«Ну так иди! Иди к своей шлюхе! А меня брось!»
Ксинем захихикал, по свойственному пьяным обыкновению быстро переходя от одного настроения к другому.
— Что, я много жалуюсь, Тьма? О, я понимаю, что ты не так уж плоха. Ты избавила меня от необходимости глядеть на рожу Акки! А когда я мочусь, мне незачем убеждать себя, что у меня просто большие руки! Подумать…
Сперва Ахкеймион отчаянно ждал новостей о Священном воинстве; жажда знать была настолько сильной, что он почти не мог горевать о Ксинеме и его утрате. На протяжении всей вечности, заполненной мучениями, он не позволял себе думать об Эсменет. Каким-то уголком сознания Ахкеймион понимал, что она — его уязвимое место. Но с того момента, как к нему вернулась способность чувствовать, он не мог думать ни о ком другом — еще разве что о Келлхусе. Как он сожмет ее в объятиях, осыплет смехом, слезами и поцелуями!.. Какую радость он обретет в ее радости, в ее слезах счастья!
Он так ясно видел это… видел, как это будет.
— Я просто хочу знать, — с притворной ласковостью пьяного вопросил Ксинем, — что ты такое, черт бы тебя побрал!
Хотя поначалу у Ахкеймиона были все основания опасаться наихудшего, он знал, что Эсменет жива. Просто знал, и все. Согласно доходящим слухам, Священное воинство едва не погибло при переходе через Кхемему. Но если верить Ксинему, Эсменет уехала с Келлхусом, а Ахкеймион не мог желать для нее иного, более верного спутника. Келлхус не может умереть, ведь так? Он ведь Предвестник, посланный, чтобы спасти род людской от Второго Апокалипсиса.
Однако другая уверенность стала для него источником мучений.
— Ты ощущаешься как ветер! — выкрикнул Ксинем.
Его голос сделался более пронзительным.
— Ты пахнешь как море!
Келлхус должен спасти мир. А он, Друз Ахкеймион, должен стать его советником.
— Открой глаза, Ксин! — ломающимся голосом выкрикнул маршал.
Ахкеймион заметил, как блеснули на солнечном свете капельки слюны.
— Открой свои гребаные глаза!
Могучая волна разбилась о черные скалы под террасой. Воздух наполнился солеными брызгами.
Ксинем выронил чашу и принялся, словно безумный, грозить кулаками небу, выкрикивая: «Эй! Эй!»
Ахкеймион быстро сделал два шага. Остановился.
— Каждый звук! — выдохнул маршал. — Каждый звук заставляет меня съеживаться! Я никогда не ощущал такого страха! Никогда! Молю тебя, Господи… Пожалуйста!
— Ксин… — прошептал Ахкеймион.
— Я же был хорошим! Я же был таким хорошим!
— Ксин!
Маршал застыл.
— Акка? — Он обхватил себя руками за плечи, словно желая забиться в темноту, — единственное, что он мог видеть. — Нет, Акка! Нет!
Не думая о том, что делает, Ахкеймион кинулся к нему и обнял.
— Это все из-за тебя! — визгливо выкрикнул Ксинем. — Это все ты наделал!
Ахкеймион крепко прижимал к себе плачущего друга. Плечи Ксинема были такими широкими, что Ахкеймион едва сводил руки у него на спине.
— Нам надо ехать, — пробормотал он. — Надо отыскать остальных.
— Я знаю, — выдохнул маршал Аттремпа. — Надо отыскать Келлхуса!
Ахкеймион прижался подбородком к волосам друга. Кажется, его щеки так и остались сухими.
— Да… Келлхуса.
4111 год Бивня, начало зимы, окрестности Карасканда
Покинутое поместье было построено древними кенейцами. При первом визите Конфас некоторое время развлекался, разглядывая постройки, начав с самых древних и закончив небольшой мраморной молельней, возведенной неизвестным кианским грандом несколько поколений назад. Конфас не представлял себе, как можно не знать план дома, в котором остановился. Видимо, такая привычка — рассматривать все вокруг как поле боя.
Айнритийские дворяне начали прибывать в середине дня: отряды конников, кутающихся в плащи в попытке защититься от непрекращающегося моросящего дождика. Стоя вместе с Мартемом в полумраке крытой веранды, Конфас наблюдал, как люди торопливо проходят через внутренний двор. Они очень сильно изменились с того вечера в саду у его дяди. Закрыв глаза, Конфас и сейчас мог увидеть их, тогдашних, бродящих среди декоративных кипарисов и кустов тамариска; лица их были оптимистичны и беспечны, вели они себя заносчиво и напыщенно, каждый был наряжен в соответствии с обычаями того народа, к которому принадлежал. Когда Конфас смотрел в прошлое, они казались ему такими… неопытными. А теперь, после месяцев войны, после пустыни и болезни, они выглядели суровыми и безжалостными, как те пехотинцы в Колоннах, что постоянно продлевают контракт, — ветераны с сердцами из кремня, которыми восхищаются новобранцы и кого до смерти боятся молодые офицеры. Они казались особым народом, новой расой; все особенности, отличавшие конрийцев от галеотов, айнонов от тидонцев, были выбиты из них, как шлаки из стали.
И конечно же, все они ехали на кианских лошадях, все носили кианскую одежду. Теперь никто не обращал внимания на внешние детали; все важное крылось глубоко внутри.
— Они больше похожи на язычников, чем сами фаним, — сказал Конфас.
— Пустыня создала кианцев, — отозвался генерал, пожав плечами, — она перекроила и нас.
Конфас задумчиво смотрел на Мартема, ощущая непонятное беспокойство.
— Несомненно, ты прав.
Мартем ответил бесстрастным, ничего не выражающим взглядом.
— Скажете ли вы мне, что происходит? Для чего Великие и Малые Имена созваны втайне?
Экзальт-генерал повернулся к черным, затянутым тучами холмам Энатпанеи.
— Конечно, для того, чтобы спасти Священное воинство.
— Я полагал, нас волнует исключительно империя.
Конфас снова внимательно взглянул на подчиненного, пытаясь разгадать скорее самого человека, чем его замечание. После той неудачи с князем Келлхусом Конфас постоянно ловил себя на мысли, что ему хочется заподозрить генерала в измене. Он был недоволен Мартемом по многим причинам. Но, как ни странно, всегда был рад его обществу.
— У империи и Священного воинства общий путь, Мартем.
Хотя вскоре, подумал Конфас, пути их разойдутся. Это будет настоящей трагедией…
«Сперва Карасканд, затем князь Келлхус. Священному воинству придется подождать». Во всем должен быть порядок.
Мартем и глазом не моргнул.
— А если…
— Идем, — перебил его Конфас. — Пора подразнить львов.
Экзальт-генерал велел слугам — после пустыни он был вынужден приставить к той работе, которую прежде выполняли рабы, своих солдат — проводить айнритийских дворян в крытый манеж для верховой езды. Когда Конфас с Мартемом вошли в манеж, гости уже рассыпались по просторному темному помещению, разбившись на группки, грелись у жаровен с углями и приглушенно переговаривались. Всего их было человек пятьдесят-шестьдесят. Сперва никто не заметил их появления, и Конфас так и остался стоять в сводчатом проеме, изучая собравшихся, от глаз, которые в полумраке казались необычно яркими, до соломинок, прилипших к мокрым сапогам.
Интересно, лениво подумал он, сколько падиражда заплатил бы за этот зал?
Голоса стали стихать один за другим: люди заметили его.
— А где Анасуримбор? — громко поинтересовался палатин Гайдекки; взгляд его был таким же резким и циничным, как всегда.
Конфас усмехнулся.
— О, он здесь, палатин. Если не как человек, то как тема для обсуждения.
— Не хватает не только князя Келлхуса, — заметил граф Готьелк. — Нету Саубона, Атьеаури… Пройас, конечно, болен, но я не вижу никого из самых ревностных защитников Келлхуса.
— Несомненно, это счастливое совпадение.
— Я думал, мы будем совещаться насчет Карасканда, — сказал палатин Ураньянка.
— Ну конечно же! Карасканд сопротивляется. Мы собрались, чтобы понять — почему?
— Ну так почему он сопротивляется? — высокомерно осведомился Готиан.
Не в первый раз Конфас осознал, что они его презирают — почти поголовно. Люди всегда ненавидят того, кто лучше их.
Конфас раскинул руки и двинулся к ним.
— Почему?! — воскликнул он, гневно сверкая глазами. — Это главный вопрос, не так ли? Почему дождь все льет, гноя наши ноги, наши палатки, наши сердца? Почему гемофлексия косит нас без разбора? Почему столь многие из нас умирают, барахтаясь в собственном дерьме?
Конфас рассмеялся, изображая изумление.
— И это после пустыни! Как будто мало невзгод, постигших нас в Каратае! Так почему же? Неужто придется просить старика Кумора, чтобы он сверился с книгами знамений?
— Нет, — сухо произнес Готиан. — Все ясно. На нас пал гнев Божий.
Конфас мысленно улыбнулся. Сарцелл утверждал, что так называемый Воин-Пророк будет мертв в ближайшие дни. Но сможет он это устроить или нет — а Конфас подозревал, что нет, — после покушения им понадобятся союзники. Никто точно не знал, какова численность заудуньяни, которыми командовал князь Келлхус, но счет следовало вести на десятки тысяч… Казалось, что чем больше Люди Бивня страдают, тем большее их число переходит на сторону этого демона.
Но ведь не зря же говорят: пес крепче всего любит того хозяина, который его бьет.
Конфас пристально взглянул на собравшихся и сделал паузу, добиваясь большей эффектности.
— Кто может это оспорить? Гнев Божий пал на нас. И по заслугам… — Он обвел присутствующих взглядом. — Ибо мы дали приют лжепророку и потакаем ему.
Собравшиеся разразились протестующими криками. Но Конфас не удивился. Сейчас важно заставить этих недоумков говорить. А все остальное сделает их фанатизм.
Глава 21. Карасканд
«И мы предадим всех их, убитых, детям Эанны; вы будете калечить их лошадей и жечь огнем их колесницы. Вы омоете ноги в крови нечестивых».
Хроника Бивня, Книга Племен, глава 21, стих 13
4111 год Бивня, зима, Карасканд
Коифус Саубон мчался сквозь дождь. Поскользнувшись, он съехал по склону, перепрыгнул через небольшую ложбину и взобрался на противоположный склон. Потом запрокинул лицо к серому небу и расхохотался.
«Он мой! Клянусь богами, он будет моим!»
Осознавая, что момент требует использования джнана или, по крайней мере, самообладания, принц замедлил шаг, пробираясь через самодельные укрытия. Заметив наконец шатер Пройаса, стоящий рядом с сикаморовой рощей, Саубон заспешил к нему.
«Король! Я буду королем!»
Галеотский принц остановился у шатра, озадаченный отсутствием стражи. Пройас временами жалел своих людей — возможно, он велел им стоять внутри, спрятавшись от этого чертова дождя. Кругом, куда ни глянь, земля раскисла. Повсюду были лужи и затопленные рытвины. Дождь барабанил по провисшему холсту шатра.
«Король Карасканда!»
— Пройас! — крикнул он, перекрывая шум дождя.
Саубон почувствовал, что вода все-таки просочилась через плотный войлочный акитон. Ее прикосновение к коже напоминало теплый поцелуй.
— Пройас! Черт возьми, мне нужно поговорить! Я знаю, что ты здесь!
Наконец он услышал внутри приглушенный голос. Когда полог шатра откинулся, Саубон оказался захвачен врасплох. Перед ним стоял Пройас — худой, изможденный, дрожащий, закутавшийся в темное шерстяное одеяло.
— А сказали, что ты поправился, — в замешательстве пробормотал Саубон.
— Конечно, поправился, идиот. Я же стою.
— А где твоя стража? Где врач?
Болеющий принц хрипло закашлялся. Он прочистил горло и сплюнул мокроту.
— Я их всех отослал, — сказал он, вытирая рот рукавом. — Спать надо, — добавил он, страдальчески морща лоб.
Саубон громогласно расхохотался и сгреб его в объятия.
— Сейчас тебе перехочется спать, мой благочестивый друг!
— Саубон. Принц. Пожалуйста, давай потом. Я как-никак болен.
— Я пришел, чтобы задать тебе вопрос, Пройас. Всего один вопрос.
— Тогда спрашивай.
Саубон внезапно успокоился и сделался очень серьезным.
— Если я захвачу Карасканд, ты поддержишь мое желание стать его королем?
— В каком смысле — «захвачу»?
— Если я открою его ворота Священному воинству, — ответил галеотский принц, устремив на собеседника пронизывающий взгляд голубых глаз.
Пройас мгновенно преобразился. Бледность покинула его лицо. Темные глаза сделались ясными и внимательными.
— Ты говоришь серьезно?
Саубон хихикнул, словно алчный старик.
— Я в жизни не был так серьезен.
Конрийский принц несколько мгновений сосредоточенно изучал его, как будто взвешивал варианты.
— Мне не нравится игра, которую ты затеял…
— Проклятье! Ты можешь просто ответить на вопрос? Поддержишь ли ты меня, когда я потребую, чтобы меня возвели на трон Карасканда?
Пройас немного помолчал, потом медленно кивнул.
— Да… Возьми Карасканд, и ты будешь его королем. Обещаю.
Саубон воздел лицо и руки к грозному небу и издал боевой клич. Струи дождя хлестали его, обволакивая успокаивающей прохладой, оставляя на губах и во рту привкус меда. Несколько месяцев назад он, попав в плен обстоятельств, думал, что умрет. Потом он встретил Келлхуса, Воина-Пророка, человека, указавшего ему путь к собственному сердцу, и пережил бедствия, какие могли бы сломить десятерых более слабых людей. И вот теперь момент, о котором Саубон мечтал всю жизнь, настал. Это казалось настолько невероятным, что голова шла кругом.
Это казалось даром.
Дождь, такой сладостный после Кхемемы. Капли, стучащие по лбу, щекам, закрытым глазам. Саубон стряхнул воду со спутанных волос.
«Король… Наконец-то я буду королем».
— И откуда это мрачное молчание? — спросил Пройас.
Найюр, сидевший посреди темного шатра, взглянул на него.
Он понял, что конрийский принц не просто отлеживался, пока выздоравливал. Он думал.
— Не понимаю, — отозвался Найюр.
— Видишь ли, скюльвенд… Что-то произошло с тобой в Анвурате. И мне нужно знать, что именно.
Пройас все еще был болен — и весьма серьезно, если судить по его виду. Он сидел в походном кресле, зарывшись в груду одеял, и его обычно пышущее здоровьем лицо было бледным и осунувшимся. У любого другого человека подобная слабость показалась бы Найюру отвратительной, но Пройас не был «любым». За прошедшие месяцы молодой принц внушил ему некое беспокоящее чувство, уважение, которого не заслуживали, пожалуй, и сородичи-скюльвенды, не то что какой-то чужак. Даже сейчас, в болезни, Пройас сохранял царственный вид.
«Он всего лишь один из айнритийских псов!»
— Ничего в Анвурате не произошло.
— Как так — ничего? Почему ты бежал? Почему исчез?
Найюр нахмурился. Ну и что ему сказать?
Что он сошел с ума?
Найюр провел много бессонных ночей, пытаясь изгнать из памяти Анвурат. Он помнил, как ход битвы ускользал из его власти. Он помнил, как убивал Келлхуса, который не был Келлхусом. Он помнил, как сидел у прибрежной полосы и смотрел на Менеанор, бьющий по берегу кулаками белой пены. Он хранил тысячу других воспоминаний, но все они казались крадеными, словно истории, рассказанные приятелем детства.
Найюр большую часть своей жизни прожил в обществе безумия. Он слышал, как говорят его братья, понимал, как они думают, но, несмотря на бесконечные взаимные упреки, несмотря на годы жгучего стыда, не мог сделать эти слова и мысли — своими. Он был беспокойной и мятежной душой. Вечно одна мысль, одна жажда — это слишком! Но как бы далеко ни уходила его душа по тропам долга, Найюр всегда нес на себе печать предательства — и всегда знал меру своей испорченности. Его замешательство было замешательством человека, наблюдающего за безумием других. «Как? — готов был кричать он. — Как эти мысли могут быть моими?»
Он всегда владел собственным безумием.
Но в Анвурате все изменилось. Наблюдатель в его душе пал, и впервые сумасшествие овладело им. На протяжении недель Найюр был не более чем трупом, привязанным к взбесившейся лошади. И как же мчалась его душа!
— Какое тебе дело до моих уходов и приходов? — едва не выкрикнул Найюр. Он засунул большие пальцы рук за пояс с железными бляхами. — Я не твой вассал.
Лицо Пройаса потемнело.
— Нет… Но ты занимаешь высокое положение среди моих советников. — Он поднял голову; в глазах его читалась нерешительность. — Особенно после того, как Ксинем…
Найюр скривился:
— Ты слишком много…
— Ты спас меня в пустыне, — сказал Пройас.
Найюра вдруг захлестнуло томление. Отчего-то он тосковал по пустыне — куда больше, чем по Степи. Что было тому причиной? Может, безликость шагов, невозможность проложить тропы и дороги? Или уважение? Каратай убил куда больше людей, чем он сам… Или сердце Найюра узнало себя в одиночестве и отчаянии пустыни?
«Как много проклятых вопросов! Заткнись! Хватит!»
— Конечно, я тебя спас, — отозвался Найюр. — Не забывай: всем уважением, какое я здесь приобрел, я обязан тебе.
Он тут же пожалел об этих словах. Он хотел объяснить, что говорить больше не о чем, а прозвучали они как признание.
Могло показаться, будто Пройас сейчас сорвется на крик. Но он просто опустил голову и принялся разглядывать циновку под босыми ногами. Когда же он поднял взгляд, в нем светились одновременно и печаль, и вызов.
— Тебе известно, что Конфас недавно созвал тайный совет, чтобы поговорить о Келлхусе?
Найюр покачал головой:
— Нет.
Пройас внимательно наблюдал за ним.
— Так, значит, вы с Келлхусом по-прежнему не разговариваете?
— Нет.
Найюр прищурился. На миг ему представился дунианин; он кричал, и лицо его раскрывалось изнутри. Воспоминание? Когда это случилось?
— А почему, скюльвенд?
Найюр еле сдержался, чтобы не фыркнуть.
— Из-за женщины.
— В смысле — из-за Серве?
Найюр помнил, как Серве, измазанная кровью, пронзительно кричала. Это тоже случилось в Анвурате? Да и происходило ли это вообще?
«Она была моей ошибкой».
Что на него нашло, когда ему стукнуло забрать ее с собой, после того, как они с Келлхусом перебили тех мунуати? Что на него нашло, когда он взял женщину — женщину! — в дорогу? Может, ее красота так подействовала на него? Она была ценной добычей — это бесспорно. Младшие вожди похвалялись бы ею при всяком удобном случае, развлекались, прикидывая, сколько голов скота можно получить за нее, и зная при этом, что она — не для продажи.
Но ведь он охотился за Моэнгхусом! За Моэнгхусом!
Нет. Ответ был прост: он взял ее из-за Келлхуса. Разве не так?
«Она была моей добычей».
До того как они наткнулись на Серве, Найюр провел несколько недель наедине с этим человеком — несколько недель наедине с дунианином. Сейчас, наблюдая, как этот демон пожирает одно сердце айнрити за другим, Найюр мог лишь поражаться тому, что остался в живых. Бесконечное тщательное изучение. Опьяняющий голос. Демонические истины… Как он мог не взять Серве после подобного испытания? Даже если не считать красоты, она была простой, честной, страстной — то есть обладала всем тем, чем не обладал Келлхус. Он воевал против паука. Как же ему было не стремиться к обществу мух?
Да… Вот именно! Он взял ее, как ориентир, как напоминание о том, что такое человек. А ему следовало бы понять, что вместо этого она превратится в поле битвы.
«Он использовал ее, чтобы свести меня с ума!»
— Ты уж прости меня за скептицизм, — сказал Пройас. — Многие мужчины вытворяют странные вещи, когда дело касается женщин. Но чтобы ты?..
Найюр рассердился. Что он такое говорит?
Пройас перевел взгляд на бумаги, сложенные перед ним на столе; их уголки загибались от влаги. Он рассеянно попытался разгладить один уголок пальцами.
— Все это сумасшествие, творящееся вокруг Келлхуса, заставило меня думать, — продолжал принц. — Особенно о тебе. Люди тысячами стекаются к нему, пресмыкаются перед ним. Тысячами… Но однако же ты, человек, знающий его лучше всех, не пожелал оставаться с ним. Почему, Найюр?
— Я же сказал — из-за женщины. Он украл мою добычу.
— Ты любил ее?
Сказители говорят, что люди часто бьют сыновей, чтобы оскорбить своих отцов. Но тогда зачем они бьют жен? Любовниц?
Почему он бил Серве? Чтобы оскорбить Келлхуса? Чтобы причинить боль дунианину?
Там, где Келлхус гладил, Найюр бил. Там, где Келлхус шептал, Найюр кричал. Чем большей любви добивался дунианин, тем большую ненависть вызывал Найюр — даже не понимая, что именно он делает. Иногда она вполне заслуживала его ярости. «Своенравная сука! — думал он. — Как ты могла? Как ты могла?»
Любил ли он ее? Мог ли любить?
Возможно, в мире, где не было бы Моэнгхуса…
Найюр сплюнул на циновки, устилающие пол.
— Я владел ею! Она была моей!
— И все? — спросил Пройас. — Это и есть все твои претензии к Келлхусу?
Все его претензии… Найюр едва не расхохотался. То, что он чувствовал, нельзя было изложить словами.
— Меня беспокоит твое молчание.
Найюр снова сплюнул.
— А меня оскорбляет твой допрос. Ты слишком много на себя берешь, Пройас.
Осунувшееся, но по-прежнему красивое лицо исказила гримаса.
— Возможно, — сказал принц, глубоко вздохнув. — А возможно, и нет… Как бы то ни было, Найюр, я получу от тебя ответ. Мне необходимо знать правду!
Правду? И что эти псы будут делать с правдой? Как поступит Пройас, узнав ее?
«Он пожирает вас, и теперь ты это знаешь. А когда он закончит, останутся только кости…»
— И что за правда тебе нужна? — огрызнулся Найюр. — Действительно ли Келлхус — айнритийский пророк? Ты на самом деле думаешь, что я способен ответить на этот вопрос?
Во время спора Пройас от возбуждения подался вперед; теперь же он снова откинулся на спинку кресла.
— Нет, — выдохнул он, проводя рукой по лбу. — Я просто надеялся, что…
Он не договорил и замолк, устало покачав головой.
— Все это несущественно. Я позвал тебя, чтобы обсудить другие дела.
Найюр повнимательнее пригляделся к принцу и поймал себя на том, что его беспокоит неопределенность в глазах Пройаса.
«Конфас вступил с ним в переговоры… Они что-то замышляют против Келлхуса».
А зачем ему лгать насчет дунианина? Все равно он больше не верит, что этот человек будет соблюдать условия их договора…
Тогда во что же он верит?
— Недавно ко мне приходил Саубон, — тем временем продолжал Пройас. — Он обменялся посланиями и даже несколькими заложниками с кианским офицером по имени Кепфет аб Танадж. Судя по всему, Кепфет и его товарищи настолько сильно ненавидят Имбейяна, что готовы пожертвовать чем угодно, лишь бы увидеть его мертвым.
— Карасканд, — сказал Найюр. — Они предложили Карасканд!
— Участок стены, если говорить точнее. На западе, рядом с небольшими боковыми воротами.
— И ты хочешь моего совета? Даже после Анвурата?
Пройас покачал головой.
— Я хочу от тебя большего, скюльвенд. Ты всегда говорил, что мы, айнрити, делим честь, как другие делят добычу. И сейчас ничего не изменилось. Мы перенесли много страданий. Тот, кто войдет в Карасканд, обретет бессмертную славу…
— А ты слишком болен.
Конрийский принц фыркнул.
— Сперва ты плюешь мне под ноги, а теперь заявляешь о моей немощности… Иногда я думаю: может, ты заслужил эти шрамы на руках, убивая не людей, а хорошие манеры?
Найюр почувствовал себя оплеванным, но сдержался.
— Я заслужил эти шрамы, убивая дураков.
Пройас рассмеялся было, но тут же закашлялся. Он повернулся и сплюнул мокроту в чашу, установленную в тени за креслом. Ее медный край поблескивал в неверном свете.
— Почему я? — спросил Найюр. — Почему не Гайдекки или Ингиабан?
Пройас застонал, его передернуло под одеялами. Он подался вперед и обхватил голову руками. Кашлянув, он взглянул на Найюра. Две слезы, следы борьбы с кашлем, скатились по щекам.
— Потому что ты, — он сглотнул, — самый способный.
Найюр напрягся и почувствовал, как в горле зарождается рычание.
«Он имеет в виду, что без меня проще всего обойтись!»
— Я знаю, ты думаешь, что я лгу, — быстро проговорил Пройас. — Но я не лгу. Если бы Ксинем по-прежнему был… был…
Он моргнул и покачал головой.
— Тогда я попросил бы его.
Найюр внимательно посмотрел на принца.
— Ты боишься, что это может оказаться западней… Что Саубона обманули.
Пройас проглотил ком в горле и кивнул:
— Целый город за жизнь одного человека? Ненависть не может быть настолько велика.
Найюр не стал с ним спорить.
То была ненависть, затмевающая ненавидящего, голод, заключающий в себе саму суть аппетита.
Низко пригнувшись, держа меч наготове, Найюр урс Скиоата крался вдоль верха стены к боковым воротам, размышляя о Келлхусе, Моэнгхусе и убийстве.
«Нужен ему… Я должен найти способ стать нужным ему!»
Да… Безумие подступало.
Найюр замер, прижавшись спиной к мокрому камню. Следом за ним на небольшом расстоянии крался Саубон, а за принцем — еще около полусотни тщательно отобранных людей. Задержав дыхание, Найюр попытался успокоиться. Он взглянул на огромную паутину рассыпанных внизу построек, освещенных лунным светом. Странное чувство: увидеть как на ладони город, который так долго им сопротивлялся. Все равно что поднять юбки спящей женщины.
Тяжелая рука легла на его плечо. Найюр обернулся и разглядел в темноте Саубона, его ухмыляющееся лицо, обрамленное кольчужным капюшоном. Луна бросала блики на его шлем. Найюр уважал воинскую доблесть галеотского принца, но никогда не испытывал к нему ни доверия, ни приязни. В конце концов, этот человек тоже примкнул к своре дунианина.
— Вид почти как у распутницы… — прошептал Саубон, кивком указывая на лежащий внизу город. Он поднял голову; глаза его сияли. — Ты все еще сомневаешься во мне?
— В тебе я не сомневался никогда. Лишь в твоей вере в этого Кепфета.
Ухмылка галеотского принца сделалась еще шире.
— Истина сияет, — сказал он.
Найюр с трудом удержался от презрительной усмешки:
— Не лучше, чем свинячьи зубы.
Он сплюнул на древнюю каменную кладку. От дунианина некуда было деться. Иногда ему казалось, будто Келлхус разговаривает с ним из каждого рта, смотрит из каждой пары глаз. И от этого становилось еще хуже.
«Ну что-нибудь… Ведь что-то я наверняка могу сделать!»
Но что? Их договор об убийстве Моэнгхуса был фарсом. Дуниане не чтят ничего, кроме собственной выгоды. Для них имеет значение лишь результат, а все прочее, от воинственных народов до робких взглядов, это лишь инструменты — нечто, что можно использовать. А Найюр не обладал ничем полезным — больше не обладал. Он безрассудно растратил все свои преимущества. Он даже не мог предложить свою репутацию среди Великих Имен — после позора при Анвурате.
Нет. Келлхусу ничего больше не нужно от него. Ничего, кроме…
Найюр едва не произнес это вслух.
«Ничего, кроме молчания».
Краем глаза он заметил, как Саубон встревоженно повернулся к нему.
— Что случилось?
Найюр смерил его презрительным взглядом.
— Ничего, — отрезал он.
Безумие подступало.
Выругавшись по-галеотски, Саубон двинулся мимо него, медленно пробираясь под парапетом с бойницами. Найюр направился следом; собственное дыхание казалось ему слишком хриплым и громким. Дождевая вода, собравшаяся в стыках каменных плит, блестела в свете луны. Найюр шел, расплескивая эту воду; пальцы его ныли от холода. Чем дальше они крались вдоль парапета, тем больше изменялось соотношение уязвимости. Прежде Карасканд выглядел обнаженным, незащищенным, но теперь, по мере того как приближались башни боковых ворот, уязвимыми стали незваные гости. На верхних площадках башен мерцали факелы.
Они остановились у окованной железом двери и с тревогой посмотрели друг на друга, словно осознав внезапно, что наступает момент истины. В мертвенно-бледном свете Саубон казался почти испуганным. Найюр нахмурился и дернул за железную ручку.
Дверь со скрежетом отворилась.
Галеотский принц зашипел и рассмеялся, словно потешаясь над своим минутным сомнением. Прошептав «Победа или смерть!», он проскользнул в распахнутую черную пасть. Найюр еще раз взглянул на залитый лунным светом Карасканд и последовал за принцем; сердце его бешено колотилось.
Двигаясь подобно призракам, они просочились по коридорам и спустились по лестницам. Выполняя просьбу Пройаса, Найюр держался рядом с Саубоном. Он знал, что планировка ворот должна быть простой, но напряжение и спешка превращали прямые ходы в лабиринт.
Протянутая рука Саубона остановила его в темноте и оттащила к растрескавшейся стенке. Галеотский принц замер перед дверью. Из щелей пробивались нити золотистого света. При звуках приглушенных голосов у Найюра по коже побежали мурашки.
— Бог отдал мне этот город, скюльвенд, — прошептал Саубон. — Карасканд будет моим!
Найюр уставился на него в темноте.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю!
Так ему сказал дунианин. Найюр был в этом уверен.
«Он позволил дунианину читать его лицо».
— Ты привел этого Кепфета к Келлхусу… Верно?
Саубон усмехнулся и фыркнул. Так и не ответив, он повернулся к Найюру спиной и постучал в дверь навершием меча.
Дерево, скользящее по камню, — кто-то отодвинул стул. Гулкий смех, голоса, говорящие по-киански. Если разговоры норсирайцев напоминают хрюканье свиней, подумал Найюр, то речь кианцев похожа на гусиное гоготание.
Саубон развернул меч и занес его над головой. На какой-то безумный миг он сделался похожим на мальчишку, собравшегося бить рыбу острогой. Дверь распахнулась, в проеме показалось чье-то лицо.
Саубон ухватил появившегося на пороге человека за заплетенную в косички бороду и проткнул мечом. Кианец умер прежде, чем очутился на полу. Издав боевой клич, галеотский принц прыгнул в дверной проем.
Найюр вместе с остальными ринулся следом и очутился в узкой, освещенной свечами комнате. Перед ним оказался огромный барабан, сделанный из могучего дерева, обмотанный цепями, пропущенными через кольца в потолке. За барабаном он увидел нескольких кианских солдат в красных одеждах, пытающихся пробиться к своему оружию. Двое просто сидели, оцепенев от неожиданности, за грубо обтесанным столом в углу; у одного во рту был кусок хлеба.
Саубон рубанул ближайшего солдата. Тот с криком упал, схватившись за лицо.
Найюр бросился в свалку, крича по-скюльвендски. Он ударил мечом по руке оказавшегося перед ним перепуганного язычника, сутулого юнца с жалкими клочками волос вместо бороды. Потом Найюр присел и полоснул по ногам второго стражника, кинувшегося на него сбоку. Стражник упал, и Найюр снова развернулся к юнцу, лишь затем, чтобы увидеть, как тот исчезает за дальней дверью. Галеотский рыцарь, имени которого Найюр не знал, пронзил раненого стражника копьем.
Рядом Саубон зарубил двоих фаним; принц размахивал мечом, словно дубинкой, и при каждом взмахе выкрикивал непристойные ругательства. Он потерял шлем, и спутанные белокурые волосы были покрыты кровью. Найюр отпрыгнул от упавшего кианца. Первым же ударом он расколол круглый черно-желтый щит ближайшего стражника. Язычник поскользнулся на крови, взмахнул руками, и Найюр всадил меч в его кольчугу. Крик стражника перешел в судорожное бульканье. Взглянув налево, Найюр увидел, как Саубон срубил противнику нижнюю челюсть. Горячая кровь брызнула Найюру в лицо. Язычник пошатнулся и взмахнул мечом. Саубон утихомирил его одним ударом, едва не снеся ему голову с плеч.
— Поднять ворота! — взревел галеотский принц. — Поднять ворота!
Теперь комната была набита воинами-айнрити, по большей части краснолицыми галеотами. Несколько человек кинулись к деревянным колесам. Их возбужденные голоса потонули в скрежете цепей.
Воздух отравила пронзительная вонь вспоротых кишок.
Офицеры и таны Саубона собрались вокруг принца.
— Хорта! Зажигай сигнальный огонь! Меарьи, на штурм второй башни! Ты должен ее взять, сынок! Пусть твои предки гордятся тобой!
Сияющие голубые глаза отыскали Найюра. Невзирая на кровь на лице, во всей внешности Саубона сквозило величие, отцовская уверенность, от которой Найюру стало не по себе. Коифус Саубон уже был королем — и он принадлежал Келлхусу.
— Охраняй караульную, — велел галеотский принц. — Возьми столько людей, сколько сочтешь нужным…