– Тогда что ты пытаешься мне сказать?

Он подавил закипевший в груди гнев.

– Величайший парадокс Принуждения состоит в том, что его жертва не чувствует себя принужденной. Ксин искренне считал, что все его слова, обращенные ко мне, он выбрал сам, хотя его устами говорили другие.

Если бы Ахкеймион сказал это в прежние времена, сразу же последовали бы расспросы и сомнения. Как такое возможно? Почему человек принимает принуждение за собственное решение?

Эсменет же спросила только:

– И что он говорил?

Ахкеймион покачал головой, одарив ее фальшивой улыбкой.

– Багряные Шпили… Уж поверь мне, они знают, какие слова ранят сильнее всего.

«Как и Келлхус».

Теперь в ее глазах появилось сочувствие. Он отвел взгляд.

– Акка… все же о чем он говорил?

Вокруг костра бродили люди, на земле между ними мелькали тени. Ахкеймион посмотрел в глаза Эсменет, и ему показалось, будто он падает.

– Ксинем говорил… – Ахкеймион прочистил горло. – Он говорил, что жалость – единственная любовь, на какую я могу надеяться.

Он увидел, как Эсменет вздрогнула и моргнула.

– О, Акка…

Только она понимала его до конца. Во всем мире – она одна.

Страсть рвалась наружу из-за ограды его стойкости. Схватить Эсменет, обнять, нежно поцеловать веснушки на носу…

Вместо этого он пошел вперед, найдя некое удовлетворение в том, что она покорно последовала за ним.

– Он говорил, – продолжал Ахкеймион, выкашливая горечь, делавшую его голос хриплым. – Он говорил, что у меня не осталось надежды на прощение. И теперь он не может остановиться.

Эсменет была сбита с толку.

– Но ведь это закончилось много месяцев назад!

Ахкеймион поднял глаза к небу, увидел мерцающий над северными холмами Круг Рогов – древнее куниюрское созвездие, не известное астрологам Трех Морей.

– Подумай о душе как о сети бесчисленных рек. Напевы Принуждения заболачивают старые берега, смывают дамбы, прорезают новые каналы. Иногда наводнение отступает, и все возвращается в прежнее русло. А иногда нет.

Четыре шага в молчании и мраке. Когда Эсменет ответила, в ее голосе звучал искренний ужас.

– Ты имеешь в виду… – Ее брови поднялись в горестном изумлении. – Ты имеешь в виду, что прежний Ксин, которого мы знали, мертв?

Такая мысль никогда не приходила в голову Ахкеймиону, хотя и была очевидной.

– Я не уверен. Я не уверен в том, что говорю.

Он повернулся к ней, потянулся к ее запретной руке. Она не сопротивлялась. Он пытался что-то сказать, но его рот только открывался и закрывался, словно что-то иное, глубже легких, требовало воздуха. Он притянул Эсменет к себе, изумляясь тому, какая она легкая – как прежде.

И тут на них нахлынуло старое чувство, скреплявшее их, как сжатые руки. Он прильнул к ее губам, погрузился в ее запах. Он охватил ее трепещущее тело.

Они поцеловались.

Эсменет стала вырываться, осыпая ударами его лицо и плечи.

Он отпустил ее, пораженный такой яростью, пылом и ужасом.

– Н-нет! – шипела Эсменет, колотя по воздуху, словно отбивалась от самой мысли о нем.

– Я мечтал убить его! – воскликнул Ахкеймион. – Убить Келлхуса! Мне снилось, что весь мир горит и я радуюсь, Эсми! Я радуюсь! Весь мир горит, и я ликую от любви к тебе!

Она смотрела на него огромными непонимающими глазами.

Все его существо молило ее:

– Ты любишь меня, Эсми? Я должен знать!

– Акка…

– Ты меня любишь?

– Он знает меня! Он знает меня, как никто другой!

И внезапно Ахкеймион понял. Все оказалось таким ясным! Все это горестное время, заполненное мыслями о том, что он ничего не может ей дать, ничего не может положить к ее алтарю…

– Это безумие! – вскричала она. – Довольно, Акка. Довольно! Этого не может быть.

– Прошу, послушай. Ты должна выслушать меня! Он знает каждого, Эсми. Всех!

И Эсменет – лишь одна из всех. Неужели она не видит? Ситуация развернулась перед ним как отброшенный свиток. Любовь требует невежества. Как свече, ей нужна темнота для того, чтобы гореть ярко.

– Он знает всех!

Его губы еще чувствовали ее вкус. Горький, как слезы, смывающие краску с лица.

– Да, – ответила Эсменет, отступая назад шаг за шагом. – И он любит меня!

Ахкеймион отвел взгляд, чтобы собраться с мыслями, перевести дух. Он понимал: когда он поднимет глаза, Эсменет уже исчезнет, но почему-то забыл об остальных – об айнрити, бродивших вокруг. Более дюжины воинов стояли у костров, как часовые, и тупо пялились на Ахкеймиона и Эсменет. Он подумал, что легко может уничтожить этих людей, сжечь их плоть, и ответил на их потрясенное любопытство своим всезнающим взором. Все до единого отвернулись.

Той ночью он в бешенстве пинал и колотил покрытую циновками землю. Ругал себя за глупость до самого рассвета. Все его аргументы опрокинуты. Все обоснования поруганы. Но у любви нет логики.

Как и у сна.



Когда он в следующий раз увидел Эсменет, выражение ее лица ничем не напоминало о том разговоре, разве что взгляд казался особенно непроницаемым. Да, прошлая встреча была безумием. После нее Ахкеймион ждал, что воины Сотни Столпов явятся к нему с обвинением. Впервые он ощутил всю тяжесть своего положения. Он потерял Эсменет не из-за одного человека, а из-за создания нового народа. Не будет ни враждебности, ни вспышек ревности – только официальные лица, бесстрастно передающие приказы в ночи.

Как в те дни, когда он был шпионом.

Ахкеймион не удивился тому, что за ним никто не пришел. Как и тому, что Келлхус не проронил ни слова, хотя наверняка все знал. Он очень нужен Воину-Пророку – это объяснение казалось самым горьким. И другая горечь: Ахкеймион осознавал, что слишком страдает от самого их соперничества.

Как человек может любить своего палача? Ахкеймион не понимал, но все равно любил. Любил их обоих.

Каждый вечер после обычного роскошного ужина с наскенти Ахкеймион шел между полотняными стенами Умбилики в комнатку в малом крыле, которую первородные по непонятной Ахкеймиону причине называли комнатой писцов. У входа стоял стражник с лампой, он, как всегда, склонял голову и бормотал в качестве приветствия: «визирь» либо «святой наставник». Оказавшись внутри, Ахкеймион начинал перекладывать циновки и подушки так, чтобы они с Келлхусом удобно устроились лицом друг к другу, а не переглядывались через опору в середине комнаты. Дважды он ругал рабов за нерасторопность, но они так ничего и не усвоили. Потом он, как правило, ждал, глядя на вытканные пасторальные сценки, по кианской манере вплетенные в лабиринт геометрических узоров. Ждал и сражался с неотступными демонами.

Целью его школы было защищать Келлхуса. На самом деле возможность нападения Консульта мало заботила пророка. Ахкеймион часто думал, что Келлхус терпит его лишь из вежливости, чтобы сдружиться с опасным союзником. Но обучение Гнозису – совсем другое дело. Это был собственный приказ Воина-Пророка. Задолго до первого урока Ахкеймион понял, что такой обмен знаниями будет невероятным и ужасным.

С самого начала, еще в Момемне, манеры Келлхуса покоряли всех. Уже тогда его старались ублажить, словно бессознательно понимали, как важно произвести на него хорошее впечатление. Обезоруживающее обаяние. Мягкая искренность. Невероятный интеллект. Люди открывались перед ним, потому что он не имел пороков, заставляющих человека поднимать руку на своего брата. Его всегдашняя скромность совершенно не зависела от личности собеседника. Люди грубили одним и лебезили перед другими, а Келлхус не менялся. Он никогда не хвалился. Никогда не льстил. Он просто рассказывал.

К таким людям привязываются. Особенно те, кто боится чужого мнения.

Давным-давно Ахкеймион и Эсменет придумали себе что-то вроде игры, состоявшей из попыток понять Келлхуса. Особенно после того, как открылась его божественность. Вместе они наблюдали за ростом пророка. Они замечали, как Келлхус борется с истинами, которые все тихо принимают. Они видели, как он оставил свое безупречное смирение, желание приуменьшить себя и принял свою злосчастную судьбу.

Он был Воин-Пророк, Глас и Сосуд, посланный спасти людей от Второго Апокалипсиса. И все же он каким-то образом оставался Келлхусом, безземельным князем Атритау. Конечно, он внушал желание повиноваться, но никогда не предполагал, что ему будут подчиняться больше, чем тогда, у костра Ксинема. Да и как бы он мог? Ведь подчинение измеряется величиной зазора между тем, чего требуют, и тем, что получают. Келлхус никогда не требовал чрезмерного. Просто так получилось, что весь мир попал под его влияние.

Иногда Ахкеймион шутил с ним, как в прежние времена. Словно и не было караскандских откровений. Словно не стояла между ними Эсменет. Затем вдруг проявлялась какая-то мелочь – блеск вышитого на рукаве Кругораспятия, запах женских духов, – и Келлхус менялся на глазах. От него веяло невероятной силой, как будто он становился живым магнитом, притягивавшим к себе вещи незримые, но ощутимые. Молчание кипело. Голос гремел. Все словно наполнялось глухим эхом напева Тысячи Тысяч Жрецов. Ахкеймион порой чувствовал головокружение. А иногда он закрывал глаза, увидев свечение около рук Келлхуса.

Даже сидеть в его присутствии было тяжело. Но учить его Гнозису?..

Чтобы ограничить уязвимость Келлхуса перед хорами, они решили, что сначала изучат все – лингвистические и метафизические – виды Напевов. И прежде всего возьмутся за эзотерику и тайные аналоги чтения и письма. В Атьерсе учителя всегда преподавали в первую очередь денотарии – короткие учебные Напевы, предназначенные для постепенного развития интеллекта учеников до того удивительного состояния, когда они способны одновременно понимать и выражать тайную семантику. Денотарии, однако, оставляли на ученике след колдовства точно так же, как и Напевы. Это означало, что Ахкеймион в каком-то смысле должен начать с конца.

Он принялся обучать Келлхуса гилкунье – тайному языку нелюдских магов-квуйя и языку гностических Напевов. На это ушло менее двух недель.

Сказать, что Ахкеймион был ошарашен или даже испуган насмерть, означает дать название слиянию таких чувств, которым и имени-то нет. Ему пришлось потратить три года только на то, чтобы усвоить грамматику этого экзотического языка, не говоря про словарный запас.

Когда Священное воинство выходило из энатпанейских холмов в Ксераш, Ахкеймион приступил к философскому обоснованию гностической семантики – так называемым Этури Сохонка, или Сохонкским тезисам. Нельзя обойти метафизику Гнозиса, хотя была она несовершенной и незавершенной, как и любая философия. Без ее понимания Напевы оставались пустой декламацией, от которой тупела душа. Гностическое и анагогическое чародейство зависело от смыслов, а смыслы основывались на понимании системы.

– Подумай, – говорил Ахкеймион, – о том, как одинаковые слова для разных людей означают разные вещи. А порой для одних и тех же людей они означают совершенно разное в разных обстоятельствах. – Он поискал в памяти пример, но сумел вспомнить лишь тот, что приводил много лет назад его собственный учитель Симас. – Когда человек говорит «люблю», это слово меняет смысл в зависимости не только от того, к кому оно обращено – к сыну, к любовнице или к Богу, – но и от того, кем является говорящий. «Люблю», произнесенное согбенным жрецом, имеет мало общего с «люблю» неграмотного юнца. Первый умудрен потерями, мудростью и жизненным опытом, а второму знаком только собственный пыл.

Ахкеймион невольно подумал, что «люблю» означает для него самого. Он всегда отгонял эти мысли – о ней, – погружаясь в разговор.

– Сохранение и выражение чистой модальности смысла, – продолжал он, – есть сердце колдовства, Келлхус. Каждым словом ты должен точно попадать в цель, извлекая ноту, способную заглушить хор реальности.

Келлхус смотрел на него прямо, хладнокровный и неподвижный, как нильнамешский идол.

– Поэтому, – сказал он, – вы используете древний тайный нелюдской язык.

Ахкеймион кивнул, уже не удивляясь сверхчеловеческой проницательности своего ученика.

– Обычные языки, и особенно родной, слишком сильно связаны с давлением жизни. Значения слов легко искажаются нашей интуицией и опытом. Полнейшая чуждость гилкуньи изолирует семантику колдовства от непостоянства нашей жизни. Анагогические школы, – он попытался умерить презрительность своего тона, – используют Высокую кунну, искаженную форму гилкуньи, с той же самой целью.

– Чтобы говорить как боги, – сказал Келлхус. – В отрыве от людских забот.

После краткого обзора тезисов Ахкеймион перешел к Персемиоте – медитативной технике, которой схоласты Завета благодаря живущему внутри каждого гомункулу Сесватхи уделяли мало внимания. Затем Ахкеймион погрузился в глубины «двойной семантики». Это был порог того, что до прихода ныне сидящего перед ним человека являлось последним предвестником проклятия.

Он объяснил важнейшие связи между двумя составляющими любого Напева: той, что всегда оставалась непроизнесенной, и той, которая всегда произносилась. Поскольку любой отдельный смысл мог быть искажен по причуде обстоятельств, Напевы требовали второго, параллельного значения. Столь же чувствительное к искажению, как и первое, оно закрепляло его, хотя и само было закреплено. Как говорил Аутрата, великий куниюрский метафизик: «Для полета языку нужны два крыла».

– Значит, непроизносимое служит для закрепления произносимого, – сказал Келлхус, – как слово одного человека подтверждает слово другого.

– Именно так, – ответил Ахкеймион. – Можно одновременно говорить одно и думать другое. Это величайшее искусство, даже большее, чем мнемоника. Для овладения этой техникой требуется огромная практика.

Келлхус беззаботно кивнул.

– Значит, из-за этого анагогические школы так и не смогли похитить Гнозис. Потому что просто повторять подслушанное бессмысленно.

– Еще есть метафизика. Но ты прав: ключ ко всему колдовству – невысказанное.

– А кто-нибудь экспериментировал с продлением невысказанных строф? – спросил Келлхус.

Ахкеймион нервно сглотнул.

– Ты о чем?

По странному совпадению две висящие лампы мигнули одновременно, заставив Ахкеймиона поднять взгляд. Свет тут же выровнялся.

– Никто не составил Напев из двух непроизносимых строф?

«Третья фраза» была мифом гностического колдовства, историей, перешедшей к людям от нелюдского наставничества. О ней говорилось в легенде о Су-юройте, великом куноройском короле-чародее. Но Ахкеймиону отчего-то не хотелось рассказывать эту легенду.

– Нет, – солгал он. – Это невозможно.

С тех пор их уроки пронизывало тревожное ощущение, что простота рассказов Ахкеймиона рождает немыслимое эхо. Много лет назад он участвовал в одобренном школой Завета убийстве айнонского шпиона в Конрии. Все, что Ахкеймион сделал, – передал сложенный дубовый лист с белладонной кухонному рабу. Действие было таким обыденным, таким безобидным…

Умерли трое мужчин и одна женщина.

Как всегда с Келлхусом, Ахкеймиону не приходилось ничего объяснять дважды. За один вечер Келлхус постигал обоснования, объяснения и подробности, на которые у Ахкеймиона уходили годы. Вопросы ученика поражали учителя в самое сердце. От четкости и проницательности его замечаний бросало в дрожь. Наконец, когда передовые части Священного воинства вошли в Героту, Ахкеймион приступил к самому опасному.

Келлхус светился благодарностью и добродушием. Он поглаживал мягкую бородку характерным жестом восхищения и на мгновение отчетливо напомнил Ахкеймиону Инрау. В глазах пророка отражались три точки света от ламп, висевших над головой Ахкеймиона.

– Итак, время пришло.

Ахкеймион кивнул, понимая, что все страхи и опасения написаны у него на лице.

– Мы начнем с базовых оберегов, – неуклюже произнес он. – С того, чем ты сможешь защитить себя.

– Нет, – сказал Келлхус. – Начнем с Призывных Напевов.

Ахкеймион нахмурился, хотя прекрасно понимал, что советовать или противоречить бесполезно. Он глубоко вздохнул и открыл рот, чтобы проговорить первые произносимые строфы Ишра Дискурсиа – древнейшего и простейшего гностического Напева Призыва. Но с его губ не слетело ни звука. Словно что-то сжало ему горло. Он покачал головой и рассмеялся, растерянно отвел взгляд и попытался снова.

Опять ничего.

– Я… – Ахкеймион посмотрел на Келлхуса более чем ошеломленно. – Я не могу говорить!

Келлхус внимательно посмотрел на него – сначала в лицо, затем на точку в пространстве между ними.

– Сесватха, – отозвался он наконец. – Как иначе Завет мог бы охранять Гнозис столько веков? Даже в ночных кошмарах…

Немыслимое облегчение охватило Ахкеймиона.

– Да… должно быть, так…

Он беспомощно глянул на Келлхуса. Несмотря на внутреннее смятение, он действительно хотел отдать Гнозис. Тайны сами просились наружу в присутствии Воина-Пророка. Ахкеймион покачал головой, опустил взгляд на руки, услышал вопль Ксинема и увидел, как лицо друга искажается, когда кинжал входит в его глаз.

– Я должен поговорить с ним, – сказал Келлхус.

Ахкеймион разинул рот, не веря своим ушам.

– С Сесватхой? Я не понимаю.

Келлхус снял с пояса кинжал – эумарнский, с черной жемчужиной на рукояти и длинным тонким клинком, вроде тех ножей, которыми отец Ахкеймиона чистил рыбу. На миг у Ахкеймиона мелькнула мысль, что Келлхус собирается выпотрошить его, вырезать Сесватху из его тела, как лекари-жрецы порой вынимают живого ребенка из чрева умирающей матери. Но пророк просто повертел рукоять в ладони, так что сталь засверкала в свете жаровни.

– Смотри на игру света, – велел он. – Смотри только на свет.

Пожав плечами, Ахкеймион уставился на оружие, внезапно захваченный кружением призрачных отблесков вокруг острия блестящего клинка. Словно смотришь на серебро сквозь водоворот. Затем…

Дальнейшее не поддавалось описанию. Особенно ощущение расширения, словно его взгляд протянулся сквозь открытое пространство в воздушные бездны. Он помнил, как запрокинулась его голова, помнил ощущение, что его мускулами овладел кто-то другой, хотя кости еще принадлежали ему. Казалось, чья-то сила держит его крепче цепей. Крепче, чем если бы его зарыли в землю. Он помнил, как говорил, но что именно сказал – не помнил. Словно память о разговоре, закрепленная на краю сознания, там и оставалась, сколько бы он ни дергал головой. Он никак не мог переступить порог восприятия…

И он получил искомое позволение.

Ахкеймион начал спрашивать Келлхуса, что происходит, но тот заставил его замолчать, улыбнувшись с закрытыми глазами – с такой улыбкой он обычно без усилий решал то, что казалось неразрешимым. Келлхус попросил его снова попытаться выговорить первую фразу. С чувством, близким к благоговейному страху, Ахкеймион услышал, как с его собственных уст слетают первые слова – первые произносимые строфы…

– Иратистринейс ло окойменейн лорои хапара…

Дальше – первая непроизносимая строфа.

– Ли лийинериера куи аширитейн хейяроит…

На мгновение Ахкеймион почувствовал головокружение – так легко выходили эти строфы. Так четко звучал его голос! Он собрался с мыслями в установившейся тишине, глядя на Келлхуса с надеждой и ужасом. Казалось, даже воздух оцепенел.

Сам он потратил семь месяцев, чтобы научиться одновременно управляться с произносимыми и непроизносимыми строфами, и даже тогда начинал с восстанавливающих семантических конструкций. Но почему-то у Келлхуса…

Молчание. Такое полное, что казалось, будто слышно, как лампы источают белый свет.

Келлхус кивнул, слабо улыбнулся, посмотрел прямо в глаза Ахкеймиону и повторил:

– Иратистринейс ло окойменейн лорои хапара! – Но слова его рокотали подобно грому.

Впервые Ахкеймион увидел, что глаза Келлхуса пылают – как угли в горне. От ужаса у него перехватило дыхание, кровь застыла, ноги и руки онемели. Если даже он, простак, этими словами может обрушивать каменные стены, что же сумеет с ними сделать Келлхус?

Где его пределы?

Ахкеймион вспомнил свой давний спор с Эсменет в Шайгеке, еще до Сареотской библиотеки. Если пророк поет голосом Бога, что это значит для него? Становится ли он шаманом, как в дни, описанные на Бивне? Или это делает его богом?

– Да, – прошептал Келлхус и снова повторил слова, звучавшие из самой сердцевины бытия, из его костного мозга, и отдававшиеся эхом в безднах души.

Его глаза вспыхнули золотым пламенем. Земля и воздух тихо гудели.

И тут Ахкеймион осознал…

«Мне не хватает понятий, чтобы осмыслить его».

Глава 7. Джокта

Всякая женщина знает, что есть лишь два типа мужчин: тот, кто чувствует, и тот, кто притворяется. Всегда помни, дорогая: любить можно только первых, но доверять можно только последним. Глаза затуманивает страсть, не расчет. Анонимное письмо
Гораздо лучше перехитрить Истину, чем постичь ее. Айнонская поговорка

Ранняя весна, 4112 год Бивня, Джокта



Они обедали в столовой прежнего властителя Донжона. Пышное убранство комнаты, как уже понял Найюр, было обычным для кианцев, в отличие от скромных жилищ фаним. Резные пороги имитировали искусно плетенные циновки. Единственное окно напротив входа закрывала причудливая чугунная решетка. Прежде, без сомнения, ее обвивали цветущие лозы – Найюр видел их повсюду в городе. Стены украшали фрески с геометрическими узорами. В центре комнаты находилось углубление в три ступеньки, потому столик не выше колена Найюра казался вырезанным в полу. Полированная столешница из красного дерева под определенным углом блестела словно зеркало. Поскольку единственным источником света были свечи, казалось, что люди сидят в глубоком гнезде из подушек, окруженном темной галереей.

Все старались не набить себе синяков на коленях – постоянная опасность при трапезе за этими кианскими столами. Найюр расположился во главе, Конфас – рядом справа, за ним генерал Сомпас, командующий кидрухилями; затем генерал Ареамантерас, командир Насуэретской колонны; генерал Баксатас, командир Селиалской колонны, и в конце генерал Имианакс, командир кепалоранских копейщиков. Слева от Найюра сел барон Санумнис, за ним барон Тирнем, затем Тройатти, капитан хемскильваров. В полумраке вокруг стола толпились рабы, наполняя чаши вином и убирая грязные тарелки. У входа стояли два конрийских рыцаря в боевых доспехах с опущенными серебряными забралами.

– Сомпас сказал, что на террасе у твоих покоев видели огни, – заметил Конфас. Говорил он бесцеремонно, с подковыркой, словно хитрый родственник. – Что это было? – Он глянул на Сомпаса. – Четыре-пять дней назад.

– В ночь дождя, – ответил генерал, не поднимая взора от тарелки.

Сомпас хотел сосредоточиться на еде, не одобряя дерзкую манеру своего экзальт-генерала или весь этот ужин с тюремщиком-скюльвендом. Возможно, и то и другое, подумал Найюр, и еще много чего.

Конфас не сводил с него глаз, подчеркнуто ожидая ответа. Найюр выдержал его взгляд, обгрыз куриную ножку, показав зубы, и снова уставился в тарелку. Он давно не ел курятины.

Скюльвенд отхлебнул неразбавленного вина, поглядывая на экзальт-генерала. Вокруг левого глаза Конфаса еще виднелась припухлость. Как и его офицеры, он был в официальном мундире: туника из черного шелка, вышитая серебром, а поверх нее кираса с кованым изображением соколов вокруг Солнца Империи. Он умудрился протащить через пустыню свои наряды, подумал Найюр, и это много о нем говорит.

Каждый раз, закрывая глаза, Найюр видел потеки крови на стенах.

Он призвал сюда Конфаса и его генералов якобы для обсуждения прибытия кораблей и последующей погрузки колонн. Дважды он задавал вопросы и слышал неопределенные ответы этого негодяя. На самом деле Найюра не интересовали корабли.

– Необычные огни, – продолжал Конфас, все еще глядя на скюльвенда в ожидании ответа.

Очевидный отказ Найюра говорить об этом действия не возымел. Людей вроде Икурея Конфаса, как понял вождь утемотов, смутить невозможно.

Зато их можно напугать.

Найюр сделал еще один большой глоток. Глаза Конфаса следили за его чашей. В его взгляде были проницательность, оценка потенциальной слабости, но и тревога. Происшествие с колдуном испугало его. Найюр знал, что так оно и будет.

Интересно, подумал он, дунианин так же себя чувствует?

– Я хочу, – сказал Найюр, – поговорить о Кийуте.

Конфас сделал вид, будто поглощен поданным блюдом. Он ел с манерностью высшей знати Нансура – двумя вилочками, поднося каждый кусочек ко рту так, словно высматривал, нет ли в нем иголок. В нынешних условиях он, возможно, и правда этого опасался. Когда он поднял голову, его веки были опущены, но радость скрыть трудно. С момента прибытия сюда его не отпускало какое-то… возбуждение.

«Он что-то затевает. Он считает, будто я уже обречен».

Экзальт-генерал пожал плечами:

– И что ты хочешь услышать о Кийуте?

– Мне вот что любопытно… Что бы ты делал, если бы Ксуннурит не напал на тебя?

Конфас улыбнулся, как человек, который с самого начала понимал, к чему клонит собеседник.

– У Ксуннурита не было выбора, – ответил он. – В том и состоял мой план.

– Не понимаю, – сказал Тирнем, и изо рта у него при этом выпал кусок утятины.

– Экзальт-генерал учел все, – объяснил Сомпас с солдатской уверенностью. – Время года и потребности. Гордость наших врагов. То, что вынудит их напасть на нас. И прежде всего их надменность…

Сомпас бросил на Найюра быстрый взгляд, одновременно ядовитый и тревожный.

Из всех присутствующих генералов Биакси Сомпас больше всего озадачивал Найюра. Биакси традиционно соперничали с Икуреями, но этот человек постоянно лизал Конфасу задницу.

– Скюльвенды отвергают мужеложство! – с сильным акцентом вскричал генерал Имианакс. – Считают его самым страшным оскорблением. – При этих словах он возвел очи к потолку, а потом глумливо уставился на Найюра. – Поэтому экзальт-генерал приказал публично изнасиловать всех наших пленников.

Сомпас побледнел, а Баксатас нахмурился, глядя на этого сварливого норсирайского дурака. Ареамантерас фыркнул от смеха прямо в чашу с вином, но не осмелился поднять взгляд от стола. Санумнис и Тирнем украдкой посмотрели на командира.

– Да, – беспечно ответил Конфас, орудуя вилочками. – Так я и сделал.

Долгое время никто не осмеливался произнести ни слова. Найюр с непроницаемым лицом наблюдал, как экзальт-генерал жует.

– Война, – продолжал Конфас, словно они вели непринужденную беседу. Он сделал паузу, чтобы проглотить кусочек. – Война – это как бенджука. Правила зависят от того, какой ты делаешь ход, не больше и не меньше…

Найюр не дал ему договорить. Он сказал:

– Война – это интеллект.

Конфас закончил есть и аккуратно отложил серебряные вилочки.

Найюр отодвинул свою тарелку:

– Тебе интересно, где я это услышал?

Конфас поджал губы и покачал головой. Промокнул подбородок салфеткой.

– Нет… ты был там. В тот день, когда я объяснял Мартему свою тактику. Ты ведь там был, да? Среди павших.

– Был.

Конфас кивнул, словно его тайное предположение подтвердилось.

– Мне вот что любопытно… Ведь мы с Мартемом были одни. – Он многозначительно посмотрел на Найюра. – Без свиты.

– Ты хочешь знать, почему я тебя не убил?

Экзальт-генерал хмыкнул.

– Я бы сказал, почему не попытался убить?

Молоденький раб протянул руку из темноты и забрал тарелку Найюра. Золото и кости.

– Трава, – сказал он. – Травы оплели мои руки и ноги. Они привязали меня к земле.

Где-то отворилась дверь. Он ясно различил это в их глазах – в глазах своих так называемых подчиненных. Отворилась дверь, и ужас встал среди них.

«Я вижу тебя».

Казалось, только Конфас ничего не замечает. Будто у него не хватало для этого органов чувств.

– Конечно, – усмехнулся он. – Ведь поле было моим.

Никто не рассмеялся.

Найюр откинулся назад, глядя на свои огромные ладони.

– Оставьте нас, – приказал он. – Все.

Поначалу никто не двинулся, даже не посмел вздохнуть. Затем Конфас откашлялся. Сурово нахмурившись, он сказал:

– Делайте… как он сказал.

Сомпас попытался возразить.

– Вон! – крикнул экзальт-генерал.

Когда все ушли, Найюр впился взглядом в точеные черты Конфаса.

«Найюр урс Скиоата…»

Конфас кивнул, словно все понимал.

– Я проиграл бы при Кийуте, – сказал он, – если бы верховным вождем был ты.

«… самый яростный из воинов».

– Проиграл бы битву, – отозвался Найюр, – и не только.

Конфас хмыкнул над чашей с вином, поднял брови и проговорил:

– Полагаю, империю тоже.

Найюр с изумлением и интересом смотрел на него. У него не укладывалось в голове, что сидевший перед ним мальчишка – это и есть полководец, выигравший сражение при Кийуте много лет назад. Тот человек был непобедим. Он царил над полем битвы, его имя застыло на губах бесчисленных мертвецов. Великий Икурей Конфас.

Это он, Лев Кийута. Шея у него такая же тонкая, как и множество других, сломанных Найюром.

Экзальт-генерал отодвинул тарелку и обратил на скюльвенда веселый заговорщицкий взгляд.

– А что живет в сердцах ненавистных врагов? Нет никого, кроме Анасуримбора, кого бы я презирал больше, чем тебя. И все же я нахожу некое успокоение в твоем присутствии.

– Успокоение, – хмыкнул Найюр. – Потому что ты относишься к миру как к собранию твоих военных трофеев. Твоя душа ищет лести – даже во мне. Ты видишь себя во всем, как в зеркале.

Экзальт-генерал моргнул, затем тихонько рассмеялся.

– Не надо преуменьшать, скюльвенд.

Найюр вонзил кинжал в тяжелый стол, заставив подскочить чаши, блюда и самого Конфаса.

– Вот, – прорычал он, – вот! Вот что такое мир на самом деле!

Конфас сглотнул, отчаянным усилием сохранив на лице маску добродушия.

– И что же это значит? – спросил он.

Варвар осклабился.

– Даже сейчас он заставляет тебя двигаться.

Икурей Конфас облизнул губы. Стиснул зубы. Красивое лицо напряглось. Почему гнев так сильно искажает красивые лица?

– Смею тебя заверить, – ровным голосом начал Конфас, – я не боюсь…

Найюр ударил его так сильно, что опрокинул на спину.

– Ты ведешь себя так, словно живешь уже вторую жизнь! – Найюр вскочил на стол. Чаши и блюда полетели во все стороны. Глаза Конфаса от ужаса вылезли из орбит и стали огромными, как серебряные таланты. Он отползал от Найюра по подушкам. – Словно знаешь, чем она кончится!

Конфас очнулся от оцепенения.

– Сомпас… Сомпас!

Найюр перепрыгнул через стол и ударил его по затылку. Экзальт-генерал упал. Найюр расстегнул свой пояс и сорвал его. Захлестнул им шею Конфаса и заставил того подняться на колени, рывком притянул всхлипывающего противника к столу, бросил грудью на стол и стал бить лицом о его собственное отражение – раз, другой…

Он поднял взгляд и увидел рабов, столпившихся в темноте с воздетыми руками. Один из них плакал.

– Я демон! – вскричал Найюр. – Демон!

Затем повернулся к Конфасу, содрогавшемуся под ним на столе.

Некоторые вещи требуют точного объяснения.



Восход. Свет озарил восточную колоннаду, окрасив ее оранжевым и розовым. Легкий бриз принес запах кедра и песка. Казалось, вся Джокта просыпается от прикосновения утра.

Найюр смахнул на пол чашу с вином. Она звякнула о плиты, затем беззвучно покатилась по коврам. Он сел на краю постели, потер переносицу и направился к бронзовому умывальнику у западной стены. Глядя на геометрические фрески с вписанными в них овалами, омыл бедра, запятнанные кровью и мерзкой грязью. Нагим вышел на террасу, на солнечный свет. Джокта тихо расплывалась в утреннем свете, как капля масла в воде. Где-то ворковали голуби. С восточной стороны, черные на фоне золотистого моря, корабли качались на якорях у входа в бухту. Нансурские корабли.

Значит, сегодня.

Он оделся сам, а раба послал к Тройатти. Капитан перехватил Найюра по дороге к казармам.

– Отправь людей на корабли, – сказал Найюр. – Мы опустим цепь у входа в гавань только тогда, когда все суда будут обысканы. Я желаю, чтобы ты лично отвел Конфаса с его генералами в гавань. На Большую пристань. Возьми как можно больше людей.

Молчаливый конриец послушно внимал, почесывая свазонд на руке. Потом кивнул, коснувшись бородой груди.

– И что бы ни случилось, Тройатти, – добавил Найюр, – охраняй Икурея.

– Тебя что-то беспокоит, – заметил капитан.

На мгновение Найюру показалось, что они с Тройатти друзья. Еще с Шайгека капитан и его солдаты называли себя хемскильварами, «людьми скюльвенда». Он учил их обычаям своего народа – тогда это казалось ему важным, – а они следовали за ним из присущего юности странного стремления обожать кого-то. Они не оставили Найюра даже после того, как Пройас подчинил их другому командиру.

– Флот прибыл как-то слишком скоро… Сдается мне, корабли отчалили еще до изгнания Конфаса.

Тройатти нахмурился.

– Думаешь, они и не планировали забирать Конфаса, а везли ему подкрепление?

– Вспомни Кийут… Император отправил с Икуреем только часть имперской армии. Почему? Обороняться от моих сородичей, которые уже уничтожены? Нет. Он не случайно приберег силы.

В глазах капитана сверкнуло понимание.

– Охраняй Конфаса, Тройатти. Если придется пролить кровь – не останавливайся.

Передав приказы Санумнису и Тирнему, Найюр с несколькими хемскильварами направился к Большой пристани. Она представляла собой береговую террасу из камня и гальки, охватывающую деревянные пирсы. Под сандалиями хрустели ракушки. Люди скюльвенда развернулись цепью, оттесняя энатейских зевак, по большей части рыбаков, устроившихся на свободных причалах. Присутствие Найюра гарантировало, что все обойдется без происшествий. Высохшие сети оттаскивали в сторону. Сараи ломали.

Воняло сыростью и тухлой рыбой. Прикрыв глаза от солнца рукой, Найюр смотрел, как несколько лодок идут из гавани к передней нансурской каракке. Они были похожи на перевернутых жуков, дружно шлепающих лапками по воде. Красногорлые чайки парили в небе с пронзительными криками. Как называл их Тирнем? Ах да, гопасы…

Все больше лодок подходили к кораблям.

Вскоре подъехал Санумнис в боевых доспехах, сопровождаемый туньерским вождем по имени Скайварра. Туньер прибыл три дня назад вместе с тремя сотнями сородичей, Людьми Бивня. Как объяснил Санумнис, они задержались с отплытием из-за фатального сочетания эумарнского вина и поноса. Вождь был крепкий светловолосый мужчина, рябой и отчаянный, как большинство его соотечественников. Ни одного диалекта шейского он не знал, но, как и Санумнис, умел кое-как объясниться на ломаном тидонском, и Найюр мог с ним разговаривать. Похоже, Скайварра был недавно обращенным пиратом, а потому питал злость к нансурцам и их благочестивому флоту. Он согласился задержаться еще на денек.

Во время разговора появился посланец от Тройатти. Имианакса, Баксатаса и Ареамантераса сейчас сопровождали к гавани, но Конфаса нигде не могли отыскать. Предполагали, что прошлой ночью он был жестоко избит, и Сомпас повел его в город к лекарю.

Найюр выдержал подозрительный взгляд Санумниса.

– Закрыть ворота! – приказал он. – Людей на стены… Если что-то случится – город твой, согласно приказу Воина-Пророка.

Барон поморщился под его пристальным взором, кивнул. Когда они со Скайваррой ушли, Найюр снова повернулся к солнечному свету. Первая лодка возвращалась. Она шла между башнями у входа в гавань над цепью, опущенной в воду. Солнце уже поднялось высоко, и Найюр ясно различил алые паруса корабля, поднятые на черных мачтах.

Тирнем и его свита прибыли за несколько мгновений до того, как люди Тройатти повели нансурских офицеров к берегу. Найюр велел своим людям встать вдоль пристани.

– Если все в порядке, – сказал он, – начинайте погрузку.

– Если все в порядке? – не скрывая тревоги, переспросил барон.

Недоброе предчувствие прямо-таки висело в воздухе.

Найюр отвернулся и жестом приказал хемскильварам подвести пленных к краю причала. Руки их были связаны за спиной – значит, они сопротивлялись.

Нансурских генералов тычками погнали к причалу. Найюр гневно посмотрел на них:

– Молитесь, чтобы корабли были пусты.

– Пес! – рявкнул старый Баксатас. – Что ты знаешь о молитвах!

– Побольше, чем ваш экзальт-генерал.

На мгновение повисло молчание.

– Мы знаем, что ты сделал, – не без некоторой опаски произнес Ареамантерас.

Нахмурившись, Найюр подошел к нему и остановился только тогда, когда генерала полностью накрыла его огромная тень.

– А что я сделал? – спросил он странно звучавшим голосом. – Я проснулся и всюду увидел кровь… кровь и дерьмо.

Ареамантераса трясло. Он открыл рот, но губы его дрожали.

– Проклятая свинья! – крикнул Баксатас, стоявший по правую руку от него. – Скюльвендская свинья!

Несмотря на бешенство, в его глазах читался страх.

Над пристанью ныряли в воздухе и кричали гопасы.

– Где он? – спросил Найюр. – Где Икурей?

Никто не сказал ни слова, и только старый Баксатас осмелился не отвести глаза. В какой-то момент он готов был плюнуть Найюру в лицо, но, похоже, передумал.

Найюр отвернулся и взглянул на ближайшую лодку. Посмотрел, как черная вода у края причала плещется о сваи. Увидел ветку, торчавшую из темноты. Ее раздвоенный конец качался над самой поверхностью воды, как пальцы, окаймленные пеной.

Лодочник крикнул, что корабли пусты.



К полудню все карраки и эскорт из боевых галер были проведены в гавань. Найюр держал ворота закрытыми, не желая рисковать, пока Конфас не окажется у него в руках. Он приказал Тирнему и его людям вместе с Тройатти прочесать город.

Адмирал нансурского флота по имени Таремпас объяснил, что с ветром им повезло и плавание по Трем Морям прошло благополучно. Он больше волновался о возвращении – по крайней мере, так он говорил. Он был нервным невысоким человеком и, судя по бегающим глазкам, интересовался скорее окружающей обстановкой, чем своим собеседником. Он как будто все оценивал.