Клуб принадлежал не Билли Барнесу, а Джонни Рингпису. Джонни был родом с севера, откуда родом все настоящие мужчины — мужчины с застегнутой ширинкой и заплеванными ботинками. Джонни был очень крут. У него была татуировка на члене, сторожевой пес по кличке Ганеша и фурункул по имени Норрис на шее.

Когда я вошел в бар, Джонни спорил с каким-то посетителем.

— А я говорю тебе! — орал Джонни. — Чтоб я здесь этой собаки не видел!

— Ну послушай, — убеждал посетитель, — мне только опрокинуть полстопки, и на выход.

— Только без собаки. Тебе придется оставить ее снаружи.

— Почему? — спросил посетитель.

— Потому что если мой пес ее увидит, то тут же и прикончит.

— Уверяю тебя, не увидит.

— Еще как увидит. У меня ротвейлер. Сделает из твоей собаки фарш.

— Держу пари, не сделает.

— Пари? Хочешь пари? — Джонни сунул руку в задний карман кожаных брюк. — Здесь сотня. Я говорю, сделает.

— Сто фунтов? — Посетитель, казалось, пришел в некоторое замешательство.

— Держи пари или проваливай!

— Ладно! — Посетитель сунул руку в свой карман и отсчитал на стойку сто фунтов. — Нелепость какая-то.

— Посмотрим. Ганеша!

Из— за стойки выпрыгнул огромный ротвейлер.

— Взять! — крикнул Джонни.

Все закончилось через несколько секунд. Но каких секунд! Вой, грызня, кровь…

Джонни ошалело глядел из-за стойки. От Ганеши осталось лишь несколько окровавленных клочков шерсти и хвост.

— Черт! — сказал Джонни. — Черт!

— Извините, — сказал посетитель, быстро пряча свой выигрыш;

— Глазам не верю. — Джонни покрылся испариной. — Она съела моего пса. Съела!

— Извините, — сказал посетитель.

— Плевать мне на «извините»! Мне нужна такая собака. Я должен такую иметь. Как называется порода?

— Ну, я зову ее короткоухим, длинноносым, бесшерстным, криволапым спаниелем, — сказал посетитель. — Но моя жена зовет ее крокодилом.

Мы рассмеялись.

Я заказал пива, был назван «деревенским треплом» и удалился в самый дальний и темный угол. Помощница Джонни взяла ведро с тряпкой и стерла следы Ганеши. Парень с крокодилом опрокинул полстопки и был таков.

Я осмотрелся. Помещение не поддавалось описанию — поэтому я его здесь не даю, — и я просто отпил пива.

Вскоре дверь распахнулась и вошли три коммерсанта. Я хотел бы, чтобы это были англичанин, ирландец и шотландец, но увы. Просто три коммерсанта. Совершенно обычные. В этих ужасных темных костюмах, которые, кажется, никогда не были в моде. Свои мобильники они несли как символ власти. Потные, розовые лица. На головах уже лысины. Не избавиться от чувства, что в постели они делают с женщинами что-то не то. А как громко они разговаривают! И всегда об отпуске.

— Принеси-ка что-нибудь длинное и холодное и чтобы джина было побольше, — велел Джонни один из них.

Джонни привел свою жену.

— В этом году я три недели охочусь на тюленей, — сказал первый.

— Проходили, — сказал другой. — Я еду на снежного леопарда для новых чехлов на сидения моего «порша».

— Для этих целей лучше белый тигр, — сказал третий. — В прошлом году взял трех: двух в заказнике и одного в зоопарке.

«Ублюдки! — подумал я. — У кого деньги, у того и весь навар».

— На днях бродил по сети, — сказал первый коммерсант, — и наткнулся на вебсайт «Убийство Ин-корпорейтед». Рекламируется отдых для любителей пострелять. Привозят тебя куда-нибудь, и пали по аборигенам. Понятно, трофеи с собой забирать нельзя — через таможню не пройдешь. Но все запишут на видео — весь кайф останется с тобой.

— Слышал об этом, — сказал второй коммерсант. — Такое впечатление, что они в этом бизнесе уже больше ста лет. Говорят, большинство заказных убийств двадцатого века было оформлено через них.

— Ты имеешь в виду Кеннеди и прочих?

— Его убрал парень из стрелкового клуба в Лидсе. Купил двухнедельную путевку.

— У тебя есть номер их телефона? — спросил третий коммерсант, вертя в руках мобильник.

— С собой нет, извини. Оставил в конторе.

— А где твоя контора?

— Кое-где.

Кое— где? Я присмотрелся к коммерсанту и вдруг узнал его — Билли Барнеса. Он выглядел, как остальные двое. Ну, не отличить. Но это точно был он. В общем, настолько точно, насколько возможно.

Я поднялся, чтобы поздороваться, но потом передумал. Мне все не давали покоя сновидения моего дядюшки. «Остерегайся Билли Барнеса». И вот тебе пожалуйста. Собственной персоной в «Зеленой гвоздике».

Я решил поступить более осмотрительно: послушать, о чем пойдет разговор, проследить за Билли и выяснить, что он задумал.

— В этом году в моде будет супертур, — сказал Билли.

— Супертур? — переспросил номер два.

— Виртуальный, — пояснил Билли. — Куда угодно, зачем угодно, с испытанием чего угодно. При этом не надо даже покидать своего кресла.

— Компьютерное моделирование? — поинтересовался номер три.

Билли кивнул.

— По крайней мере так я слышал.

— У него есть свои недостатки, — заметил номер два.

— Значит, ты в курсе? — спросил Билли.

— Моя фирма ведет аналогичный проект. У нее широкий коммерческий потенциал, но свою деятельность она старается не афишировать. Я — шифратор-кодировщик. Но это секрет. Не имею права распространяться.

— Заливаешь, — сказал номер три.

— Не заливаю, — сказал номер два.

— Расскажи-ка поподробнее, — сказал Билли.

— Не могу, — ответил номер два. — А вдруг ты шпион из «Некрософт»?

— «Некрософт»? — изобразил удивление Билли. — А что такое «Некрософт»?

— Конкуренты. Их руки так и тянутся к нашим секретам.

— Так продай их им.

— Вот еще. Все, что я делаю, я защищаю авторским правом. Когда все заработает, я неплохо поднимусь.

— Удачи тебе, — сказал Билли. — Выпьем за это. Я наблюдал за ним весь вечер. Поднималось много тостов, но сам Билли пил только сок. В баре были англичане, ирландцы, шотландцы, гренадеры, типы с попугаями на плечах, какой-то пианист-карлик и парень с головой размером с апельсин. Но я ни на кого не обращал внимания, кроме Билли. Коммерсант номер три ретировался около десяти, но второго номера Билли не отпускал, снова и снова заказывая ему выпивку. Перед самым закрытием Билли предложил номеру два подвезти его до дому.

Я последовал за ними на улицу. Билли сказал, что его машина за углом, обхватил плечо номера два и повел прочь.

Я незаметно пошел следом.

Они проследовали по Моби-Дик-террас, перешли Хай-стрит и повернули на Хорсферри-лейн.

Я крался сзади.

Они почти подошли к запертым воротам, где Гранд-Юнион-Канал соединяется с Темзой, когда молодой человек начал выражать сомнения. Я притаился за мусорным баком и стал наблюдать. Последовала борьба, причем явное преимущество было лишь на одной стороне, и затем Билли нанес удар. Молодой человек упал, и я увидел, как Билли стал монтировать какой-то электронный прибор из составных частей, распиханных у него по карманам. Прибор смахивал на лучевое оружие. Билли приставил его к виску молодого человека и нажал на курок. Молодой человек сильно дернулся и обмяк. Билли разобрал прибор и рассовал составные части обратно по карманам. Затем он поднял тело молодого человека, дотащил его до берега и сбросил в воду. После этого он повернулся, осклабился и крикнул:

— Выходи. Я знаю, что ты здесь.

Я весь сжался за мусорным баком и замер.

— Я знаю, ты здесь, — повторил Билли. — Ты за нами следил.

Я как можно тише поднялся на ноги и приготовился убраться восвояси, но тут что-то сильно ударило меня по голове.

Зашатавшись, я повернулся и увидел красивую, одетую в форму шофера женщину с безумными глазами. Последовал второй удар, и я провалился в небытие, столь любимое американскими частными сыщиками пятидесятых годов.

И было почти не больно.

Закат Шерстяного Джима

Шерстяной Джим облокотился о стойку бара.«На посошок?» — спросил Вонючка Фуллер.«На посошок, говоришь? Ну что ж,Выпью, коли нальешь,Ведь я последний из людей, Шерстяной Джим».Шерстяной Джим выпил до дна.«Благодарю тебя, мой Вонючка Фуллер.Этот оклендский ром мне по душе.Не пил такого сто лет уже.Как понял, что я последний из людей, Шерстяной Джим».Шерстяной Джим плюнул в слюнявницу.«Теперь мне пора, мой Вонючка Фуллер.Некогда спать —Тридцать миллионов овец подстригать,И знаешь, совсем не весело быть последним человеком,Шерстяным Джимом».

13

Путь к вере лежит через замешательство и нелепость. Жак Балле
Игорь чувствовал, что его тоска по Катерине достигла апогея. Теперь любое воспоминание о любимой женщине причиняло почти физическую боль. Дальше некуда! Все! Край! Приехали! Богданов понимал, что теряет способность рассуждать, думать, работать! Космос, новая планета, другая звезда — все померкло, потускнело. Как же так вышло? Откуда эта страшная, сжирающая изнутри страсть? Ведь не было ничего такого, не было! Да, любил. Да, желал. Но не она же одна на свете! И на других девок засматривался. Ножки, попа… Идет, крутит, нет-нет, а обернешься, сглотнешь набежавшую слюну. На то и самец…



Я очнулся в некотором замешательстве, чувствуя себя совершенно нелепо. И дело даже не в том, что я получил по башке, а в том, при каких обстоятельствах это произошло! Меня отоварила дама! Вудбайн бы такого никогда не допустил! Пусть дамы вертят тобой, как хотят, уводят по кривой дорожке, даже обманывают, но чтобы по башке! Какой стыд, какой позор!

Но стоило Катерине уйти, все перевернулось в голове Игоря. Все стало с ног на голову. И вот уже на других смотреть тошно. И жизнь не в жизнь. И радость не в радость! Вон как Кадзусе скачет над показателями по микробиологии. Аж чуть не светится! И Погребняк ходит бодрячком. И Баркер что-то там про опорные станции вещает, мол, планета самое то. А уж когда образцы приволок, так чуть ли не звезду героя себе потребовал. Даже молчун Мацуме как-то просветлел лицом.

И только Богданову было тошно на себя в зеркало глядеть.

Но ведь я не Вудбайн.

Противно.

И вообще, когда все случилось, я был совершенно не в образе. Да и про Барри я забыл. Короче, оплошал, оставил себя без поддержки. Кроме себя, винить некого.

И как некстати!

Но хватит разводить нюни.

Понять себя Игорь не мог. Откуда в нем взялось это дикое, совершенно необузданное чувство? Из каких глубин подсознания? Ненужное, лишнее…

— Это ты виноват, Барри, — сказал я. — Мог бы предупредить, что она сзади. А еще называешь себя кочаном-ангелом-хранителем!

Ему страшно хотелось выпить. И не просто, а в слякоть, в пьяные сопли и грязь! Но этого делать было нельзя, да и что пить в полете? В какой-то момент Игорь поймал себя на смутном желании поплакаться кому-нибудь в жилетку. Теоретически на эту роль хорошо подходил Кадзусе. В конце концов, врач…

Барри молчал.

Богданов едва не отправился к нему, так сказать «на прием». Но в последний момент сдержался. Доктор что-то, видимо, уловил и даже подошел к Игорю перед отбоем. Спросил деликатно:

— Хватит дуться, — сказал я. — Просто признайся, что во всем виноват ты, и забудем об этом.

— Вы меня не искали, капитан?

Но Барри по-прежнему не отвечал.

Может быть, обратись он к Богданову как-то иначе, тот рассказал бы ему. И полегчало бы… Но это слово «капитан», оно остро напомнило Игорю о его собственном месте в экипаже.

— Ладно, — сказал я. — Виноват не только ты. В основном, но не только.

Но Барри…

И он ответил:

— Барри, ты здесь?

— Нет, Кадзусе. Вам показалось.

Я замотал головой и потер виски.

Японец ушел — едва заметно нахмурившись, словно размышляя о чем-то. А Богданов остался один на один с раздирающими его чувствами, сожалея, что не смог переступить через себя и выговориться.

— Барри? Барри?

Но его не было. Я это просто чувствовал. Голова была совершенно пустой.

В какой-то момент он понял, что так мучает его. Недосказанность! Они недоговорили с Катериной. Их развод вышел односторонним. Без приличествующих случаю скандалов, пьяных примирений, новых разрывов. Рана должна была отболеть! А она будто законсервировалась, закрылась и стала нарывать, отравлять весь остальной организм грязью и гноем. Катерина отправила ему сообщение в спину. Когда он не имел возможности даже ответить, даже сказать что-то в ответ! Это было подло! Это было нечестно! А эти две вещи всегда претили Игорю. Ему мучительно хотелось объясниться. Высказать все, что наболело. Но как? Как?!

— Как это типично! — воскликнул я. — Прямо как боженька. Когда надо, никогда не оказывается рядом.

И вдруг ему на ум пришла показавшаяся удачной идея…

Я поднялся на ноги и ощупал голову. Не болит. Ни внутри, ни снаружи. Ни шишек, ни ссадин. Самочувствие отличное.

Сорок второй день полета, 18:12. Относительное бортовое время по «Дальнему-17». Орбита Глизе 581-с

— Видимо, ударила меня чем-то мягким. Но где я?

Составив отчет, Игорь показал его экипажу. Это было предписано инструкцией, все данные, которые предоставлялись капитану специалистами, должны были пройти проверку у людей, которые за эту информацию несли ответственность. Кадзусе с видимым удовлетворением пробежался по микробиологии, Баркер обнаружил две маленькие неточности в своем же отчете. И только Погребняк принялся читать весь пакет!

Я огляделся. Не похоже на переулок, в котором я мог бы оказаться в образе Вудбайна. Вообще ни на что не похоже.

Игорь почувствовал, как напрягаются скулы. Отступать было поздно.

Ни на что, когда-либо мною виденное.

— А это что?

Ни единым штрихом.

Палец Александра уперся в строку «Примечания».

Я стоял на совершенно гладкой поверхности, похожей на лед или отполированную пластмассу и уходящей во все стороны. А небо…

— А что там? — поинтересовался Кадзусе.

— Проклятье! — воскликнул я. — Небо!

— Сообщение для СП «Ахтарск». Прошу передать частное сообщение… Катерина… Ты не должна принимать так близко к сердцу наше расставание. Прошу тебя… — Погребняк сморщился, будто лимон разжевал: — Что это за муть?

Небо было белым. Как бумага. Никогда такого не видел. Но небо ли это? Чем больше я всматривался, тем больше сомневался. Может, и не небо. Может, я находился в каком-то огромном современном здании с белым потолком и пластиковым полом. Вот оно что! Но где бы я ни находился, пора было сматываться.

Кадзусе хмыкнул, кинул на Игоря косой взгляд и отвернулся.

По крайней мере, надо позвонить в полицию. Я не сделал этого в прошлый раз в отношении моей клиентки — мамы Билли, — заточившей в чемодан инспектора Кирби, но теперь — совсем другое дело. Билли мне не платил и, кроме того, совершил убийство. Он настоящий убийца, а это уже не шутка.

Остальные молчали.

— Где же выход? — спросил я у себя.

— Что это за муть, Богданов? — Погребняк впервые назвал Игоря по фамилии. Это прозвучало как ругательство. — Официальный отчет?

— Не знаю, — ответил я. Но все же отправился искать.



— Это частная просьба, — спокойно, чувствуя, как коченеет лицо, ответил Игорь. — Частная просьба руководству СП «Ахтарск».

Не знаю, что случилось с моими часами, но они остановились. Я расстроился, потому что часы весьма дорогие — «пиаже». Стильная штучка. По качеству наручных часов всегда можно судить об их обладателе. Точно так же можно судить о моральных устоях женщины по ее туфлям. А мой папа мог определить возраст женщины, лишь взглянув на ее коленки. Жаль только, что это умение он не сумел передать мне.

— Ну еще бы! — Погребняк всплеснул руками. — Феклистыч, старый дурак, не выбросит эту бумажонку, как положено, а потащится искать эту… Эту…

Но я отвлекся. Часы перестали работать, и хотя ноги исправно отмеряли шаги, казалось, что я никуда не двигаюсь. Сколько я прошел? И вообще, я иду внутрь или наружу?

— Ну-ну… — Богданов сделал шаг вперед.

Значит, заблудился. Это факт.

Но между ними снова вклинился Баркер. Игорь почувствовал, как ему в грудь упирается крепкая, как камень, ладонь.

Я вспомнил, что однажды уже попадал в подобную ситуацию. Это случилось очень давно, когда я был маленьким. Папа повел меня в Британский музей, чтобы показать сморщенные головы. Мы шли по Египетской галерее, и я остановился у саркофага в стеклянном ящике. Вертикальные ряды иероглифов меня просто заворожили. Что они означают и кто их начертил? Кто те люди, жившие когда-то, но уже давно усопшие? Я спросил папу, но его не было. Я остался один во всей галерее. Один среди мертвых. Именно тогда я впервые постиг одиночество смерти. Словно гром с неба ударил, и ударил оглушительно. Молодые так далеки от смерти и считают себя бессмертными. Смерть — для престарелых тетушек, бабушек и дедушек. А молодые пусть живут. Их время. И мое. Но я здесь. Один среди мертвых, чье время уже давно прошло.

— Ребята… — начал Кларк, но Погребняк не дал ему закончить.

Я испугался и заплакал.

Заплакал, как плачу сейчас.

— А чего вы за него беспокоитесь? Вы что, не поняли ничего? Наш капитан решает свои личные проблемы за чужой счет. И не малый счет-то! Не догоняете? Он экспедицию в балаган решил превратить. В мыльную оперу! Мелодраму «Капитан и его возлюбленная или слова любви через десяток световых лет!» Что ни у кого не возникло вопросов?

Плачу сейчас? Я стер с лица слезы. Действительно, плачу. Но почему?

— В моей части отчета все в порядке, — спокойно сказал Кадзусе.

И где?…

— У меня тоже все хорошо, — отозвался Баркер, при этом глядя куда-то в сторону.

Я огляделся. Я уже не находился один вне пространства. Я находился один в…

Египетской галерее Британского музея.

— Это все, что вас волнует? — сдавленным голосом спросил Погребняк. Игорь чувствовал, что специалисту по контактам нужно совсем немного, чтобы взорваться. — А то, что все это, — он потряс над головой распечаткой, — стоит невероятных денег, вас не волнует? Вы хотя бы себе представляете, сколько будет потрачено на то, чтобы просто расшифровать эти розовые сопли?!

Она была точно такой, какой я ее запомнил. Я стоял у того самого стеклянного ящика с саркофагом и иероглифами. Тот же запах, то же освещение. Все в точности такое же. И тут меня напугали.

Он уже кричал.

— Ты в порядке, сынок? Потерял своего папочку?

— Представляете, сколько людей будут сидеть и вычищать помехи? Сколько людей будет работать только над тем, что бы свести все пакеты в один? Сколько машинного и людского времени будет потрачено, на перевод? Они там, — Погребняк ткнул пальцем куда-то в небо, — они там ждут, что мы пришлем им информацию о планете, о полете, о космосе этом сраном! А тут, простите, что: «Катенька попробуй понять…» Вы в каком мире живете? Или кто-то хочет из своего кармана оплачивать любовные письма нашего капитана? А? Баркер, ты хочешь платить за капитана?

Я посмотрел вверх. И вспомнил этого человека. Он был смотрителем египетских древностей. Именно он нашел меня, когда я был маленьким. Именно он взял меня за руку и повел искать папу.

— Идем, — сказал смотритель. — Поищем его. И протянул руку.

Кларк неожиданно посмотрел на Богданова и буркнул:

— Нет. — Я отпрянул. — Я уже не ребенок. И меня здесь нет.

— Не знаю, как покажется остальным, но меня в отчете смутили только мои же опечатки.

И человек растворился. Прямо у меня перед глазами. Исчез.

— Меня тоже они смутили, — сказал Кадзусе и на всякий случай добавил: — А больше ничего.

То же самое случилось и с Египетской Галереей.

Его брат молча смотрел в мониторы, а когда пауза стала невыносимой, пробормотал, опустив голову:

Я снова оказался один. Вне пространства. И тут до меня дошло. Одиночество смерти вдруг окружило меня и потекло во всех направлениях.

— Подготовка к передаче идет в штатном режиме. Выход на расчетную мощность через десять минут стандартного корабельного времени.

Я понял, что произошло.

— Да вы обалдели все, что ли? — Погребняк опустил руки и удивленно посмотрел вокруг. — Сдурели? Не понимаете? Совсем ничего не понимаете? Это же идиотизм. Это растрата государственного имущества! Это статья! Преступление!

И почему я здесь.

И почему со мной больше нет Барри.

Богданов вдруг почувствовал, как отпускает впившаяся в виски боль. Кровь, до того яростно бившаяся в голове, вдруг отхлынула. И кулак Баркера стал не преградой, а чем-то вроде дружеского толчка в бок. Мол, держись, ничего… Кларк не удерживал его, капитана, а закрывал, вроде как защищал.

Потому что его обязанности закончились. Потому что он опекает только живых.

Игорь кашлянул, возвращая себе голос. Аккуратно отодвинул Баркера в сторону.

А меня больше нет среди живых.

— Александр Погребняк, напоминаю вам о том, что капитаном экспедиции по-прежнему являюсь именно я. А также делаю вам официальное предупреждение о неподобающем поведении. Это предупреждение будет отражено в отчете по возвращении корабля на Землю. После второго предупреждения вы будете арестованы. Вам понятны мои слова?

Билли Барнес убил меня.

— Так точно. — Погребняк так скрипнул зубами, что Кадзусе поморщился. — Но я должен донести до вашего сведения, что по возвращению на Землю, буду вынужден подать на вас жалобу о полном или частичном профессиональном несоответствии.

— Это ваше право.

Я мертв.

— Разрешите удалиться?

Скитаясь по пустыням

— Разрешаю…

Погребняк крутанулся на каблуках и вышел из кают-компании. Дверь за ним тихо закрылась.

Без удачи,Без воды,Чертово солнце.Знак беды.Чертово золото, чертов тайник,Трижды проклятый грузовик,Чертова жадность — хоть босиком! —Чертов вал, набитый песком,Чертова тяга, чертова ось,Чертов мой жребий — все вкривь да вкось!Пивка бы дома… Эх, не срослось.Шляюсь теперь по пустыням.

Остальные члены экипажа вдруг резко потеряли интерес к происходящему, Кадзусе и Баркер вернулись к обсуждению какой-то там истории с двумя китаянками и одной кенийкой. Причем Баркер настаивал, что это была именно кенийка, а Кадзусе утверждал, что эфиопка.

Богданов поднял разлетевшиеся во время конфликта бумажки и ушел в рубку.

Он не увидел того сочувственного взгляда, который кинул ему в спину Кадзусе.

14

Вернувшись в кабину управления, Игорь бросил отчет на стол и прижал ладони к лицу. Потом вытянул руки… Пальцы мелко и противно подрагивали.

— Докатился… До чего я докатился?..

Если умеешь обращаться со словами, мысли осуществятся. Джим Кэмпбелл
Он вынул из кармана маленький голопроектор, в котором обычно хранили фотоальбомы. Ткнул в кнопку на крышке. Где-то внутри устройства загорелся светодиод, над столом возникла небольшая картинка.



Это лицо Игорь знал до мельчайших подробностей. Иногда, засыпая, он разговаривал с ней, что-то доказывал или вспоминал.

Я был мертв.

Катерина.

И зол.

Она улыбалась, откуда-то из прошлого. Игорь помнил ее смех, голос… Все было таким живым, близким, настоящим.

Может быть, она точно так же сейчас улыбается кому-то еще.

Эта мысль была резкой, как удар в живот. Игорь зажмурился, не желая думать, но мысли, словно нарочно, крутились вокруг одного и того же. Кто-то другой… Кто-то другой… Кто-то другой… Не он, не Игорь, а кто-то другой!

Зол на то, что мертв. Взбешен тем, что мертв, и зол на живых. Я вспомнил, как в детстве болел ветрянкой. И это меня злило. Злили не боль или дискомфорт, а злили все остальные. Злили здоровые, злили те, у кого не было ветрянки. Я сидел у окна своей спальни и глазел на прохожих. Как смеют они быть здоровыми, когда я болею! Такая несправедливость меня злила.

Забыть ее! Забыть!

«А ведь и забыл бы, — неожиданно подумал Богданов. — Если бы кое-кто мне любезно не напомнил… Но зачем?»

Взрослея, мы привыкаем к несправедливостям жизни, воспринимаем их как само собой разумеющееся. Ничего другого не остается, как надеяться на свои силы и выжимать из этой жизни как можно больше. Но где-то в глубине мы все равно злимся, даже если не можем себе в этом признаться. Злимся, злимся.

Теперь подколки Погребняка выглядели уже иначе.

Уж я— то точно злился.

«К чему он подталкивает меня? Для чего ему все это? Просто дурак? Но нет, не похож, да и не держат дураков там… Неужели подсадной? Но кому понадобилось?»

А теперь, когда я умер, я разозлился еще больше.

Игорь встал, прошелся по рубке. Бесцельно провел ладонями по панели управления. Та откликнулась, перемигнулась огоньками датчиков. Со стола ехидно и озорно скалилась Катерина.

Я не просто смотрел из окна спальни; мой взгляд не упускал ни одного живущего на свете. И богатого, и убогого. Я завидовал и злился на каждого из них. Потому что все они жили, как ни в чем не бывало, а я нет.

— Что происходит? — спросил сам себя Игорь. — Что происходит на моем корабле?

Но ни на кого я так не злился, как на Билли Барнеса.

«А в твоей голове? — прозвучал в голове словно бы чужой голос. — А в твоей голове что происходит?»

Он виновен в моей смерти, и он ответит за это.

Резко пискнула связь.

— Бортинженер капитану. Мы достигли расчетной мощности для передачи на Землю.

— Я найду его! — воскликнул я. — Настигну! Буду преследовать его, пока он не сдохнет, а затем встречусь лицом к лицу и разобью ему башку!

— Понял вас, спасибо. — Богданов отключил связь и вывел на экран текст отчета. Машинально подправил баркеровские опечатки. Подошел к примечаниям. Покосился на фотографию Катерины. — Хватит, пожалуй… Хватит!

Он рывком дотянулся до проектора и раздавил плоскую коробочку в ладонях. Пластмасса жалобно хрустнула. Лицо Катерины заморгало и исчезло. В душе стало пусто и глухо. Но уже не больно.

Мысль о вечной мести слегка меня позабавила, но затем мне в голову пришла другая мысль. Если я мертв, то где я? Не в аду, но и на рай это место определенно не похоже.

Направленная на Землю антенна выстрелила через подпространство пакет данных о геологии новой планеты, о здоровье экипажа и о том, что полет проходит успешно. И никаких примечаний. Никаких.

Пятьдесят восьмой день полета, 12:39. Относительное бортовое время по «Дальнему-17»

Значит, где-то между. Следовательно, Бог еще не решил, куда меня отправить. А раз так, надо поскорее избавится от злых мыслей и планов мщения и настроиться на более тихий и мирный лад.

Глизе 581-g в обзорный экран выглядела как черный диск, подсвеченный красноватым светом местного солнца. «Дальний-17» заходил к планете с ее ночной стороны. Если с 581-с проблем не было, то подступы к ее соседке оказались не так просты, как хотелось бы.

Тогда я смогу предстать перед небесными обитателями в полной уверенности, что Билли Барнес получит свое сполна в горниле где-то на нижних этажах.

Звездная система Глизе 581 была небольшой. Шесть планет около тускловатого красного карлика невеликой массы и остатки строительного материала, астероиды, беспорядочно рассыпанные по системе внутри так называемой зоны Златовласки, области вокруг звезды, где шансы на зарождение жизни достаточно высоки.

Романтически настроенный Кадзусе заметил, что на планетах должны быть очень красивые метеоритные дожди.

Эта мысль развеселила меня еще больше.

Богданов на этот раз красоты не оценил. Для него перемещение с орбиты на орбиту стало сущим наказанием. Двигаться внутри системы приходилось с большой оглядкой. Игорь то и дело менял траекторию, спал, не покидая рубки. Кадзусе хмурился, но ничего не мог поделать. Капитан нарушал все правила распорядка, однако другого выхода у него не было. То же самое делал бортинженер.

Но я тут же поперхнулся смехом. Это что же? Я злорадствую над незавидной участью ближнего? Но ведь это грех. На такое Бог глаза не закроет. Бог любит чистые помыслы.

Мацуме, казалось, вообще не спал. Маленький японец осунулся, подурнел, перестал бриться, отчего щетина на его лице росла какими-то неопрятными клочками. Но зато вся автоматика слушалась капитана с одного касания. Ни сбоев, ни проседаний по мощности.

— Проклятье! — воскликнул я. — Закавыка какая. Как можно иметь только чистые помыслы, если в глубине души знаешь, что именно благодаря им ты и окажешься на небесах? Такая чистота помыслов приобретает определенный мотив и перестает быть чистотой ради чистоты. Какая уж тут чистота помыслов. Скорее, нечистота.

Остальные маялись бездельем, выполняли рутинные обязанности и, по старой морской традиции, драили корабль. Баркер каждый день проверял персональные спасательные капсулы и систему эвакуации, а также пытался составить каталог местных астероидов класса М по Моррисону-Чапмену с поправкой на спектральный класс местного солнца. Задача была не простая, но выполнимая. И у Кларка к концу перелета, накопилось достаточно информации для толстого справочника.

— В этом и состоит основная человеческая дилемма, когда мы касаемся нравственных вопросов, — сказал странствующий нищий.

— Каталог Баркера, — гордо улыбался он, толкая Кадзусе в бок. — Хочешь, и твое имя впишу? Есть у меня на примете карликовая планета. Будет астероид Кадзусе, хочешь?

Я искоса посмотрел на него и кивнул.

Японец неизменно корчил кислую мину и отвечал, что со стороны Баркера намекать на разницу в росте — полная бестактность.

— Пожалуй, возьму еще кружечку горького, если не возражаешь, — сказал нищий.

Чем занимался Погребняк, Богданов не интересовался, но, наверное, не скучал. Может, рапорт строчил, так сказать, чтобы потом не потеть.

Я огляделся. И сразу сел.

Как бы то ни было, к заходу на орбиту Глизе 581-g «Дальний-17» подошел по графику, чем Богданов очень гордился.

— Я в «Веселом садовнике»! — воскликнул я. — Какого ч…?

Радарная карта была чистой. За время своего существования планета уже сгребла все возможные астероиды в своей плоскости, и опасаться стоило только редких залетных каменюк. Только окончательно убедившись, что кораблю ничего не грозит, Игорь позволил себе выбраться из рубки, и принять душ.

— Усаживайся поудобнее, — сказал нищий. — Тебе нужен человек, которому ты доверяешь.

Добравшись до кабинки, он обнаружил стоящего рядом с дверью хмурого Кадзусе.

— Доверяю?

— Что-то случилось?

— Ты ведь доверяешь Энди. Спроси у него.

— Нет, — доктор покачал головой. — Все хорошо. Просто я засунул туда своего брата.

— Я и вправду доверяю Энди. Откуда ты знаешь?

— Ниоткуда. Я просто знаю, что знаешь ты. Спроси Энди. Спроси его, что происходит.

В душевой шумела вода и кто-то подвывал.

— И спрошу. Спотыкаясь, я подошел к бару.

— Зачем?

— Какого черта здесь все происходит? — спросил я Энди. — Какого черта я здесь делаю? Я мертв.

— Капитан, мои родители очень гордятся тем, что я и мой брат стали космонавтами. Этим мы доказали свою чистоту. Доказали, что мы достойны.

— Ты не мертв, — сказал бармен, качая головой. — Выброси эту чушь из головы.

— Чистоту?

— Легко сказать! Но что происходит?. — Тебя загрузили в Некронет.

— Да. Вы же знаете, какой отбор проходит каждый курсант? Вплоть до генетической экспертизы. В космосе нет людей с отклонениями. Спейсмены — это лучшие представители человеческой расы.

— Некронет? А что это?

— Я никогда об этом не задумывался.

— Виртуальный мир. Компьютерное моделирование.

— А я часто об этом думаю, капитан. И многие японцы считают так. Мы — чистые. Это особенность японского сознания. Эдакая странность. Вещь вполне себе обычная среди японцев. Для моих родителей это большая честь, что их сыновья вышли в космос. Вы знаете, каков процент японцев среди прочих спейсменов?

— Нет.

— Ты хочешь сказать, я в компьютерной игре?

— Менее двух процентов. А знаете, почему?

Игорь покачал головой.

— Это не игра, — сказал Энди. — Это то, где ты находишься. Ты видишь голографическое изображение действительности. Данная реальность — это твоя собственная реальность, созданная из твоих воспоминаний, опыта и мыслей.

— Генетические ошибки, капитан. Генетические ошибки. Иногда тяжелые, иногда незначительные, но все же… чистоты уже нет. Это плата за технический прогресс. Вам может показаться, что все это предрассудки, но мы живем ими. Они часть нашей культуры. Так же, как ваши березки… — Кадзусе улыбнулся. — Мои родители из городка Тамура. Там очень мало чистых. Грязные территории. Рождается слишком много больных детей. А я и мой брат…

Игорь почувствовал, что доктор действительно гордится и решил пошутить: