, в университете, куда его направили родственники-профессора, стал вольнодумцем. После революции он пришел вместе с новыми товарищами уплотнять родственников, а сам поселился в комнате с биологической матерью, оказался в Смольном, где стал активно участвовать в строительстве нового государства.

– Он стал последним в роду – биологически. Но по документам у него осталось трое детей.

– Как такое может быть? – удивилась я.

Симеон Данилович пояснил, что этот человек, сын кухарки и профессорского сына, в блокаду остался совсем один – умерли все родственники. На фронт его уже не отправили в силу возраста. Сын погиб, его жена с ребенком, дочь с двумя детьми, собственная жена умерли или погибли во время бомбежек. Может, это было наказанием свыше за отношение к своим родственникам со стороны отца… Они тоже все умерли, почти все до войны, последние в блокаду, мать-кухарка умерла еще раньше. И в бывшей квартире профессоров Смоленских остался незаконнорожденный сын, теперь – пожилой человек, и девушка двадцати с небольшим лет, дочь подселенных соседей.

И последний в роду Смоленских, воспитанник Аполлинарии Антоновны, сделал благое дело – женился на этой девушке, чтобы ей достались и две его комнаты. Квартира была пятикомнатная. Как уже говорилось, незаконнорожденный сын кухарки после революции 1917 года вместе с матерью занял одну из комнат, родственников со стороны отца уплотнили – вместо пяти комнат они оказались в двух. После смерти части родственников со стороны отца сын кухарки прихватил еще одну комнату – он же женился, родились сын и дочь. Родственники со стороны отца были вынуждены еще уплотниться. Хотя, наверное, самым тяжелым для них было отношение к ним, еще совсем недавно – уважаемым людям. К началу войны сын с женой и ребенком жил в одной комнате, сам воспитанник Аполлинарии Антоновны в другой, его дочь переехала к мужу. Оставшиеся Смоленские занимали третью комнату, но вскоре умерли все, в еще двух комнатах жили посторонние, подселенные в послереволюционный период люди.

Девушка встретила в 1945 году красавца-офицера. Но он был женат. Жена-балерина детей не хотела и сделала несколько абортов. А девушка хотела. Последний в роду Смоленских выбор ее одобрил и сказал: рожай, помогу, пока могу. Развестись офицер не мог – это не приветствовалось и могло помешать карьере. В результате девушка родила от офицера троих детей, записали их на Смоленского. И даже отчество получилось то, что надо, – обоих мужчин звали Михаилами.

Последний в роду Смоленских умер, его законная жена с тремя детьми получила три комнаты в пятикомнатной квартире и все наследство профессоров Смоленских. Правда, от их книг и всех остальных вещей мало что осталось – все сожгли, обогреваясь в блокаду. В две оставшиеся комнаты опять подселили посторонних людей. С отцом своих детей, дослужившимся до генерала, Смоленская встречалась до конца его жизни, но они так и не поженились. Не успели – он умер от сердечного приступа, когда дети были еще школьниками. Пока он был жив, он всегда помогал семье. На какой-то период у семьи наступили тяжелые времена.

В лихие девяностые один из этих детей, прекрасно себя чувствовавший в те годы, смог выкупить всю квартиру Смоленских. Он тоже носил фамилию Смоленский, как и его брат с сестрой. Брат с сестрой из квартиры съехали, старший сын остался с матерью, которая прожила почти девяносто лет. В квартиру он привел жену, которая родила ему двоих детей. Сам он всем представлялся потомком профессоров из «старого» Санкт-Петербургского университета, сына и дочь отправил учиться в Англию на экономистов в Лондонскую школу экономики, а потом пристроил на теплые места в родном городе. Сам он одним из первых сменил малиновый пиджак на строгий темный деловой костюм. Пошел в легальный бизнес, через сына породнился с чиновником, через которого шли госзаказы.

Дочь вышла замуж за Ивана Разуваева. У них родились девочка и мальчик. Этот мальчик, мажор Валерик, выгнал меня с ребенком из дома, который построил Иван после развода с Валентиной Смоленской.

Я вопросительно посмотрела на Синеглазова.

– Вы хотите сказать, что Иван женился по расчету?

– После его знакомства с тобой я в этом не сомневаюсь. И там расчет вообще был двойной, хотя, может, тесть и его свояк оказались просто бонусом, приятным приложением к девушке из потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны. Иван ведь не просто так стал чиновником. И на такие места с улицы не попадают.

– А почему он ушел из чиновников? – спросила я. Мне Иван говорил, что всегда хотел заниматься бизнесом и «оказался» в чиновниках, потому что, так сказать, вошел в семейный подряд. Своего бизнеса до женитьбы у него не было. Но он много лет мечтал о его создании.

– Он не ушел. С таких мест сами не уходят. Он вылетел благодаря бывшему тестю и свояку тестя, который Ивана и пристроил изначально.

Когда Иван собрался разводиться с Валентиной Смоленской, ему сделали внушение. Он не внял. Он все равно с ней развелся. И вылетел с теплого места. Но, возможно, он сам этого хотел. Может, чтобы не стать козлом отпущения. Ведь тех, кто имеет отношение к госзаказам, периодически сажают. Не старшим же родственникам садиться?

– Вы считаете, что он развелся с первой женой потому, что она на самом деле не входит в число потомков воспитанника Аполлинарии Антоновны? Что она фактически из рода того военного, а не ребенка кухарки и профессорского сына?

– Да.

– Но… почему?

– Почему я так считаю? Потому что я сам это сказал Ивану. Я хотел посмотреть, как он будет действовать. Устроить ему еще одну проверку. Мы встретились на одном мероприятии – и я прямо сказал ему, что он просчитался. Вероятно, он проверил мои слова. И сделал то, что сделал.

– То есть женитьба на ком-то из потомков выгоднее, чем вхождение в семью, имеющую свою долю с госзаказов?

Симеон Данилович кивнул.

– Почему?!

– Наследство, Даша.

Глава 12

Я моргнула. Я ничего не понимала. Какое наследство? Почему Синеглазов снова произносит это слово?

– Даша, ты рассчитываешь на наследство? – спросил меня тогда Симеон Данилович.

Я ответила, что в жизни рассчитываю только на себя. Я не рассчитывала вообще ничего получить от Софьи Леонидовны, матери Галины, которая в свое время удочерила девочку Дошу, а потом поменяла ее на меня. Софью Леонидовну явно мучила совесть. Да и оставлять квартиру было некому. Не государству же. Может, она решила, что это там зачтется. Не знаю. Я в любом случае ей благодарна. И, подавая в церкви записки за упокой, молюсь и за нее. Спасибо, что она это сделала. Она обеспечила мне существенный первый взнос за квартиру в Питере.

– А потомкам детей, воспитанных Аполлинарией Антоновной, положено наследство? – спросила я.

– Положено.

Я вопросительно посмотрела на Симеона Даниловича.

– Хочешь денег?

– Денег хочу, – честно сказала я. Я же тогда ипотеку платила, и мне предстояло это делать еще несколько лет. – Но ради потенциального получения денег и даже не только потенциального замуж выходить не буду. Жить с человеком, а не с деньгами.

Симеон Данилович долго смеялся. Я спросила, много ли следует ждать.

– Неизвестно.

– Как неизвестно? – не поняла я.

– А так. Завещание будет оглашено через пятьдесят лет после смерти наследодателя. Они еще не прошли. Само завещание находится во Франции. А в Европе у адвокатов и нотариусов как-то не принято даже за большие деньги раскрывать содержание документов. Мещеряков – потомок лесопромышленника, дочь которого родила от революционера, – заранее попросил меня найти потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны.

– Потомки упомянуты в завещании? Поэтому Иван и женился на этой Валентине Смоленской? Поэтому познакомился со мной? Но ведь за эти годы могло народиться очень много потомков! У нее было восемь воспитанников. Да, часть умерла, не оставив детей. Но у оставшихся может быть десять, двадцать, пятьдесят потомков! Возьмите хотя бы мою семью. Так получилось, что я сейчас одна. Но была моя мама, которая родила четверых детей. Была Людмила, мать погибшей девочки Доши. Теоретически она могла родить еще. У нас могут быть родственники, о которых я просто не знаю!

– Но ты одна, Даша, – напомнил Симеон Данилович.

– Еще может быть жив мой старший брат. Только я не представляю, как и где его искать. И есть Разуваевы в Англии. Сколько их там? Есть другие!

– Каждый человек просчитывает ситуацию, Даша. А уж финансист так точно просчитывает. Иван решил, что наследство будет огромное. Может, ему удалось получить сведения, до которых не добрался я. Я не знаю. Мы с ним не общаемся. И на момент женитьбы на Валентине Смоленской Иван не был обеспеченным человеком. Его родители – инженеры, сидели в одном советском НИИ. Оба уже умерли. Отец вообще очень рано скончался, его растили мать и бабушка. Они нуждались. Отдать Ивану должное, он себя сделал сам. Конечно, с помощью тестя и свояка тестя, но эти два мужика оценили потенциал зятька и дали добро на брак. И у них был весьма успешный семейный подряд.

Также Симеон Данилович указал мне, что потомков воспитанников Аполлинарии Антоновны не так и много. Мы точно не знаем количество Разуваевых в Англии. И не факт, что потомкам в Англии что-то положено по завещанию. Мещеряков просил найти потомков в России!

А в России есть он сам – старик, у которого никогда не было и уже не будет детей. Ему не нужно наследство. Потомок Мещеряковых в России погиб, не оставив детей. Ребенок Васильева, рожденный девушкой из «неравного брака», умер вообще маленьким. Сын кухарки и сына профессора Смоленского биологических детей не оставил, а записал на себя детей другого мужчины. То есть получается, что есть я и, возможно, мой брат, если он жив и его удастся найти; есть потомки итальянской певицы Каролины и князя Воротынского; есть потомки революционерки Артамоновой, отправившейся за любимым в Сибирь и так оттуда и не вернувшейся, – активные деятели Коммунистической партии. Все.

Я спросила про потомков певицы Каролины, то есть рожденной ею девочки.

– Певец, баритон, служит в Мариинском театре. У него двое сыновей. Там все в семье пели. Знают о происхождении от Каролины, эта информация включена в его официальную биографию. Я с ним лично не общался. Но, судя по тому, что я о нем узнал, тип неприятный. Но там Ивану жениться не на ком. И у коммунистов Артамоновых одни мужики.

После развода с Валентиной Смоленской он какое-то время жил один, а потом заинтересовался мной. Если его интересуют потомки воспитанников Аполлинарии Антоновны, то больше никого на выбор не было.

– Что мне делать? – спросила я тогда у Симеона Даниловича.

Иван мне понравился как мужчина. И я очень хотела выяснить, зачем же я ему все-таки нужна. Как он собирается получать наследство с моей помощью? Что он собирается получать? Я получаю наследство, он избавляется от меня? И наследует? У меня, можно сказать, нет родственников. Все получает муж? Но у Валентины Смоленской их было много. Они с Иваном родили двоих детей. Что бы сделал Иван, если бы Валентина получила наследство? Кстати, у нее есть брат, а у брата есть дети. И есть отец! И «случайная» смерть Валентины точно заинтересовала бы ее отца. Или для Ивана главным было ввязаться в бой, а там уже видно будет? Тоже мне, Наполеон Бонапарт и Гай Юлий Цезарь в одном лице! Вроде нечто подобное еще и Суворов говорил. Хотя…

В любом случае я хотела разобраться! Выяснять информацию у мужчины, который нравится, гораздо проще, чем у мужчины, который противен. Я не смогла бы лечь в постель с мужчиной, который мне противен. И даже с тем, к которому равнодушна, не смогла бы. И мне давно пора было расстаться с девственностью. Почему бы не сделать это с Иваном, который меня добивается? Мужчина он опытный, а не юнец какой-то, и девственность может сыграть в мою пользу!

Может, я слишком цинична? Но жизнь меня била с самого детства. И я не хотела быть обманутой. Я хотела для себя подушку безопасности. Мне не на кого рассчитывать в этой жизни, кроме себя самой. Близкие мне люди – старики, это им нужна моя помощь, они не могут помогать мне, хотя стараются по мере возможностей. Андрей живет в США. У меня никого нет! И раз этот мужчина хочет меня использовать, я тоже использую его. И получу удовольствие. Я должна узнать, о чем все время говорят мои подруги. На собственном опыте узнать.

– Дашенька, ты юная девушка, а Иван…

– Я смогу. Я хочу знать! И совместить приятное с полезным.

– А язык за зубами сможешь держать? Не сболтнуть лишнего? Если влюбишься…

– Смогу!

– Уверена?

– У меня была трудная жизнь с самого раннего детства. Я умею расставлять приоритеты.

Как я уже говорила, Иван стал моим первым мужчиной. Но я не потеряла голову от любви. Он мне нравился. Как мужчина. Хотя то, что я знала про него как человека… Но я ведь тоже не была ангелом, отправляясь в его дом, чтобы провести свое собственное расследование. К тому же Иван выплатил ипотеку. У меня появилась собственная трехкомнатная квартира в Петербурге! Без долгов! Потом он купил мне новую машину.

Но я забеременела после первого секса с Иваном.

– Что ты собираешься делать? – спросил тогда Симеон Данилович.

– Рожать, конечно. Ребенок – мой. Мои бабушки будут счастливы. И не делать же первый аборт, чтобы потом вообще детей не было. Говорят же, что беременность всегда наступает одновременно вовремя и не вовремя. Но раз так получилось… У меня будет ребенок. Мой ребенок.

Жизнь с Иваном, как я уже говорила, в первую очередь была для меня комфортной. Мне было хорошо и спокойно. Я поступила в заочную аспирантуру. Конечно, моим научным руководителем стал Симеон Данилович. У нас в институте все знали про его особое ко мне отношение. Да и я отлично училась!

Про Аполлинарию Антоновну Иван не заговаривал никогда. Я, конечно, ее тоже не упоминала. Я же вроде не должна была знать, кто это такая. Но я спросила про причину развода с женой.

– Она начала пить от безделья, – сказал Иван. – После рождения детей к работе не вернулась, хотя благодаря отцу трудилась на хорошем месте. Но ей это было не нужно. Ей хотелось гулять и веселиться. Я не могу жить с пьющей женщиной. И в нашу жизнь еще постоянно лезли родственники.

– А у меня некому лезть? Я помню, какой допрос тебе учинили мои бабушки.

– У тебя родственники совсем другие. И я никак не завишу от них материально. А от тестя и его свояка зависел. Моя работа зависела от них. Я был молодой и глупый, когда пошел на ту сделку. Но любой жизненный опыт чему-то учит. То есть должен учить. Лучше, конечно, учиться на чужих ошибках, но это мало у кого получается. Хорошо, если получается на своих. Я решил избавиться от зависимости от родственников, практически начать с нуля. У меня были деньги – и запрятаны так, что они не могли до них добраться. Прятать деньги я умею лучше их, то есть они этого вообще не умеют. Я как раз этим занимался в семейном подряде. И я начал свой бизнес. Хотя меня хотели оставить в семье. Это было выгодно Смоленскому. А мне нет. Я вырос. Я больше не хотел быть мальчиком на побегушках.

– Неужели ты им когда-то был?

– Это я, конечно, утрирую. Но я фактически был младшим партнером. И я не принимал решений. Меня не слушали. Делали по-своему, оказывалось, что я был прав, но мне еще претензии предъявлялись, что я не убедил двух этих старых упрямых самодуров. А я хотел принимать решения. И не хотел ни в чем убеждать никаких самодуров. Они решили, что если отлучат меня от корыта, то я быстренько на животе приползу. А я пошел в совсем другую сферу. Мой бывший тесть с родственником никогда не имели никакого отношения к агробизнесу. Хотя продукты питания нужны всегда. Люди не могут не есть.

Бывший тесть Ивана занимался дорожными покрытиями – его предприятия производили асфальт и водоналивные барьеры (пластиковые блоки красного и белого цветов, которые устанавливаются во время ремонта дорог и закрытия трасс). Имелась и дорожная компания, занимавшаяся разметкой. Свояк тестя распределял заказы на дорожные работы. Можно легко догадаться, кто выигрывал тендеры. Давно известно, что в дорожной отрасли нашего города (и не только нашего) царит дух семейственности и взаимопомощи. Еще у тестя была компания по производству лопат, и именно она всегда снабжала чиновников, выходящих на субботники. Не только деньги, но и реклама! Чиновников же у нас во время субботников всегда фотографируют. Думают, что народ, например, может впечатлить трудовой подвиг в белой курточке и лакированных ботиночках. Неужели не понимают, что, кроме раздражения, это зрелище не вызывает ничего?

Иван также объяснил мне, почему у нас дороги такие, как есть. Ведь поступает масса предложений, например от китайцев и немцев, построить хорошие дороги, причем вдвое дешевле, чем строительство обходится у нас, даже с привлечением гастарбайтеров. Но не дают им! Это бизнес, где порядка 80 % – так называемые «скрытые работы». Сегодня в других видах бизнеса кеш уже составляет всего 10 %, а на дорожном строительстве – 50! Какие китайцы, а тем более немцы?

Ивану попробовали вставить палки в колеса, но быстро успокоились. Он сам приложил усилия, чтобы договориться с бывшим тестем и его свояком. Он не собирался участвовать ни в каких «дорожных» делах. Он бежать хотел от дорожного бизнеса.

– Вы не понимаете, почему я развожусь с вашей дочерью? – спросил он у тестя.

Ему предложили завести любовницу, да хоть двух или трех! Но Иван хотел спокойной жизни, спокойного дома, а не скандалов пьяной бабы, к которой нужно возвращаться, если ты на ней женат. И Иван напомнил тестю, что именно он с тещей испортил его детей. Они давали им слишком много карманных денег, они им позволяли делать все что угодно, с самого детства.

– Да, моя жена хотела, чтобы у внуков все было, – со вздохом признал тесть. – Чтобы они не жили так, как мы в детстве. Избаловала…

Избаловала до того, что и девочка, и мальчик стали типичными представителями золотой молодежи – со всеми вытекающими.

– Я готов начать с нуля – только для того, чтобы жить так, как хочу я, – сказал Иван тестю.

Тот не сразу, но принял его позицию. И даже несколько раз обращался потом за помощью в переводе денег в офшоры. И они вместе решали проблемы детей Ивана (и соответственно внуков тестя), золотых мальчика и девочки, постоянно влипавших в какие-то некрасивые истории.

После ареста Ивана и моего возвращения в собственную (только мою!) квартиру с ребенком я вскоре отправилась к Симеону Даниловичу. С кем я еще могла посоветоваться?

Я сказала профессору о своих планах – собираюсь назад в стюардессы, пойду по всем ток-шоу, в которые пригласят, буду давать интервью всем желающим, только за деньги.

Он мое решение одобрил. Спросил, нужны ли мне деньги. Он готов был мне их дать в долг на любой срок и без процентов. Я покачала головой и ответила, что заработаю сама.

– Вот чем ты мне нравишься, Даша!

– Только тем, что не беру от вас денег? И не прошу?

– Характером. А теперь расскажи мне все, что знаешь.

Я рассказала про арест Ивана, про якобы вывод им за рубеж четырех миллиардов рублей. Симеон Данилович уже слышал про то, что в свою бытность чиновником Иван создал преступное сообщество с использованием служебного положения, и в результате получилось мошенничество в особо крупных размерах. Об этом, как я уже говорила, трубили все СМИ, информация постоянно обновлялась в интернете.

– Ты веришь в то, что он вывел четыре миллиарда? – спросил мой учитель.

– Если это деньги его бывшего тестя и свояка тестя, то, наверное, могло быть и четыре миллиарда. Если говорить о собственных деньгах Ивана, то ни о каких миллиардах речи идти не может. Он развивал бизнес здесь, вкладывал в него.

– Ты считаешь, что дело в его бывших родственниках? Кстати, я проверил. Тестюшка как работал, так и работает. Его никто не арестовывал. И все предприятия работают – асфальт делают, водоналивные барьеры и все прочее, что он там изготовляет. И свояк тестя все на том же месте сидит. Их семейный подряд продолжает действовать. Бывшая жена Ивана замуж не вышла, пьет, иногда выходит в свет и во время этих выходов устраивает дебоши. Можешь посмотреть в интернете, если еще не видела. Подраться любит. Так что, если вдруг приблизится к тебе…

– Зачем ей ко мне приближаться? В особенности сейчас? И где?

– Ну, мало ли… Потянет на подвиги по пьяному делу. Вон сынок ее сразу примчался тебя выселять. Как думаешь, по собственной инициативе?

Я покачала головой. Я знала, что Валерик – наркоман. Дедушка дважды помещал его в клинику, но все без толку. Его явно кто-то направил в дом отца. Я видела глаза Валерика, его зрачки. Мне, конечно, было жаль дом Ивана, в котором я жила, но сейчас передо мной стояли другие проблемы. И перед Иваном стояли другие проблемы. А дом всегда можно восстановить.

– Кто стоит за арестом Ивана, по твоему мнению? – спросил Симеон Данилович.

Я не знала. Вроде все вопросы с тестем и свояком тестя были давно урегулированы. Иван давно развелся с Валентиной Смоленской! Вроде четыре года назад или даже пять. Хотя, может, копают как раз под бывших родственников, а от Ивана хотят получить информацию? Ведь в СМИ проскальзывала версия, что цель ареста Ивана – получение показаний на ряд высокопоставленных лиц. Хотя какие они высокопоставленные?

Симеон Данилович напомнил мне про олигарха Креницкого.

– По-моему, их конфликты надуманы СМИ. Они, так сказать, работают на одной поляне, вспахивают одну грядку. Но кроме них двоих еще много людей занимается продуктами питания и связью. Я лично воспринимала их «конфликт» как рекламу предприятий обоих. Креницкий обожает светские мероприятия, хочет, чтобы его постоянно снимали, о нем писали. Вон сколько его фотографий в интернете! А роликов с его участием? У него есть своя страничка в Instagram с миллионом подписчиков. Он зарегистрирован во всех социальных сетях. Я сама смотрела. Он рекламирует себя так, как только может. Будто какая-нибудь звезда эстрады. Хотя всегда появляется со своими продуктами. Может не быть длинноногой красотки, но продукты обязательно.

– И что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что Креницкий – самовлюбленный павлин. Есть такие люди, которые обожают быть в центре внимания. Но ему-то зачем сажать Ивана? И я думаю, что если бы Креницкий нацелился на агрохолдинг Ивана, то об этом знала бы вся страна. Но я все равно хочу с ним встретиться. И с бывшим тестем Ивана хочу встретиться. Только не сразу. Пробегусь по ток-шоу, засвечусь в максимальном количестве СМИ – и тогда уже и встречусь. Вначале мне нужно найти постоянную работу.

Но первая моя встреча с человеком из прошлого Ивана состоялась на одном из ток-шоу.

Глава 13

Ток-шоу нужен экшен. Нужно спровоцировать героев – на эмоции, действия. Иначе зрители просто не будут эти передачи смотреть. Скандал, драка между участниками – то, что нужно. Конечно, меня тоже пытались спровоцировать. Как я уже говорила, меня пытались поливать грязью, вытаскивать историю моей жизни с мельчайшими деталями. Но это была не моя «грязь». Я не виновата в том, что моя мать была алкоголичкой. Я не виновата в том, что меня подменили на Дошу, чтобы продолжать получать деньги от отца ребенка из Америки. Я не виновата в том, что моя мать, Доша, сестра и маленький брат сгорели в огне. Я не засветилась ни с какими любовниками – высокопоставленными и не очень. Я работала и училась. Я жила с одним Иваном, родила от него ребенка. Жизнь сделала резкий поворот – вернулась в стюардессы. Почему я на ток-шоу? Мне нужны деньги. Счета Ивана заблокированы. Зарплаты стюардессы не хватит, чтобы оплачивать услуги адвокатов. И у меня еще есть и другие расходы.

Но журналисты нашли предыдущую подругу Ивана – или она сама прибежала на телевидение.

Девушку звали Алина, и у нее, как оказалось, была дочь от Ивана трех лет. Раньше Алина пела в одной девчоночьей группе, потом группа распалась. Сольную карьеру сделать не получилось – не было денег и не нашлось спонсора. Талант ведь в наше время не главное. Да и, похоже, особого таланта у Алины не было.

Но после распада группы Алина не работала, всегда находился мужчина, который снимал ей квартиру и оплачивал маленькие женские радости.

Иван стал одним из этих мужчин.

Я смотрела на Алину и пыталась найти сходство с собой. Она была крашеной блондинкой, я – шатенкой. Мы обе были стройными и высокими, хотя и Ивана с его метром восемьдесят маленьким мужчиной назвать никак не получалось. Наверное, со спины, если бы не цвет волос, нас можно было бы с Алиной перепутать. Алина ярко красилась, я красилась, так сказать, профессионально – стюардесс обучают искусству макияжа. С таким количеством косметики и таким количеством украшений, как на Алине, в салон самолета не пустят! В смысле – работать. Вся ее одежда подбиралась с одной целью – подчеркнуть грудь, привлечь мужское внимание. Я одевалась скромно и отказывалась от откровенных нарядов, когда мне предлагали это на ток-шоу.

– Мой любимый человек, отец моего ребенка – в тюрьме, – повторяла я. – Я, конечно, не вдова, но сейчас не время для ярких откровенных нарядов.

Алина же считала, что у нее – самое время. И использовала шанс в очередной раз засветиться на телеэкране, куда она не попадала после распада девчоночьей группы. Она была готова снова петь и искала мужа. Ее устраивал любой из этих вариантов.

– Даша увела у вас Ивана? – спросил ведущий у Алины.

– Нет, – признала Алина. – Во всем виновата его бывшая жена.

И Алина начала поливать грязью Валентину Смоленскую, после которой у Ивана сформировалась аллергия на пьющих женщин.

– А вы пьющая? – тут же ухватил мысль ведущий.

– Конечно, нет! Пить и курить плохо для кожи лица! А мое лицо – это… мое лицо! – выдала Алина.