Лора с усмешкой качает головой.
– Вы страдаете острой формой романтизма, Браим. Боюсь, это не лечится.
– Ни за что на свете я не хотел бы излечиться.
– Берегитесь, еще одно слово, и вас атакует Отряд Неисправимых Циников.
Впервые с тех пор, как они здесь, он видит Лору по-настоящему улыбающейся.
– У вас с Лили-Анн похожий юмор.
– Мы сестры.
В этих словах такая абсолютная уверенность, что Браим может только согласно кивнуть.
Когда он поднимает голову, чтобы взять из буфета скороварку, Лоры уже нет. Браим хлопочет, напевая себе под нос, размораживает куриные окорочка, найденные в дальнем углу холодильника, вынимает кости. Он с наслаждением ощущает ком, набухший в глубине живота, там словно завязался узел, и этот узел – Беатрис, его нужда в ней, его желание, его безграничная тяга к этой женщине. Пока тушится рагу из курицы с карри, он приступает к десерту и жертвует последние яйца в лимонный кекс.
Привлеченная запахом, в кухню проскальзывает Нинон. Пальчиком собирает остатки теста, прилипшие к стенкам кастрюли.
– Проголодалась?
Малышка кивает.
– Скоро будет готово. Поможешь мне отнести всё на пляж?
– Помогу.
Ей явно доставляет удовольствие это возвращение к нормальной жизни. Она сама берет большой поднос, расставляет на нем графин с водой, стаканы, тарелки, приборы и бумажные салфетки с золотым ободком и рождественскими рисунками. Потом она забирается на разделочный стол, чтобы дотянуться до высокого шкафчика, достает пакет с конфетами и прячет его под салфетками, лукаво покосившись на Браима. Тот с пониманием прижимает палец к губам.
Обед готов. Лора берет скороварку, Браим несет поднос, а Нинон – завернутый в салфетку кекс.
– Марк не придет?
– Нет, у него еще много дел здесь.
– А Беатрис?
– Она спустилась накрыть брезентом шлюпку.
Когда они добираются до отвесной части утеса, в еще светлой ночи до них доносится музыка. Это виолончель старого Макса, он играет у костра для Беатрис, Лили-Анн и Валентина. Со ступенек Браиму не видно Гвенаэля, но по лучу фонарика, освещающему подножие скал, он догадывается, что тот работает у входа в грот. Он прислушивается, не сводя глаз со ступенек, чтобы не споткнуться. Пение виолончели взмывает в порывах теплого ветра, летит над пенными волнами, разбивается с ними о берег. Глубинная радость слышится в этой мелодии. Вернее, слышалась бы, будь темп чуть быстрее. Но в этот вечер под смычком Макса радость превратилась в горьковато-сладкую меланхолию и щемящую нежность.
Браим, Лора и Нинон подходят к костру. Малышка усаживается послушать Макса, положив головку на колено матери и сжимая в ладошке руку тети. Поставив на песок скороварку, Браим садится позади Беатрис, обнимает ее. Их пальцы находят друг друга и переплетаются. Он упирается подбородком в ее плечо, глубоко вдохнув исходящий от волос запах шампуня, и переключает внимание на Макса.
Старик, сидя на изукрашенном потеками краски табурете, играет с закрытыми глазами. Он, которому и ходить-то порой трудно, как будто помолодел на десять лет, так плавны и точны его движения. Он пощипывает струны, взмывая от глубоких низких нот к пронзительно высоким. Музыка тянется длинным вибрирующим шлейфом. Последний взлет – и Макс затихает. Пение виолончели затихает тоже, звучит раз за разом долгим рефреном и наконец, теряясь в свисте ветра, угасает совсем.
Несколько секунд зрители сидят неподвижно, словно прислушиваются в поисках замерших нот. Потом Лили-Анн аплодирует. Этот звук будит всех, лица расцветают улыбками, ладоши хлопают. Макс открывает глаза, такие голубые и блестящие в свете языков пламени.
– Чье это? – спрашивает Браим.
– Мое.
– Очень красиво.
– Спасибо. Давненько я этого не играл.
– Тогда это мы должны благодарить вас за то, что вы подарили нам свою музыку. Хотите рагу?
Макс улыбается и, убрав инструмент в футляр, протягивает тарелку. Остальные следуют его примеру.
– Браим, это изумительно! – восторгается Валентин. – Почему я не встретил тебя раньше? Я бы каждый вечер приходил к тебе ужинать!
Браим не отвечает, лишь кивком благодарит за комплимент. Им с Максом удалось хоть на несколько минут заставить своих спутников забыть ужасный рок, уже устремляющийся им навстречу. И этой хрупкой передышке нет цены.
87
Ч – 20
Валентин ест ужин, не разбирая вкуса. Улыбка на его губах фальшива. Веселый тон фальшив. Всё в нем фальшиво. Но притворство давно стало его второй натурой, и остальные не замечают, что он улыбается через силу, чтобы не заплакать. Его сегодняшняя маска как последний оплот перед безднами, которые разверзаются внутри и снаружи, готовые поглотить его. Огонь и дрожь в душе. Взрывы и землетрясения в мире. Перекликающиеся катастрофы сотрясают всё его существо, и он не может больше держать их в себе.
Когда Лили встает, чтобы отнести тарелку Гвенаэлю, он идет за ней, но стоит в сторонке, пока они тихо о чём-то говорят.
– Эй! – кричит он, когда Лили возвращается. – У тебя озабоченный вид. Всё в порядке?
– Что-то еще может быть в порядке, серьезно? Мне страшно, как всем.
Она увлекает его к костру. Он пытается удержать ее, замедляя шаг. Всего пятнадцать шагов до лагеря. Всего одна ночь до взрывов.
Сотри с лица улыбку, мысленно ругает он себя, она не может понять, как тебе худо, раз ты улыбаешься.
– Лили… ты подумала о том, что я сказал тебе вчера?
– А что ты сказал вчера?
– Глупости, как всегда, – улыбается он, не в силах вновь сформулировать свое желание почувствовать телом ее тело без подпорки алкоголя.
Лили останавливается, хмурит брови.
– Валентин. Ты хочешь переспать? Иди к Саре на большой пляж. Я уверена, что ты без труда найдешь на всё согласную девушку. Но будь добр, заруби себе на носу: даже накануне конца света изнасилование остается изнасилованием.
Он замирает, опешив. А потом слова вдруг набухают в его охваченном пламенем животе и, яростным потоком хлынув в грудь, уносят с собой ком сдерживаемой злости, закупоривший горло.
– За кого ты меня принимаешь, Лили? За десять дней ты так и не изменила мнения обо мне? Даже чуть-чуть? Хотя бы не оскорбляй меня, черт побери!
– Я тебя не оскорбляла.
– Ты назвала меня потенциальным насильником! – вспыхивает он.
– Все потенциальные насильники. Кроме насильников состоявшихся. Это не оскорбление, это факт. Тебе случалось говорить с жертвой изнасилования?
– Да.
Глаза его мечут молнии, руки сами собой сжимаются в кулаки.
– А с насильником тебе случалось говорить?
– Нет… насколько я знаю.
– Тебе это никогда не казалось странным? Где-то же они должны быть, а? Но за исключением тех немногих, что за решеткой, мы их не знаем. Все мы наверняка когда-нибудь говорили с насильниками. Просто сами того не подозревали.
Валентин весь дрожит. Он не решается заговорить. Воздух с трудом пробивает дорогу в его легкие.
Сказать, кто я. Хоть раз.
– Я родился от изнасилования.
Ему вдруг становится холодно. Теперь, когда правда вышла из него наружу и существует сама по себе, она обрела материальность, которой он не мог предвидеть. Лили садится на песок, ловит его руку, тянет вниз, чтобы он тоже сел.
– Мне было бы лучше помалкивать, – шепчет она, – да?
– Нет, это… Нет. Я этого никогда никому не говорил.
– Мне очень жаль.
– Ты не могла знать.
– Это твоя мать тебе сказала?
До него только сейчас доходит, что она так и не выпустила его руку. Он тихонько сжимает ее пальцы.
– Нет. После ее первой попытки самоубийства я перестал спрашивать об отце. Она сказала, что мои дедушка и бабушка тоже умерли, но в ее бумагах я нашел старую открытку с адресом и отправился туда. Мне было пятнадцать. Я думал, что имею право знать свою семью, и не понимал, что мать тоже имела право молчать и держать меня подальше от своих родителей.
Он вдыхает, сглатывает слюну.
– Ты встретился с ними? – ждет продолжения Лили.
– Мне открыл дед. Я представился. Он впустил меня в дом, и к нам вышла бабушка. Кончилось тем, что они мне всё рассказали. По их словам, мой отец был сыном их коллеги, с которым моя мать познакомилась как-то на ужине у них. Они встретились снова, посидели в ресторане, а на обратном пути он изнасиловал ее в своей машине. «То есть так она нам это преподнесла», – уточнил мой дед, с сомнением поджав губы. Меня словно выпотрошили. Одинаково невыносимо было и то, что сделал мой отец, и подозрение ее родителей. Я понял, что они выставили мою мать за дверь. Позор, сама понимаешь. Изнасилованная дочь – это стыдно, но если она еще и мать-одиночка – вовсе нестерпимо. Я плохо покинул их дом, обругал их последними словами. Матери никогда об этом визите не рассказывал. В тот день я понял, что нас с ней только двое против всего мира. Я хотел загладить то, что она пережила, залечить ее раны. Думал, что это возможно. Я был мальчишкой, я не знал тогда, что есть непоправимое зло, я ничего не знал.
Взяв Валентина за подбородок, Лили заставляет его посмотреть на нее. Ни жалости, ни презрения. Только явная боль, как зеркало его собственной.
– Валентин, твоя мать умерла?
– Да.
– Когда?
– Она покончила с собой в ту ночь, когда мы уехали из Парижа.
– О Вэл…
С минуту они смотрят друг на друга.
– Ты знаешь, что ничего не мог сделать, чтобы этого избежать, – говорит она.
Это не вопрос. Валентину хочется возразить, что мог, что это его вина, он не сумел ее защитить, не смог в одиночку сделать ее счастливой, что все его старания пошли прахом. Но он молчит. Потому что в глазах Лили читает, что он ни в чём не виноват. Ни в изнасиловании матери, ни в ее самоубийстве, ни в том, что живет. И от этой мысли слезы текут по его щекам.
Лили обнимает его за шею, привлекает к себе. Валентин не противится, сам крепко сжимает ее и, не в силах сдержать рыданий, утыкается в ее плечо.
Они долго сидят так, обнявшись, под потрескивание костра и негромкий гул разговоров в нескольких шагах.
Наконец Валентин вытирает мокрые щеки. Лили высвобождается из его объятий, словно торопясь восстановить разделяющую их физическую преграду. Снова дистанция, Валентин хорошо ее видит. Он перед ней – нагой, заплаканный, уязвимый. А она еще держит фасон, глядя на него с высоты своей непреодолимой стены.
– Ты пережила изнасилование? – спрашивает он. – Ты завелась с пол-оборота на эту тему…
– Не лично, нет. Я слышала на эту тему столько откровений от друзей, что очень к ней чувствительна.
Валентин кивает. Он думал, что задел ее за живое, но видит, что это не так. Теперь ему нечего терять.
– Это я, – говорит он. – Об этом ты просила меня вчера? Ну вот. Этот болван с красными глазами – я. А ты еще прячешься.
Она отворачивается, скользит взглядом по силуэтам их спутников у костра. Посыл ясен. Она предпочла бы сейчас быть там.
– Полюби меня, – тихо шепчет он.
– Что?
– Полюби меня.
Она снова хмурится, морщит лоб едва заметно и озадаченно. Какая же она красивая! И как трогает его этим своим упрямым отказом, которого ему не понять.
– Как это – «полюби меня»?
– Полюби меня. Просто полюби меня.
– Это смешно. Такое нельзя решить.
Он наклоняется к ней, чуть-чуть; только не испугать ее.
– Я думаю, можно. Ты вот решила не подпускать меня к себе. Сознательно. Точно так же ты можешь решить дать мне шанс.
– А зачем мне это делать?
Он безрадостно усмехается. Лили не знает жалости. Бриллиант, оправленный в сталь.
– Потому что это будет добрый поступок, добрый и красивый. Потому что, боюсь, я в тебя влюбился. Потому что есть ты и есть я.
А всех других, людей, что были в моей жизни, со мной нет. И я нуждаюсь… Чему ты улыбаешься?
– Так, это Гвенаэль.
Валентин косится на подножие скал, где Гвенаэль по-прежнему пишет, пристроив фонарик на плечо, как любимого кота.
– Какое отношение имеет Гвен к нашему разговору?
– Он написал этот диалог в своем романе, только наоборот.
Она вскакивает.
– Как это – наоборот? Лили!
– Он вложил слова Зефира в уста Лу-Анн!
И эту минуту выбирает, чтобы разразиться, гроза.
88
Ч – 19
Молния расколола небо, и на бухту обрушился ливень – теплый, почти неестественный, так не вяжется он с обычной погодой в этой местности. Лили-Анн, подхватив банку с Лоумом, бежит к племяннице, чтобы отвести ее в укрытие. Она еще чувствует тело Валентина, словно отпечатавшееся на ее теле.
У костра Макс поспешно закрывает футляр, защищая свой инструмент. Все хватают одеяла и бегут укрыться в гроте. Нинон подпрыгивает и визжит одновременно от страха и восторга.
– Останемся здесь! Останемся здесь! – требует она, отказываясь идти к скалам.
– Не время сейчас простудиться, – уговаривает ее Лора, – а то ты не сможешь завтра нырнуть!
– Но дождь теплый, мама! Как душ! Я не заболею!
Голос ее поет под стук капель. Лили-Анн юркает под свод грота, чтобы не промокнуть насквозь, за ней Лора. Вместе они наблюдают, как Нинон наслаждается буйством стихий. Валентин подбегает к девочке и танцует перед ней. Его движения беспорядочны, руки и ноги мечутся во все стороны, и при свете молний в этом есть какая-то странная грация. Он как будто сбросил с плеч огромную тяжесть.
Через несколько минут малышка бежит к матери и показывает на Валентина.
– Во вытворяет!
Сияние ее улыбки пронзает сердце Лили-Анн, как стрела.
– Иди сушиться, маленькая глупышка, сердечко мое, – говорит она, укутывая плечи племянницы большим пляжным полотенцем.
– А я? – спрашивает Валентин, шагнув к ней и глядя ревниво.
Лили-Анн смотрит на него. Дождь разделил его взъерошенные волосы на густые пряди, которые липнут ко лбу. Она видит совсем близко его длинные, почти женские ресницы, ямочки гадкого мальчика, затененные щетиной щеки. Отдав банку Нинон, Лили-Анн улыбается.
– Иди и ты сушиться, большой глупыш.
– …Сердечко твое? – рискует Валентин.
– Дурак ты. Иди сюда.
Она разворачивает полотенце, и он закутывается в него.
Гроза. Почему Гвенаэль описал, как Лу-Анн и Зефир любят друг друга в грозу, когда ей этого совсем не хочется? Или, вернее, на нее иначе, чем на Лу-Анн, действует неотвратимость конца света. Она не кинется очертя голову в любовную связь только потому, что, возможно, скоро умрет. Да, ей уже нравится Валентин, и после его признаний в новом свете предстает его поведение, но подпускать его к себе по-прежнему не хочется. Им бы приручить друг друга. На это нужны как минимум недели. Их у них нет, но это ничего не меняет.
Нинон и Валентин продолжают танцевать, накрывшись полотенцами, как плащами. Лили-Анн окидывает взглядом грот. Ей хочется, чтобы завтра никогда не наступило. Хочется потеряться в настоящем, остановить время на этой секунде. Хочется прожить всю жизнь за щелчок пальцев. Хочется узнать, каково просыпаться рядом с мужчиной, которого любишь уже десять лет. Двадцать лет. Тридцать, почему бы нет. И пусть ей не судьба, пусть никогда не доведется этого пережить, она всё равно хочет знать страдания и боль, утраты и сомнения, и нежданно забрезживший свет в конце туннеля. Она хочет изведать всё, что и есть жизнь. Всё, о чём она читала только в книгах.
Почему ей не удается поверить, что они выживут?
Дождь стихает, и Лора приглашает желающих переночевать в доме. Отказываются только Гвенаэль и старый Макс.
Наверху больше нет электричества. Это ожидалось уже давно. Лора и Марк роются в шкафах, ищут свечи, пока остальные снимают промокшую одежду. Лили-Анн тихонько уходит, закрывается в своей комнате. Всё вокруг вибрирует, как будто комната живая. Она с тоской смотрит на культурные слои, расшифровать которые под силу ей одной. Есть зримое, вещицы на полках, вот бронзовая статуэтка, лошадка, подарок подруги отца, смешной стеклянный шар, в котором, если потрясти его, идет снег, его она привезла с какой-то школьной экскурсии, плюшевые игрушки, подаренные на память подругами по коллежу, потерянными из виду много лет назад…
Множество других следов ее отрочества покрывают стены. Постеры, открытки, фотографии, подвешенные на натянутой веревке с помощью крошечных прищепок, и пустоты, пробелы, более яркие обои в тех местах, где что-то было убрано – то ли просто надоело, то ли стало стыдно.
А если хорошо поискать, есть и детство. В книжном шкафу альбомы с картинками прячутся за сотнями романов. А порывшись в ящиках стола, она нашла бы свои первые тетрадки со стихами, первый одноразовый фотоаппарат, который рука не поднялась выбросить, разные крошечные сокровища, как, например, этот шарфик, без которого она не засыпала. Всё здесь. Всё, что она сочла нужным спасти, по крайней мере от мусорного ведра, а стало быть, имеющее для нее значение. Всё, что взрывы завтра сотрут в порошок вместе с тысячами других таких личных музеев в тысячах незнакомых домов.
Она снимает одежду и забирается под теплое одеяло.
Одиночество вдруг тяготит ее, и она думает, не принять ли предложение Валентина. Но это было бы нечестно. Это был бы обман. Это значило бы как будто дать ему то, чего он хочет, на самом деле ничего не дав. Они бы возненавидели друг друга. И она лежит в темноте с широко открытыми глазами одна, прижав к животу подушку.
89
Ч – 17
Гвенаэль укрылся в глубине грота.
Сидя на расстеленных одеялах, он пишет при убывающем свете карманного фонарика, у которого садятся батарейки. Старый Макс дожидается, когда дождь перестанет совсем, чтобы уйти в свою хижину. Пока он сидит на матрасе Валентина, прислонившись к скале; его открытые глаза видят моменты из прошлого, которыми он ни с кем не делится. Гвенаэль знает, что должен еще написать про Макса – или его литературного двойника Максанса. Но не сейчас. С тех пор как сегодня днем Лили-Анн указала ему на очевидность, он не в силах от нее отвлечься.
Ева – это Сара.
Или, вернее, Ева – ее тень, ее явная темная сторона, неумение жить, которое влечет ее к людям, но ей так страшно их терять, что они чувствуют эту пустоту в ней, пугаются, отталкивают ее, уходят. Ева – раненое дитя, скорчившееся внутри его Сары, такой общительной и напористой. Ева – та Сара, которую Гвенаэль сумел открыть, принять и полюбить много лет назад, но мало-помалу забыл ее, как будто исцелил, как будто силой любви можно затянуть старые воспаленные раны. Нет, нельзя. И ведь он это знает.
И теперь он, прежде уверенный, что никогда не сможет написать о той, кого любит, понимает, что ошибался. Быть может, он пишет Еву, чтобы вспомнить о сути Сары? Или вымаливает прощение за то, что забыл ее страх одиночества? Или хочет просто любить ее, даже так ужасно ушедшую?
Никакой уверенности у него нет.
Кроме одной: он должен продолжать писать.
Ева чувствует груз в животе. Металлическую тяжесть, распространяющуюся по всему телу до кончиков пальцев, от которой она слабеет и нервничает.
Страх.
Да, так и есть, Еве страшно.
Это не из-за грозы, громыхающей снаружи; это ее не волнует, она знает, что непогода пройдет. Это и не из-за взрывов, и не из-за голоса, который звучит у нее в голове и зовет ее. Нет, Еве страшно, потому что она чувствует: всё меняется.
Ее прежняя жизнь была проста. Иди себе прямо по бесконечному мосту, только достаточно быстро, чтобы не исчезнуть.
Сегодня же многие стихии, на которые Ева не обращала никакого внимания, просто существовавшие где-то рядом, всё настойчивее заявляют о себе. Она больше не может отмахнуться от них движением головы, как обычно. И это ее пугает.
Евино убежище – ее мост. Она вновь становится Евой-Которая-Идет посреди знакомого небытия, и на короткий миг груз в животе рассасывается. Но, оглядевшись вокруг, Ева сразу понимает, что ее страх обоснован, что всё уже изменилось: она не может совсем стереть грот, в котором находится. Мир других смешался с ее миром, и она больше не различает той грани, по которой шла, сколько себя помнит. Отчаявшись, Ева оставляет усилия и вновь оказывается в гроте.
Рядом с ней на неровном полу, источенном приливами, лежит Ребенок. Он спит. Ева берет его на руки, поднимает маленькое тельце. Она несет его к одному из песчаных островков у каменной стены, которые служат матрасами, и тихонько кладет на песок. Ложится рядом. Присутствие Ребенка мало-помалу успокаивает ее, дыхание становится ровнее.
Завтра, может быть, всё вернется в колею.
Она говорит себе это.
Говорит, зная, что это неправда. И всё же в сгущающихся сумерках Ева мысленно повторяет это еще раз, сжимая кулачок Ребенка в своей руке, и еще долго лежит так, с широко открытыми в темноте глазами, слушая звуки внешнего мира.
90
Ч – 13
Сара прижимает колени к груди.
Теплый дождь поливает собравшуюся на пляже толпу. Он затих ненадолго, потом припустил еще сильней. В семейной зоне люди теснятся, прячась под кусками брезента, мусорными мешками и связанными между собой пальто. Но там, где находится Сара, голые тела мокнут под ливнем без всякой защиты. И при одной только мысли, что надо куда-то идти, она чувствует, как наваливается усталость.
Какая-то женщина кладет руку ей на спину, приглашая. Сара не обращает на нее внимания. Столько тел она перетрогала, чтобы почувствовать себя живой, что теперь ощущает перебор, как будто с нее заживо сдирают кожу – каждое чужое прикосновение, кажется ей, оторвало кусок, и она кровоточит еще сильней. Ей срочно надо собраться, иначе она совсем потеряется.
Но разве не этого она хотела? Потеряться, утонуть в толпе, перестать думать?
Да. Вот только этот тропический ливень разбудил ее, вернул самой себе. Знакомая пульсация вновь стучит в ее венах, и она не в силах ее остановить. Это пульсирует в ней неиссякаемый гнев. Это текут воспоминания, полные пожелтевших диапозитивов и досадных пустот. Вся ее жизнь проходит перед глазами, напоминая ей, кто она, вызывая ее мерцающие грезы из потаенных глубин детства. За сомкнутыми веками смотрит на проезжающие вагоны.
Окно – воспоминание, и еще, и еще, всё быстрей и быстрей.
И слезы смешиваются с дождем на грязных щеках, когда, сморенная усталостью, Сара засыпает.
Часть пятая
91
Ч – 9
Валентин протирает глаза.
Когда он открывает их, в нескольких сантиметрах от его лица на него смотрит маленькое личико.
– Ну ты и соня, – говорит ему Нинон. – Все уже встали!
Приподнявшись на локте, он улыбается девочке. Бледный дневной свет пробивается сквозь занавески гостиной. Гроза прошла, но всё так же жарко и влажно. Лили стоит за диваном, который предоставили ему на ночь.
– Который час? – спрашивает он.
– Половина девятого. – Лили морщится. – Земля дрожит еще сильней.
Действительно, они уже привыкли к этой постоянной вибрации, точно моряки к качке. Но вещицы на полках ходят ходуном, как никогда.
Они обмениваются долгим взглядом, и в их глазах трепещут кадры видеороликов со стеной взрывов, которые смотрели оба. Через неполных восемь часов ужас мужчин и женщин, виденных на экранах компьютеров, станет их ужасом.
Валентин надевает футболку, натягивает джинсы. Ему осталось их носить только это утро. Потом все облачатся в гидрокостюмы и выйдут в море, навстречу опасности.
Лора, Марк и Беатрис беспокоятся, что в месте встречи двух стен взрывы будут сильнее, чем где бы то ни было. Они решили миновать эту условную линию на катере, пройти несколько километров навстречу стене, которая идет с запада, и погрузиться там, над затонувшей субмариной с толстым металлическим корпусом. Их прагматичный анализ ситуации и скрупулезное планирование почти успокаивают.
Валентин идет вслед за Лили в кухню. Объятия. Поцелуи. Натянутые улыбки. Он берет чашку кофе и машинально грызет печенье, всматриваясь в своих спутников. Все спокойны напоказ – чтобы не пугать Нинон, понимает он, хоть ему это и кажется напрасным.
– Я хотела бы познакомить всех с оборудованием, – сообщает Беатрис, – чтобы вы поняли, как оно работает. Валентин, Браим, вы самые неопытные, после Нинон, конечно. Я потренирую вас троих до полудня. Научу опорожнять маски, пользоваться стабилизирующим жилетом и всё такое.
– Мы оставили всё на катере, – уточняет Лора, – так что будете работать с тем, что осталось от наших родителей.
Все согласно кивают.
– Я не знаю, умеет ли Гвенаэль… – начинает Валентин.
– Он не бросит свой роман ради тренировки, – тревожится Лили.
– Если он хотя бы не выслушает инструкции, с нами не пойдет, – заявляет Беатрис тоном, не допускающим возражений. – Это подвергнет нас всех дополнительному риску.
Они переглядываются. Лили подходит к Беатрис.
– Клянусь тебе, я повторю ему перед отплытием всё, что ты нам скажешь. Если мы заставим Гвенаэля присоединиться к нам, он всё равно не будет слушать, наедине со мной до него дойдет больше.
– Мне это не нравится…
– Мы все делаем, что можем.
Беатрис напряженно кивает. Все идут в гараж. Валентин впереди. Его шансы на выживание сведутся к нулю, если он не научится обращаться с оборудованием. Нервничая, он старается сосредоточиться на демонстрации Беатрис.
Через час та предлагает спуститься на пляж и попрактиковаться в воде. Мозг Валентина перенасыщен информацией, которую ему никак не успеть переварить. Лили встает перед ним, заставляет посмотреть ей в глаза.
– Вэл?
– Мне страшно, – признается он. – Они все так спокойны. А я не могу. Мне кажется, я не понимаю ничего из того, что говорит Беатрис. Я… в ужасе.
– Я тоже. Но я всё сделаю как надо. И Лора, и Марк, и Беатрис, и остальные. Я знаю, и это помогает мне дышать. Дает силу верить, что у нас есть шанс.
Валентин кивает. Долго смотрит на нее, борясь с желанием обнять ее и сжать крепко-крепко, борясь с собой, чтобы не обращать внимания на дрожь под ногами и на дрожь своего тела. Поняв, что вот-вот не выдержит, он отворачивается и бредет прочь.
Густой туман окутал сад, пляж и горизонт.
92
Ч – 8
Лили-Анн входит в грот.
Это одно из редких мест, где еще сохранилось немного прохлады и видимости. Спуститься по лестнице с родительским оборудованием для погружений было нелегко. Лора и Беатрис освоились в роли учителей, едва ступив на песок; теперь Браим и Нинон плавают с ними в бушующих волнах, с баллонами, в гидрокостюмах и жилетах, а Валентин ждет своей очереди. Марк тем временем проверяет, пережила ли грозу надувная шлюпка.
– Гвенаэль?
Сидя у каменной стены в углу, он не поднимает головы от кипы листков. Лили-Анн подходит ближе.
– Гвен, тебе надо поесть.
– Не закончил, – бурчит он. – Скоро.
Он бледен, лицо исхудало, под глазами круги, вид неопрятный. Робинзон Крузо в терминальной стадии скоротечного рака. Испуганная его состоянием, Лили-Анн подходит ближе, открывает бутылку воды, подносит к его губам.
– Попей. (Он повинуется, не переставая писать, знает, что она не оставит его в покое, если он откажется.) Я кладу тебе злаковые батончики, вот сюда. Съешь их, пожалуйста. И не надо бы тебе оставаться в гроте при таком землетрясении, это опасно, может отвалиться кусок скалы.
Не отвечая, он показывает на стопку листков. Лили-Анн знает, что это значит. Это главы, которые она еще не прочла. Прежде чем уткнуться в них, она сыплет немного корма в банку Лоума, стоящую поодаль на камне.
– А что прикажешь мне делать с тобой, а? – шепчет она рыбке, постукивая пальцем по стеклу.
– Оставь его на пляже, – бросает Гвенаэль.
Заинтригованная его внезапной реакцией, Лили-Анн поворачивается к нему.
– Почему?
– Лоум существует повсюду, где есть вода. Она в этой банке, но она и в море, в реках, в озерах, в горизонте грунтовых вод, в росе, дожде, облаках, в наших телах, везде.
– Гвенаэль, это золотая рыбка, а не сверхъестественная сущность.
Он закрывается, как устрица. Вот, значит, до чего он дошел. Канул в безумие и больше не может отличить реальность от плода своего воображения. Есть ли смысл передавать ему инструкции Беатрис?
И всё же Лили-Анн так хочется во что-то верить, что она уже знает: банка с Лоумом останется на пляже, как он сказал. Всё равно в погружение Лоума с собой не взять. В доме, в гроте или где бы то ни было рыбка обречена.
– Ты видел Максанса?
– Ушел. В хижину.
– Ок.
Его виолончель еще здесь. Лили-Анн хочет отнести ее ему. Но прежде она садится поодаль от Гвенаэля с новыми кусками текста.
93
Ч – 8
Гвенаэль строчит с бешеной скоростью.
Чем дальше продвигается роман, тем больше он дробится на десятки точек зрения и моментальных кадров, подобных граням в глазах мухи. Это не случайность, что все персонажи отсечены от своего прошлого. И даже не просто необходимость, продиктованная сюжетом. Эта необходимость продиктована тем, что́ есть Гвен. Тем, чем он был. Тем, что он так отчаянно пытается подавить.
Ева,
Макс,
Зефир,
Ребенок.
И Лу-Анн.
Все они – Гвенаэль. И каждый – не совсем он.
Так же внезапно, как разразился смехом, Зефир замолкает. Лежа на нем, я вопросительно поднимаю брови.
– В чём дело?
Он не отвечает, но его лицо напрягается чуть сильней. Я беру его за подбородок, поворачиваю к себе. От боли, которую я вижу в его глазах, у меня разрывается сердце.
– В чём дело? Скажи мне…
Он перекатывается на бок, закинув руку мне за спину, не дает упасть. Смотрит на меня почти умоляюще и задирает футболку, открыв живот. У меня на миг темнеет в глазах, когда я понимаю, что рисунок татуировок изменился. Но мои вопросы улетучиваются, вытесненные потребностью пробежаться пальцами по этим линиям, как в первый раз, когда я увидела их. Это не реалистический рисунок. Скорее поэтическое собрание символов.
– Чудесно, – шепчу я.
Большие серые глаза Зефира, устремленные на меня, теперь бездонны.
– Откуда ты?
– Я тебе уже сказал. Всё, что помню, я тебе сказал. Я всё сказал тебе сейчас. Остальное…
Остального он не знает.
94
Ч – 7
Беатрис выходит из воды с Нинон, Браимом и Лорой; волны несколько раз сбивают их с ног. Баллоны тяжело давят на плечи, а валы на берег обрушиваются мощные. Она хватает Браима за руку, чтобы не потерять его. Густой туман сильно усложнил ей задачу, и теперь она не видит даже фигуры Валентина на пляже. Она зовет его.
– Сюда! – кричит он.
Браим и Нинон вытираются пляжными полотенцами. Валентин экипируется.
– Не переусердствуй, – говорит она ему, когда они идут вниз по песку к грохоту и брызгам. – Если устанешь, возвращайся на пляж, нет смысла выбиваться из сил, энергия тебе сегодня понадобится.
И снова она объясняет, растолковывает, показывает, кричит, борется с течениями. Этот урок необходим, если они хотят иметь шанс, но какой ценой для нее? Они выбираются на берег через полчаса. Беатрис чувствует себя выпотрошенной.
За их спиной появляется Лили-Анн, в руках у нее футляр с виолончелью.
– Ты отнесешь ее Максу? – спрашивает Беатрис, показывая на инструмент.
– Да.
– Я с тобой. Хочу с ним проститься.
Закончив одеваться, Беатрис целует Браима и вместе с Лили-Анн на слух идет вдоль пляжа, ориентируясь на рев волн. Дойдя до первых деревьев, она предоставляет своей спутнице найти дорогу к убежищу старика.
– Макс? – зовет Лили-Анн, когда хижина вырастает перед ними.
Он появляется на пороге. Впервые Беатрис видит его без свитера, старческие руки болезненно худы. Увидев свой инструмент, Макс Шарпантье забирает его у Лили-Анн и уносит внутрь.
– Спасибо. Мне не хватило сил унести его утром.
– Не за что. У меня есть еще вода и сухари. Кроме пайков, которые мы берем с собой, осталось только это, извини…
– Отлично. Вы отплываете через сколько времени?
– Меньше чем через два часа.
Он кивает. Беатрис очень хочется поговорить со стариком. Однако она молчит.
– Знаешь, Гвенаэль вставил тебя в свой роман, – говорит Лили-Анн. – Он придумал тебе историю.
– И о чём она?
– Она… не очень веселая.
– Что же может быть веселого? – улыбается он. – Одинокий старик приходит на пляж умирать…
– Гвенаэль пишет о рано умершей девочке, твоей дочке, и о женщине, которую ты потерял вскоре после этого.
Макс Шарпантье смотрит на нее испытующе. Его взгляд почти невольно соскальзывает на Беатрис, которая стоит затаив дыхание. Он вновь переносит внимание на Лили-Анн. Ничего не произносит.
– Ты мне не расскажешь, да? – понимает Лили-Анн.
Лицо Макса смягчается.
– Пусть лучше Гвенаэль придумает мне жизнь. Чем старше становишься, тем больше понимаешь, что в правде мало интереса. Важна только искренность. И потом, я не люблю рассказывать.
– Ты слушатель.
– Я голос четырех струн.
Лили-Анн кивает. Беатрис кусает губы. Если Макс не хочет говорить о своем прошлом, то уж не ей это делать. Но до чего же поразительно, что Гвенаэль попал в точку.
– Я счастлива, что встретила тебя, Макс, – выпаливает Лили-Анн.
– Я тоже. Эти дни были как подарок.