– Если можете.

– Если вы мне ее напомните.

– Добро пожаловать в «Сторк». Как приятно снова видеть вас в нашем клубе, графиня Дагмар Аронеанушеску.

– Добро пожаловать в «Сторк»… Как приятно снова видеть вас в нашем клубе, графиня Армар Арно… Арноску. Вы не могли бы повторить имя? – жалобно пролепетала темная шатенка.

Он со вздохом отмахнулся. Было ясно, что две предыдущие кандидатки показали себя не лучше. Мужчина в блейзере яхтсмена сделал знак Хэдли. Она шагнула вперед. Муравей наконец посмотрел на нее.

– Рыжая. Неплохо для разнообразия. Ноги…

Хэдли приподняла юбку до середины бедер.

– Выше.

Она повиновалась.

– Теперь скажите: «Добро пожаловать в „Сторк“» и так далее.

Она глубоко вдохнула.

– Добро пожаловать в «Сторк». Как приятно снова видеть вас в нашем клубе, графиня Дагмар Аронеанушеску.

– ОК. Приступайте в субботу.

Ей стало неуютно от четырех устремленных на нее жгучих взглядов, готовых испепелить ее на месте.

– Вы понимаете, – говорил мужчина в блейзере, провожая их в коридор, – здесь, в «Сторке», строго запрещено коверкать имена нашей элитной клиентуры. И только попробуйте спутать миссис Уоллес Симпсон с миссис Уолтер Сэмпсон! Мистер Биллингсли в таких случаях беспощаден.

– Мне надо примерить униформу? – пробормотала Хэдли, глядя вслед удаляющимся неудачницам.

– Разберитесь с Бетти, – бросил он и закрыл дверь кабинета.

Хэдли вновь оказалась перед дверью главной гостиной, которая открылась в ту самую минуту, когда она ее толкнула. Она с размаху налетела на чье-то пальто… Сильная рука подхватила ее, не дав упасть. Тут зажглась лампа под потолком, залив всё светом.

Она изумленно вскрикнула, узнав светловолосого молодого человека, который держал ее и выглядел еще более ошеломленным.

* * *

Столы красного дерева, бордовый потолок, пышущая алым жаром дровяная печка, дымок над самоваром… В «Украинской чайной» было так по-домашнему тепло, так уютно. Хоть она и не была здесь, кажется, вечность.

Шик заказала черный чай. Она узнала официанта и улыбнулась ему своей самой чарующей улыбкой.

Он вернулся, налил чай. Она наклонилась, закрыв глаза, вдохнула душистый пар над высоким стаканом. Аромат наполнил рот и ноздри. Всё было… как в первый раз, когда она приходила сюда с Уайти и юным Алланом Конигсбергом, в день той ужасной рекламы яичного шампуня, от которого на волосах остались розовые блики. Они ели ржаное печенье. Скрипач играл «Очи черные».

Сегодня скрипача не было.

Не было и Уайти.

– Вы знаете Уайти? Арлана?

У официанта были голубые глаза, добрые и печальные, и русский акцент, тоже добрый и печальный.

– Он часто бывает здесь, – рискнула она.

При виде недоумевающей гримаски ей понадобились все силы, чтобы побороть охватившее ее смятение.

– Блондин, бледный. С ним бывает мальчик лет тринадцати- четырнадцати. Иногда. Рыжий.

– А, да, – сказал официант по-русски. – Рыжий мальчик. Я понял. Работает рядом, на Си-би-эс, верно?

– Уже нет, – вздохнула она. – Вы не знаете, где его найти?

Он пожал плечами.

– Давно его не видел. Позвольте…

Его позвали.

Уайти знал номер телефона «Джибуле». У нее его номера не было. Единственный раз, когда они говорили по телефону, позвонил он. Но он тебе больше не звонит, одернула она себя. А ты позвонить не можешь. Ты не знаешь о нем ничего.

Нет. Не совсем ничего. Кое-что у нее осталось. Четыре точки.

Си-би-эс (вычеркиваем из списка). «Полиш Фолк Холл» (вычеркиваем). «Украинская чайная» (тоже можно вычеркнуть). Книжная лавка Трумана. Скрепя сердце она уже готова была покинуть чайную и отправиться по холоду в Гринвич, как вдруг чей-то живот, упакованный в темный пиджак, толкнул дверь, когда она взялась за ручку. Она попятилась. В английском котелке на круглой голове вошедший походил на комика немого кино – то ли на Толстяка Арбакла, то ли на Оливера Харди.

– О ангел небес, проходите! – пропел он елейным голосом, приподняв шляпу в издевательском поклоне.

Шик машинально посмотрела на двух его спутников: логично было ожидать появления Чарли Чаплина или Стэна Лорела.

– Аллан Конигсберг! – воскликнула она.

Рыжий щенок просиял. Они обнялись.

– Конигсберг? – повторил толстяк в котелке и икнул так, словно на его глазах бабочка превратилась в мерзкую гусеницу. – Нет! Твоя фамилия правда Конигсберг?

Он ткнул локтем в грудь третьего дружка.

– Слушай, немец, что ли? О боже! – пронзительно завизжал он, подпрыгивая на месте и корча немыслимые гримасы, как будто съел целый лимон. – Боже, боже… Конигсберг!

Их спутник подхватил игру и тоже кривлялся. Все взгляды устремились на эту троицу.

– Немец! Конигсберг немец! – повторяли они, озираясь, будто искали пожарный выход. – Ну-ка быстро меняй фамилию!

– Да ладно вам, – вздохнул подросток и направил свои окуляры на Шик. – Это Сид. А этот, с брюхом Дж. Эдгара Гувера, – Зи.

– Молчи, несчастный! Никогда не произноси этого имени вслух. Про волка речь, а он навстречь!

– Мам’зель зули[127], – проворковал Сид, церемонно склонившись к руке Шик, с невесть откуда взявшимся несуразным французским акцентом. – Оченно зули-зули…

– Кончайте паясничать. Это мисс Фелисити.

Шик уже опознала Зеро Мостела, чумового комика из шоу на Одиннадцатом канале. И Сида Сизара, исполнителя одной из главных ролей в шоу «Будь моим, Манхэттен», на которое водил ее один поклонник (она не помнила какой) в прошлом году. Сердце кольнула тоска по далекой и беззаботной вечности.

– Что ты делаешь с людьми, не менее известными, чем президент Соединенных Штатов? – спросила она мальчишку.

Но ответ волновал ее меньше всего на свете. Мозг Шик уже отдавал приказ, требуя беспрекословного повиновения: Давай, спроси его. Он-то наверняка знает. Ну же, давай.

Она приняла приглашение сесть, надеясь, что огромные кружки русского пива заткнут рты словоохотливой троице. Словно сквозь вату она слышала рассказ юного Конигсберга о том, как он теперь зарабатывает карманные деньги, сочиняя репризы, и дела идут неплохо благодаря Зи и Сиду.

– Мы не призываем гениев всех стран соединяться, ни-ни! – уточнил Сид Сизар. – Мы только учим сосунка, который еще не знает, что он гений.

– Так я вас и дожидался, чтобы познать тяготы цепей гениальности и рабства таланта! – возразил сосунок. – Еще в колыбели передо мной стояла первая экзистенциальная проблема: как придать материнскому молоку вкус тибоун-стейка?

Ты знаешь что-нибудь про Уайти? Видел его недавно? Когда в последний раз? Знаешь, где он работает? Живет? Обедает?.. Она умирала от желания грубо оборвать их клоунаду. Но, сидя с застывшей улыбкой, терпела.

– В наше время, – хихикнул Зи Мостел, – тебя за такие лозунги ipso presto[128] переименуют, и быть тебе тогда Владимиром Колхозом или Дмитрием Кремлем.

– Откуда ты взял какое-то ipso presto? Давай лучше будем просто товарищами, а? – предложил мальчишка, щуря свои голые веки.

– Молчи, несчастный! Еще того хуже! Товарищ?.. Строжайше verboten![129]

– А вы в курсе про Уайти? – вдруг спросил Аллан, повернувшись к Шик. – Он больше не работает на Си-би-эс.

– Да? – только и пробормотала она, как будто для нее это была новость.

Она готова была его поцеловать. Вместо этого надкусила огурчик.

– Где же он теперь?

– Понятия не имею, – пожал плечами мальчик. – Не видел его с Рождества.

Он метнул на нее быстрый взгляд поверх очков.

– Наверно, влюбился.

Сид и Зи теперь выламывались перед официантом с печальными глазами, тот сдавленно посмеивался, содрогаясь всем телом. Она завязала концы шарфика.

– Вы уходите? – засуетился Аллан. – Сниматься в рекламе? Можно я вас провожу?

– Я домой.

– Тем лучше.

Его дружки загомонили хором:

– Мы тоже хотим!

Шик нажала на плечо мальчишки, который уже было вскочил.

– Сообщи мне, если узнаешь, где пропадает наш друг, – сказала она, разглаживая перчатки. – И давай выпьем вместе чаю на днях.

Он молчал, только смотрел на нее. Заверив Зи Мостела и Сида Сизара, что была счастлива познакомиться, – на что они ответили дружным йодлем, – она простилась со всей троицей и стала пробираться к выходу.

Уже на улице кто-то удержал ее за руку. Аллан Конигсберг вышел следом.

– Я зайду к Уайти, узнаю, как он там. Скажу ему, что вы беспокоитесь.

– Я ничуть не беспокоюсь о… А ты знаешь, где он живет? – вырвалось у нее.

Мальчишка улыбнулся кривоватой улыбкой, в которой смешались невеселое удовлетворение – он таки подловил ее! – и разочарование. Он немного помедлил с ответом.

– В Сохо. Дейл-стрит. Номера дома не помню.

Досада залегла глубокой складкой между губами и щекой девушки.

– Единственное красное здание на улице, между парикмахерской и магазинчиком кормов для птиц. ФБР платит сто долларов, – выпалил он. – А вы мне чем заплатите, Фелисити?

Девушка рассмеялась с внезапным облегчением, точно солнечный свет залил ее черты. Она взъерошила рыжий чуб, требовавший от юного Аллана двадцати минут упорной борьбы и полтюбика помады каждое утро. И запечатлела благодарный поцелуй на его сомкнутых губах.

– Обманщица. Киношный поцелуй не считается! Он не стоит сто долларов!

– Он стоит гораздо больше!

Стоя у входа, он долго смотрел ей вслед, пока наконец не решился вернуться к Сиду и Зи в «Украинскую чайную».

19. Riders in the sky[130]

– Я обожаю эту песню! – воскликнула она, силясь перекричать грохот дощатого настила.

Уже которую неделю по всем радиостанциям Америки вдоволь звучала Riders in the sky. Кони-Айленд с его дощатым променадом, ярмарочными киосками и каруселями не был исключением. Черити чувствовала, как ее легкие наполняются музыкой, солью океана, запахами вафель и супа из моллюсков. Трагическая меланхолия певца Вона Монро трогала ее сердце. Она представила себе всадников из песни, как они скачут галопом в небесах в каком-нибудь горячем вестерне.

– Вы захватили с собой купальник? – сказал ей на ухо Гэвин Эшли.

– Холодновато! – засмеялась она. – Как-никак февраль на дворе.

Нахмурив брови, он взял ее двумя пальцами за кончик носа.

– А я ведь вам говорил взять его обязательно. Здесь открыли новый бассейн, огромный! С горками в виде верблюжьих горбов, а по ним течет вода, всё равно что купаться в водопаде. Он крытый и с обогревом.

Рука, смилостивившись, соскользнула с носа к подбородку Черити. Девушка расстегнула верхнюю пуговку.

– Он здесь! – призналась она лукаво. – На мне.

Она была счастлива вновь увидеть его улыбку, а от обнявшей ее за талию руки совсем размякла. Топпер бежал вприпрыжку за ними по пятам.

– Я хочу сначала покататься на большом колесе, – сказала она. – Потом на поезде-призраке и, пожалуй, еще на каруселях, пока не намочила волосы.

Он купил сахарной ваты. Черити откусывала кусочки розового облака осторожно, чтобы не запачкать лицо и платье. Чуть поколебавшись, она просунула свободную руку ему за спину, сжатый кулачок под хлястик пиджака. Когда они встретились утром, она нашла его великолепным в этом зеленом твидовом костюме с жилетом в тон и синем галстуке.

– Нам повезло, правда? Сегодня хорошая погода.

– Вы заметили? Каждый раз, когда мы вместе, погода стоит чудесная!

Казалось, он и вправду так думал. Свою сахарную вату он ел не церемонясь, длинными пластами. Она уже почти кончилась. Черити кольнуло сожаление. Было так приятно лакомиться ею вместе, вдвоем.

Они остановились перед цыганкой – автоматом в натуральную величину, хлопавшим пластмассовыми веками каждые пять секунд. Разрисованная сердечками табличка гласила: МАДАМ МЕЛЬПОМЕНИЯ знает о вас всё! Прошлое, настоящее, будущее! Всего за 20 центов!

Гэвин бросил монетку в щель в кармане Мадам Мельпомении. Механическая кукла заурчала, ее рот приоткрылся со зловещим щелчком. Из-за лакированных зубов медленно выполз лиловый листок.

– О святой Георгий! – воскликнула Черити, ей было и смешно, и страшновато. – Я думала, она показывает нам язык!

Он прочел:

– Профессор Теннант? – раздался громкий женский голос. – Дэвид! Вы дома?

– Любовь пришла к тебе на всю жизнь… Надеюсь! – подмигнул он ей. – Берегись того, кто сядет на твое плечо. Всегда оглядывайся, не идет ли кто сзади. Подпись: Мадам Мельпомения.

– Я ничего не поняла! – рассмеялась Черити. – Надо прочесть раз десять, не меньше.

Мой психиатр?

– Да ладно. Тот, кто пишет эти штуки, должно быть, взбадривает себя джином.

Стиснув лоб левой рукой, я силился вернуться в реальный мир.

Он хотел бросить вторую монетку для нее, но она удержала его и полезла в свой кошелек.

– Нет. Чтобы сбылось, я должна сама.

Мадам Мельпомения заурчала, снова похлопала веками. Черити взяла лиловый листок и дала его Гэвину.

– Профессор Вайс? Рейчел? Это вы?

– Прочтите мне.

Ей плохо давалось чтение, и она это знала. Буквы она расшифровывала медленно, особенно если приходилось читать вслух. В общем, хорошей ученицей Черити никогда не была. Она еще не жалела об этом, но немного стыдилась. Если Гэвин Эшли и заподозрил что-то подобное, то никак этого не показал. Он лишь откашлялся.

– Да! Снимите же цепочку!

– Когда любовь к тебе стучится, смотри, не открой ей не ту дверь, не то придется танцевать не с той ноги… Боже мой, такой же бред, как в моей! – прыснул он. – А что до умения стучаться в двери, я могу читать лекции в университете.

– Смотри, берегись… Любит она поучать, эта Мадам Мельпомения, а?

– Иду, иду… Вы там одна?

– Вы сами-то в это верите?

– Ну да! Откройте же дверь!

– Не очень, – осторожно ответила девушка. – Это же просто кукла.

– Я хотел сказать, в любовь. Вы верите в любовь, Черити?

Я сунул пистолет под подушку на диване и побрел к двери.

– Конечно, – кивнула она, избегая его взгляда. – А вы?

И только когда я коснулся цепочки, меня вдруг пронзила мысль: а ведь я никогда не говорил моему психиатру, где живу!

Он выпустил листки, которые улетели и закружились в воздухе в компании воздушных шариков, вырвавшихся из детских рук. Топпер залаял им вслед.

– Да. Я верю. И буду верить еще крепче, когда мы нырнем в этот новый бассейн.

Они бродили среди аттракционов. Топпер обнюхивал валявшиеся там и сям огрызки сосисок.

Глава 2

На поезд-призрак была давка. Они пошли к Волшебной реке. Пока он расплачивался с кассиром, она успела выбросить палочку от сахарной ваты с остатками розового облака. В маленькой лодочке Гэвину пришлось согнуть ноги так, что колени уперлись в подбородок, и они стали спинкой для сидевшей на носу Черити. Так, в плену его рук, ей хотелось, чтобы Волшебная река текла вечно.

После этого она была готова к упоению большого колеса.

У Рейчел Вайс были смоляные волосы, оливковая кожа и глаза как ониксы. Одиннадцать недель назад, во время первого терапевтического сеанса, я мысленно сравнивал ее с Ребеккой из «Айвенго» Вальтера Скотта. Только в романе красота Ребекки дикая, необузданная. А сосредоточенно-серьезный вид Рейчел Вайс отбивал всякое желание задуматься, хороша ли она собой, нарядно ли одета. Словно профессор Вайс сама нарочно и тщательно прятала все то, что могло бы помешать людям видеть в ней только замечательного клинициста.

Когда она уже подняла ногу, чтобы забраться в корзину, он вдруг подхватил ее за бедра, оторвал от земли, перенес через барьер и усадил; она вскрикнула удивленно и испуганно, но тотчас просияла. Он сел рядом с ней на скамью, сдвинув набекрень шляпу на своих медных кудрях, и обратился к ней с жуликоватым видом и выговором Джеймса Кэгни.

– Никогда не забирались так высоко, красавица? – сказал он, закрывая засов. – Никогда-никогда?

– Это что за дела? – воскликнула она, указывая на подушку, под которую я сунул револьвер. – Решили лечиться самым радикальным методом?

Она покачала головой, через силу улыбаясь: ей было и страшно, и хотелось скорее наверх. Он рассмеялся, прижал ее, запыхавшуюся, к себе.

– Нет. А как вы нашли мой дом?

– Не надо бояться, – выдохнул он в ее волосы. – Я с тобой.

Он с ней.

– Позвонила в университет, где вы раньше преподавали, и секретарша подсказала. Два предыдущих сеанса вы пропустили, но всякий раз по крайней мере заранее предупреждали меня по телефону. А сегодня я вас ждала, ждала, а вы даже позвонить не потрудились! Учитывая ваше настроение в последнее время, я вообразила самое худшее. И вот примчалась… – Тут Рейчел заметила видеокамеру на треноге. – О, Дэвид, вы опять за свое?

Она крепко-крепко зажмурилась – и улетела в небо.

Так она и летала весь остаток дня. Даже в тире, куда он непременно захотел пойти.

– Это не то, что вы думаете.

Там брюнетка в красном трико выдавала карабин за четвертак. Плата давала право на четыре выстрела. Надо было сбить фигурки животных, двигавшиеся по рельсу. Гэвин выстрелил четыре раза, выиграл плюшевого Бэмби и подарил его Черити.

– Теперь вы.

Похоже, мои слова ее не убедили. Пять лет назад пьяный водитель столкнул машину моей жены в придорожный пруд. Глубина вроде бы небольшая, но и Карен, и моя дочь Зуи захлебнулись прежде, чем прибыла помощь. Я работал в больнице, куда их привезли, и лично наблюдал, как врачи \"скорой помощи\" безуспешно пытались спасти мою дочь, в которой еще теплилась жизнь. Эта нежданная трагедия меня сломала. Я днями сидел перед телевизором, снова и снова прокручивая видеоролики, на которых Зуи училась ходить, смеялась у Карен на руках, обнимала меня в свой третий день рождения… Моя врачебная практика сначала скукожилась, а потом и вовсе Богу душу отдала, и я погрузился в самую что ни на есть клиническую депрессию. Это был единственный факт моей личной жизни, который я в деталях обсуждал с профессором Вайс, – да и то лишь потому, что на третьем сеансе она рассказала, что всего год назад ее единственный ребенок умер от лейкемии.

Девушка покачала головой. Оружия она побаивалась. Но он настаивал, встал сзади и обнял ее, чтобы помочь вскинуть ружье на плечо и прицелиться. Она дважды промахнулась, испугавшись хлопка и отдачи в плечо, но в третий раз попала точно в цель. Брюнетка в красном захлопала в ладоши, подбадривая ее перед последним выстрелом. Черити догадалась, что ей хотелось понравиться Гэвину. Она прицелилась в медведя и нажала на гашетку.

На откровенность она пошла специально, в уверенности, что истинная причина моих снов – трагическая гибель моей семьи. Рейчел тоже потеряла не только ребенка. Ее муж не справился с тягостными последствиями болезни сына – бросил семью и вернулся в Нью-Йорк. Рейчел – также как и я – провалилась в глубочайшую яму депрессии, из которой в конце концов все же выкарабкалась – с помощью врача и лекарственных препаратов. Однако я, весь в отца, свою частную жизнь охранял от других с яростным упрямством. И поэтому самостоятельно прошел через весь ужас внезапного возврата в одиночество. Не было и дня, чтоб я не вспоминал с тоской жену или дочь, но время, когда я, обливаясь слезами, в тысячный раз просматривал старые видеозаписи, – то черное время все же миновало.

– Есть! – воскликнул он и даже подпрыгнул от радости.

– С Карен и Зуи сегодняшнее никак не связано, – сказал я. – Пожалуйста, закройте дверь.

Заговорщически подмигнув Гэвину, брюнетка предложила ей на выбор керамическую вазу и флакон одеколона. Черити выбрала вазу. Вообще-то ей было безразлично, ничто не могло сравниться с Бэмби. Она сохранит его навсегда. Ей вспомнилось, как она плакала в кино, когда убили олениху-мать. И сейчас ей тоже хотелось плакать, но это потому, что она была счастлива, никогда она не чувствовала себя такой счастливой.

Рейчел, зажимая в руке ключи от машины, по-прежнему стояла в дверном проеме. Ей явно хотелось поверить мне.

– Вы на редкость хорошо справились для человека, никогда не прикасавшегося к оружию.

– Что же в таком случае происходит? – спросила она.

– Это случайно, – улыбнулась она. – Просто повезло.

– Дело в моей работе. Да заходите вы. И дверь закройте. Пожалуйста.

– Уметь стрелять полезно. Всегда можно защититься.

– От кого?

Еще секунду поколебавшись, Рейчел закрыла за собой дверь и сказала, глядя мне прямо в глаза:

– От дикого зверя. От воров. От злонамеренного соседа. Чему вы смеетесь?

– Что ж, быть может, вам пора рассказать мне кое-что о своей работе.

– Воров мне бояться нечего, у меня ничего нет. Самый дикий зверь, которого я знаю, это Номер пять. А, теперь еще Топпер. И никто из соседей не желает мне зла.

– Ба, что мы знаем о соседях? Сказать по правде, ровным счетом ничего. Помните историю с похищенным ребенком, его выловили в мешке из реки в Коннектикуте? Это была месть. Соседка родителей, кто бы мог подумать. Нет, мы не знаем своих соседей, а сказать вам почему? Потому что мы их не выбираем.

От этого разговора ей вдруг стало не по себе.

Мое нежелание говорить на эту тему давно было яблоком раздора между нами. Рейчел полагала, что пациент должен доверять врачу так же, как священнику на исповеди, ибо врач связан такой же клятвой неразглашения. Поэтому мое непреклонное молчание оскорбляло ее. По ее мнению, секретность исследований была выдумкой моего недужного ума. И не надо, мол, ее стращать тем, что знать о моей работе опасно для других. Сочинил себе целый фантастический мир – лишь бы не дать изучающему взгляду проникнуть в душу!.. Я не обижался. По требованию Агентства национальной безопасности при первой встрече с Рейчел Вайс я назвался выдуманным именем. Однако не прошло и десяти секунд после нашего рукопожатия, как она узнала меня – вспомнила лицо с обложки моей книги. Мою попытку остаться инкогнито она классифицировала как обычную паранойю медицинского светила – и я не пробовал ее разубедить. Но затем, неделя за неделей, я наотрез отказывался говорить о своей работе и проявил воистину маниакальное желание «оградить» эту часть своей жизни. И диагноз профессора Вайс, очевидно, начал неумолимо сдвигаться в сторону шизофрении.

– Вот этот мистер Лазаридес в доме рядом с вами…

– Беззеридес. Мистер Беззеридес.

Рейчел было невдомек, что мне разрешили видеться с ней лишь после того, как я закатил форменный скандал Джону Скоу, главе проекта «Тринити». Свою нарколепсию я считал результатом эксперимента, которому меня, среди прочих, подвергли несколько месяцев назад. Так сказать, производственная травма! И я стоял на том, что без профессиональной помощи психоаналитика мне никак не разобраться в диковинных снах, которые сопутствовали моим приступам.

– Вы часто с ним разговариваете? Вы хоть знаете, чем он занимается помимо своей работы и своих автоматов? Из какой страны он приехал с этой чудной фамилией? Нет, я уверен, что нет.

Сначала из форта Джордж-Мид специально для меня доставили самолетом аэнбэшного психиатра, помешанного на медикаментозном лечении. Его диагноз: хронический стресс и депрессия. У психиатра было только два желания: напичкать меня без меры \"таблетками радости\" и попутно выпытать секрет, как стать автором всемирно известной книги по медицине. Затем выписали откуда-то женщину-психотерапевта, опять же из своих, мастерицу лечить неврозы у людей, которые годами работают в обстановке полной секретности. Символику снов она знала на уровне нескольких популярных брошюр, прочитанных в студенческие годы – \"для расширения кругозора\". И она, вслед за коллегой, пыталась начинить меня по самое горло антидепрессантами и нейролептиками. Словом, в распоряжении Агентства национальной безопасности не оказалось нужного мне психоаналитика, наторевшего в разборе снов.

Девушка задумалась.

Созвонившись с друзьями в университете штата Виргиния, я узнал, что всего в пятнадцати милях от нас, в медицинском колледже университета Дьюка работает один из ведущих американских психоаналитиков-юнгианцев – Рейчел Вайс. Скоу пытался запретить мне встречу с «посторонним» специалистом, но под конец нашей перепалки я рубанул: \"Хотите удержать – надевайте наручники! Только прежде не забудьте позвонить президенту – ведь это он направил меня работать в вашем проекте\".

– И правда, мистер Беззеридес говорит с акцентом. Но ведь в Америке многие говорят с акцентом. Это не значит, что они все плохие или опасные.

– Случилось что-то неприятное… – сказала Рейчел. – Что именно? Ваши галлюцинации опять изменились?

Едва сказав эти слова, она о них пожалела. Ей не хотелось сердить его.

– Вы правы. Но и я не совсем неправ. Возьмите хоть этого актера, ну, театрального, о котором сейчас столько говорят. Хлещет шампанское, разгуливает то с блондинками, то с рыжими, ужинает в «21», весь город от него без ума, ему рукоплещут, ему готовы целовать ноги, и вдруг оказывается, что он красный.

\"Галлюцинации! – с горечью подумал я. – Ни разу не назвала их просто снами!\"

Последнее слово он произнес беззвучно.

– Они стали сильнее? В них появилось больше личного? Вы напуганы?

– Вы хотите сказать, комму… – испуганно прошептала она.

Он жестом остановил ее, утвердительно кивнул.

– Эндрю Филдинг умер, – произнес я безжизненным голосом.

– Часто бывают европейцы. Большинство с акцентом.

Рейчел растерянно заморгала.

Она вспомнила утреннюю сцену в «Джибуле». Эта фотография, крупные буквы в газете, взволнованная Манхэттен, гнев миссис Мерл… Черити не слышала всего, она была занята приготовлениями к свиданию с Гэвином.

– Но, – простодушно возразила она, – если подозревать каждого, всех друзей растеряешь.

– Кто такой Эндрю Филдинг?

Он привлек девушку к себе, потерся подбородком о ее волосы.

– Физик.

– Вы мне дороги. Очень. Очень. Я не хочу, чтобы с вами случилась беда. Будьте осторожны, Черити. Вот и всё.

Она закрыла глаза. Подбородок продолжал свою ласку. Чуть кололась щетина. Она решила умолчать о присутствии Манхэттен в газете с пресловутым актером. Не надо ему знать, что он подарил плюшевого Бэмби кому-то, знакомому с кем-то, кто, оказывается, дружит с коммунистами.

– Эндрю Филдинг, физик, умер?

Она хотела одного – чтобы не кончались эти ласки, чтобы вечно обнимали ее эти руки.

– Ну что, нырнем? – сказал он, отстранившись и заранее радуясь перспективе.

Вот мерило успеха Филдинга: врач, бесконечно далекий от квантовой физики, тем не менее слышал его имя. Ничего удивительного. Я знавал шестилетних детишек, для которых Белый Кролик был не персонаж из сказки, а дядя-ученый. Человек, почти до конца раскрывший загадку темной материи во Вселенной, на астрофизическом небосводе был звездой номер два, уступая только Стивену Хокингу.

Она кивнула.

– Умер от инсульта, – сказал я. – По крайней мере так говорят.

Кабины-раздевалки были выложены черно-желтой мозаикой с золотыми шариками. Черити разделась, осмотрела свой купальник. Он был почти новый; купалась она нечасто. Перед крошечным зеркалом в кабине она надела шапочку и пожалела, что та не подходит по цвету к купальнику. Она одолжила ее у Джейни Локридж.

Уборщица при кабинах дружелюбно улыбнулась ей, и Черити почувствовала себя красивой. Она и была красивой в большом зеркале рядом с душем. Она видела в нем семнадцатилетнюю девушку с маленьким, крепким и славным телом, в совсем простом, зато бирюзового цвета купальном костюме.

– Кто говорит?

Мимо прошли две изумительно стройные девушки в новых, недавно появившихся купальниках из двух частей, которые называли «бикини». Лифчики были красивые, в цветочек, и красиво наполненные. Черити позавидовала их смелости и удивилась, что такая малость ткани может выглядеть так восхитительно.

– О! – воскликнул Гэвин при виде ее.

– Наши сотрудники.

Она шла прямо на него. У него были загорелые ноги, безволосый мускулистый торс. Он принял ее в объятия.

– Вы работаете с Эндрю Филдингом?

– Ты потрясающая. Просто потрясающая.

– Работал. Последние два года.

Он сразу потащил ее на вершину гигантской горки. И снова было как на большом колесе! Головокружительно, ослепительно, восхитительно. Они скользили вместе, друг за другом, в узкой голубой струе, и вода журчала между их ног теплым бурным потоком. Черити цеплялась за Гэвина в облаке брызг, и они достигли воды, визжа от радости. Она окунулась с головой и на миг задохнулась, но, когда вынырнула, мокрая, на поверхность, Гэвин всё еще крепко держал ее. Они переводили дыхание среди множества купальщиков и ныряльщиков. Она чувствовала его ноги, прижимающиеся к ее ногам. Он приблизил губы к ее уху:

Рейчел изумленно покачала головой.

– Я тебя люблю.

– И вы полагаете, что он умер не от инсульта?

Рядышком они поплыли к бортику. Плыть пришлось долго – огромный бассейн был переполнен. Черити чувствовала себя пробкой на воде, легкой-легкой; ничто не могло ее потопить.

– Да.

– У тебя ведь кружилась голова наверху, признайся?

– А вы его осматривали?

– Немножко, – ответила она, заправляя прядь волос под шапочку.

– Я с тобой, – сказал он.

– Да.

– Только поверхностно. Он упал в своем кабинете и скончался на полу. В последний момент перед смертью к нему подоспел другой врач. И этот врач утверждает, что у Филдинга, по всем признакам, был левосторонний паралич и разрыв левого зрачка. Но…

– Я знаю, где мы встретимся в следующий раз!

Он хотел снова с ней увидеться… У них будет следующий раз…

– Но что?

Она ждала, затаив дыхание.

– На крыше Эмпайр-стейт-билдинг!

– Я ему не верю. Филдинг умер от удара слишком быстро. В течение четырех-пяти минут.

И, смеясь, он поцеловал ее в губы.

* * *

Рейчел критически поджала губы.

– Никак не ожидал встретить вас… Вот так сюрприз!

– Такое иногда происходит. Особенно при массивном кровоизлиянии.

С гладкими, аккуратно подстриженными волосами, в дорогом пальто, он по-прежнему выглядел джентльменом с рекламы шелковых галстуков, заблудившимся в мире Эдварда Хоппера[131]. Они сидели на высоких табуретах у стойки бара-закусочной недалеко от «Сторка». Огден, громко булькая, втягивал через соломинку миндальное молоко, Хэдли и Джей Джей заказали кофе и рассеянно его прихлебывали.

– Я как раз выходил после встречи с управляющим. Боюсь, мне часто придется скучать на их административных советах. Да, это была последняя шутка дедули: он завещал мне свою долю в «Сторке».

– Крайне редко. А чтобы и зрачок лопнул – это и вовсе диковина.

Бобби-соксер в плиссированной юбочке бросила монетку в переливающийся всеми цветами радуги «Вурлитцер», и голос Синатры негромко запел You Go to My Head.

Строго говоря, и почти мгновенная смерть, и лопнувший зрачок могли иметь место при естественной смерти от обширного инсульта. Однако, говоря о странности этой смерти, я имел в виду другое. Хоть Рейчел и прекрасный психиатр, у нее нет моих шестнадцати лет терапевтической практики, когда у врача появляется что-то вроде шестого чувства. Многое начинаешь угадывать интуитивно. Больного чувствуешь и диагноз ставишь полубессознательно. Филдинг моим пациентом не был, но за эти два года он столько, между прочим, поведал о своем здоровье, что интуиция уверенно подсказывала мне: у больного с таким анамнезом не могло быть обширного кровоизлияния в мозг.

– Вы хотите сказать, что вы – хозяин «Сторка»?

– Послушайте, я понятия не имею, где его тело, и уверен, что вскрытие производить не станут, поэтому…

– Я, к счастью, не владею контрольным пакетом. Но увы, имею достаточную долю, чтобы грузить себя скучнейшими ежеквартальными совещаниями. Я серьезно подумывал передать эту обузу моему зятю. Но теперь, когда вы здесь работаете, у меня есть причина заинтересоваться клубом.

– Почему же не будет вскрытия? – перебила меня Рейчел.

– Я никогда раньше не была в «Сторке», – сказала Хэдли, прижимая к груди бумажный пакет, в котором лежала аккуратно сложенная Бетти ее новая униформа. Надо будет попросить Черити ушить ее в проймах.

– Потому что я уверен – его убили.

Она покосилась на часы.

– Вы только что сказали, он умер в своем кабинете.

– Вы торопитесь? Мы даже не успели толком поговорить.

– Правильно.

– Няня живет довольно далеко. А оттуда мне надо на работу.

– Думаете, его убили прямо на рабочем месте? Ссора? Несчастный случай?

Он расплатился, крутанулся к ней на табурете.

Видя, что до нее не доходят мои намеки, я высказался без обиняков:

– Я отвезу вас куда скажете.

– Я имею в виду преднамеренное убийство. Тщательно продуманное, профессионально исполненное убийство.

Предложение было заманчивое. Но ей не хотелось, чтобы он менял из-за нее свои планы. Он жестом отмел возражения и взял на руки Огдена.

– Но… но зачем кому-то понадобилось убивать Эндрю Филдинга? Ведь он же был старик, да?

– Ему было всего шестьдесят три.

– Пойдем, паренек, посмотрим большую бибику.

Мне вдруг представился мертвый Филдинг на полу кабинета: рот открыт, невидящие глаза уставлены в потолок – и у меня возникло острое желание рассказать Рейчел все. Впрочем, достаточно было одного взгляда в сторону окна, чтобы подавить в себе это глупейшее желание. Там, где-то в траве, может прятаться параболический микрофон.

Ванильно-карамельный «кадиллак» ждал напротив клуба. Джей Джей открыл заднюю дверцу. Только тогда Хэдли увидела за рулем шофера. Оробев, она поздоровалась и шепотом велела Огдену сидеть смирно. Джей Джей сел с ними.

– Это все, что я имею право сказать. Извините. Вам лучше уйти, Рейчел.

– Куда едем?

С решимостью в лице она сделала пару шагов по направлению ко мне.

– Никуда я отсюда не уйду. Послушайте, в нашем штате разрешено не производить вскрытие трупа лишь в том случае, если человек умер в присутствии врача. Кто бы ни умер, закон для всех один. А при наличии каких-то подозрений – и подавно.

Ее наивность меня рассмешила.

– Да не будет никакого вскрытия, – сказал я убежденно. – А будет – истинного результата все равно никто не узнает.

– Дэвид, ну что вы такое несете… Мы живем в демократической стране!

– Честное слово, я действительно ничего прибавить не могу. Не стоило говорить даже то, что я уже сказал. Я хотел только, чтобы вы поняли: это не мои больные фантазии, это реальность! Грубая и страшная реальность!