– Не думаю. Если бы изобрели, то обязательно написали бы в «Здоровье».

– Может, уже и написали. Просто ты невнимательно читаешь.

– Куда уж мне! – усмехнулась Лида, намекая на случай двухлетней давности, когда я, начитавшись без спросу «Здоровья», отправился на Большую кухню и стал выяснять у соседок, что такое «криминальный аборт»? А они молчали и как-то странно переглядывались…

Кусты акации вокруг сквера еще не высохли после дождя и на солнце искрились, как висюльки на люстре. Ручьи вдоль тротуара совсем обмелели. Но в выбоинах асфальта стояли лужи, подернутые радужной бензиновой пленкой. Когда мы проходили мимо школьного двора, я увидел Расходенкова, он одиноко висел на турнике и раскачивался, точно обезьяна в зоопарке.

«Где ж ты был час назад, павиан бесхвостый?!» – горестно подумал я.

Ирина Анатольевна в таких случаях обычно говорит: «Что такое не везет и как с этим бороться?» Я помахал Витьке рукой, но он даже не заметил.

Мы дошли до Бакунинской улицы и свернули к остановке, что напротив торгового техникума. Табличку с номерами маршрутов, прикрепленную высоко на столбе, заметишь не сразу, но местоположение остановки всегда можно определить по лузге от семечек. А еще там установлены газетные стенды, возле которых обычно толпятся любители бесплатного чтения, две копейки, им, видите ли, жалко на расширение кругозора потратить!

– В Кремлевской стене похоронят! – доверительно сообщила Лида, кивнув на одинаковые портреты умершего маршала. – Рядом с Мавзолеем.

– Здорово! – одобрил я. – А награды после смерти государству сдают?

– Нет, по-моему, семье оставляют…

– И орден Победы с бриллиантами?

– С бриллиантами, наверное, все-таки сдают в Гохран… – заколебалась маман.

От Балакиревского переулка до «Детского мира» шли 25-й троллейбус и 3-й автобус, который подоспел первым. Пассажиров было мало: все пока еще на работе.

– Следующая остановка «Спартаковская площадь. Гавриков переулок. Магазин “Автомобили”», – послышался из репродуктора хриплый голос водителя. – Не забывайте своевременно оплачивать проезд!

Я сел на свое любимое место – впереди, слева, прямо за спиной шофера: оно редко пустует. Стекло, отделяющее кабину от салона, на всякий случай забрано никелированными трубочками, которые вставлены в пазы и легко вращаются. Так вот, будучи простодушным детсадовцем, я крутил ручонками эти трубочки, воображая, что по-настоящему рулю троллейбусом или автобусом, а шоферу остается лишь открывать-закрывать складывающиеся двери да еще продавать на остановках проездные талоны – по десять штук в книжечке.

Лида достала из кошелька, бросила в прозрачную кассу гривенник, оторвала билеты и устроилась рядом со мной. Когда мне было шесть с половиной лет и я мог еще ездить бесплатно, к ней привязались контролеры, которые входят в транспорт незаметно, с двух сторон. Одетые неброско, даже чуть неряшливо – для маскировки, они поначалу ведут себя как обычные пассажиры, наблюдая и выжидая, потому что «зайцем», по закону, человек становится лишь в том случае, если не взял билет до следующей остановки. Но как только закрываются двери, они достают специальные жетоны и злорадно всем предлагают предъявить проездные документы. Отговорки, мол, не успел или потерял, контролеры не принимают и начинают штрафовать, требуя целый рубль! Лида в тот раз спокойно показала им оторванный билетик.

Истомин положил руку ему на плечо:

– А на мальчика?

– Ну посмотрите на себя, куда вы пойдете? Мы вас никуда не отпустим, правда, друзья?

Первым от компании отделился Федор.

– Мальчику шесть с половиной.

– Разумеется, мы никого никуда не отпустим, – поддержал он Истомина. – Милости просим к нашему шалашу. Мы как раз ели шашлык и пили вино. Думаю, глоток хорошего сухого вам не помешает.

– Не похоже.

– Вы не верите!

Юрий старался унять дрожь в руках.

– О таком я не смею и мечтать, – проговорил он, стуча зубами.

– Не верим!

– Дай им честное партийное! – шепнул я, твердо зная: коммунисты не имеют права врать, лишь в самых крайних случаях, например, если нужно убедить Тимофеича, будто пузырек «пробных духов» стоил всего сорок копеек, хотя на самом деле за него заплачено в три раза больше.

– Верно, верно, Федя, молодец, – похвалил его Борис Дмитриевич. – Веди гостя к столу. – Он вдруг хлопнул себя по лбу: – Вот я старый дурак! Вы просили одежду. Одну минуту. У меня тут целый сундук старых костюмов.

– Он и в школу-то еще не ходит.

Юрия еще сотрясал озноб.

– Я только выпью горячего чаю и уеду обратно. Скажите, как можно добраться до Мидаса?

– На нем не написано.

– На чем? – иронически заметил Илья. – На вашей лодке? Насколько я понял, она благополучно затонула. А по суше… Долго же вам придется идти без машины.

– А где написано?

– Но… – попытался произнести следователь, но Лазебников перебил его:

– В свидетельстве о рождении.

– Нет у меня с собой свидетельства. Он у нас просто крупный ребенок.

– Этот человек, – он указал на Бориса Дмитриевича, – хозяин Острова. Вы попали в частные владения. И теперь, – Илья перешел на трагический шепот, – он вправе решать вашу судьбу.

Истомин обнял Юрия за плечи:

– Это заметно. Придется вам, гражданочка, штраф платить!

– Идемте в дом. Я дам вам одежду. А потом – прошу к столу. Шашлыки, наверное, совсем остыли. А глоток хорошего вина вернет вас к жизни.

Лида скуксилась, беспомощно оглянулась на пассажиров, наблюдавших с выжидательным интересом за конфликтом, сочувствуя, но не вмешиваясь. Да, плохо еще у нас с солидарностью трудящихся! И вдруг ветхий старичок в панаме спросил:

– А паспорт у вас, сударыня, с собой есть?

Глава 26

– Есть, – закивала она.

Нейстрия, Суассон, 568 год н. э.

– Ну ведь там же вписан ваш ребенок и дата рождения указана!

– Вот кулема-то! – самокритично воскликнула Лида и полезла в сумочку. – Как же я сама не догадалась?!


Галесвинта мерила шагами комнату и в отчаянии заламывала белые руки. Она уже несколько недель думала о том, что ей делать. Хильперик был нежен с ней около месяца, а потом совсем охладел, и она догадывалась о причине. Нечестивая Фредегонда, прикинувшаяся ее подругой, делала все, чтобы вновь завладеть королем, и это у нее получилось. Галесвинта несколько раз пыталась поговорить с мужем, однако он ссылался на неотложные дела и все реже заходил к ней в спальню. При мысли о его холодности и нежелании исполнять супружеский долг бедняжка опустилась на холодную кровать и, закрыв лицо руками, зарыдала. Вероятно, ее рыдания услышали в коридоре, и вскоре король с солнечной улыбкой вошел в темную, мрачную, душную комнату, соответствующую настроению королевы.


– Не надо! – замахал руками строгий контролер. – Мы вам верим.


– Что случилось, дорогая? – озабоченно осведомился он, но Галесвинта чувствовала в его словах вежливость – и только. Как хотелось вернуть то сказочное время, когда он признавался в любви и горячо ласкал ее! Как же быстро все изменилось!


– Нет уж, теперь смотрите!


– Я полагаю, вы сами должны понимать, в чем дело. – Она вскинула голову, думая, что королевской дочери не пристало унижаться даже перед мужем-королем.


Государство у нас доверчивое. Оно установило в автобусах, трамваях и троллейбусах прозрачные кассы, рассчитанные на сознательность, и готовит население к коммунизму, который достроят к 1980 году, а может, и раньше. Тогда деньги отменят, все станет бесплатным, но людей, как считает Лида, надо заранее тренировать, чтобы при коммунизме советский человек снял бы в ГУМе с вешалки и унес домой одну кепку, одни брюки, одну рубашку, а не две, три или даже четыре…


Он пожал могучими плечами:


– Зачем человеку четыре рубашки? – удивился я.


– Не догадываюсь. Объясните мне.



– Я понимаю, что не могу молить о вашей или чьей-либо любви, – вымолвила она, с трудом подавляя рыдания. – Но оказывать мне уважение – это ваша обязанность, не так ли?


– Как зачем? – хмыкнул отец. – Лишние продаст кому-нибудь.

– Кому? – вскинулась маман.


Король тяжело опустился в кресло.



– Вы постоянно говорите, что я вас не уважаю. Позвольте узнать, в чем это заключается?


– Соседу, – предположил Тимофеич.

– Сосед сам может в ГУМ сходить и взять что нужно.


– Вы снова связались с этой девкой, почти не навещаете меня даже по ночам, я постоянно одна. – Ей уже не удалось сдержать слезы, потоком хлынувшие из голубых глаз. – Этим вы причиняете мне боль. Я вижу, что вы разлюбили меня, и прошу отпустить меня к отцу.


– А если он занят или ему просто лень?


Хильперик поднялся, сжал губы, подошел к окну – единственному в комнате жены – и дернул занавеску. Слезы Галесвинты давно его не трогали, даже раздражали. Королева была права: через несколько месяцев брака он снова сошелся с Фредегондой. По ночам, лаская ее белую, как лебяжий пух, нежную кожу, король невольно сравнивал любовницу с женой, и это сравнение еще ни разу не оказалось в пользу законной королевы. Его не тянуло к супруге, он хотел только зеленоглазую фею и ждал ночи, чтобы забыться в ее объятиях, вдохнуть пряный запах черных волос. Конечно, лучше всего было бы отпустить Галесвинту к отцу, но не хотелось лишаться богатого приданого – золотых слитков, – которые она привезла с собой из Испании. Увидев, что супруг колеблется, и будто прочитав его мысли, королева снова заговорила, уже более твердо:


– Выпил пива и на диване лежит? – усмехнулась Лида.


– Знаю, вам не хотелось бы отдавать мое золото, но я его и не потребую, – ее глаза сверкнули – так сверкают светлячки в ночной тьме. – Мне от вас ничего не нужно.


– Отдых тоже гарантирован Конституцией.

– Что-то я в Конституции ничего про пиво не помню.


Хильперик заскрипел зубами и подумал, что, к сожалению, никак не может просто так взять и отпустить жену. Одно дело – Галесвинта, и совсем другое – ее отец, воинственный и могущественный король. Как он поведет себя, узнав, почему вернулась дочь? Что решит предпринять после этого? Повернувшись, король направился к кровати жены.


– И зря!


– Ты говоришь ерунду, – Хильперик вдруг перешел на «ты», сразу сделался родным и близким, сел рядом и взял бледную руку жены в свои могучие лапищи. – С Фредегондой меня давно ничто не связывает. К тому же я люблю только тебя. Да, ты права, я почти не провожу с тобой время, но в этом виноваты военные походы. Я не могу привязаться к женской юбке и денно и нощно просиживать с тобой. Ты же королевская дочь и должна это понимать.


– Погодите. – Мне пришлось вмешаться, чтобы остановить назревающую ссору. – Как продаст? Денег-то не будет!


Галесвинта тихо заплакала: она ему не верила, а так хотелось верить! Что касается Фредегонды… Что ж, не она, так другая, пусть будет эта черноволосая ведьма, лишь бы Хильперик любил ее. Лишь бы любил…


– Верно… Молодец, Профессор! – смутилась Лида.


– Я обещаю исправиться, – его грубые пальцы прошлись по нежной щеке жены. – Сегодня жди меня в своей колыбельке и согрей ее получше. Завтра мы с тобой обо всем поговорим, и если что-то в моем поведении тебе не нравится, клянусь, я все исправлю. Мне чертовски не хочется возвращать тебя отцу.



Она радостно, как-то по-рабски закивала и пролепетала:


– Найдет кому! – остался при своем мнении отец.


– Ты не нарушишь клятву?


Так вот, поскольку до коммунизма осталось всего-то ничего, с гулькин нос, двенадцать лет, людей стали заранее приучать к честности, хотя я еще помню в троллейбусах бдительных кондукторш с большими кожаными сумками на широких брезентовых ремнях, к которым металлическими скобками крепились рулончики билетов. От пристального взгляда такой кондукторши не спрячешься, и руки сами лезут в карманы и кошельки за мелочью. Она громко, на весь салон кричала: «Не задерживаемся у дверей! Проходим в середину! Обилечиваемся!» Если кто-то канал под рассеянного, кондукторша вставала со своего места у задней двери, со словами – «П-п-а-а-а-звольте!» – проталкивалась к хитроумному пассажиру и скрипучим голосом говорила: «А вы, гражданин, не забыли оплатить проезд? Шофер не дед Мазай, он “зайцев” не возит!»


Хильперик усмехнулся про себя, сознавая, как велика его власть над этой бедной женщиной.


Да, люди еще не готовы к честности, и многие в транспорте мухлюют. Но это не так-то просто даже при самообслуживании. На тебя смотрят другие пассажиры, и когда ты бросаешь в прозрачную кассу свои копейки, всем ясно – сколько. Государство у нас доброе, но не глупое: твоя мелочь лежит у всех на виду, так как падает сначала на железную пластину, которая не сразу, под тяжестью меди и серебра, накреняется, и только тогда монеты ссыпаются, звеня, вниз. Не обманешь! Да еще над кассой красными трафаретными буквами написано:


– Я никогда ее не нарушал.



Она вспомнила, что он клялся ее отцу никогда не сходиться с Фредегондой, но слова не сдержал. Но вдруг ее желание вернуться в Испанию положит конец их встречам?


Совесть – лучший контролер



– Хорошо, я жду тебя вечером.


Мало того, перед кассой как раз расположены места для престарелых пассажиров и инвалидов, а престарелые и инвалиды – люди очень бдительные и принципиальные, так как скучают без ежедневной работы. Я сам слышал, как один ветеран с медалями на груди строго одернул молодого наглого «зайца»:

– В Магадан бы тебя, парень, – проветриться! Ишь, государство вздумал обманывать!


Он вышел из комнаты жены и смахнул со лба мутную каплю пота. Дернул же его черт жениться на этой назойливой плаксе! Король в который раз сравнил ее с Фредегондой и подумал, что его любовница была больше королевой, чем все настоящие королевы, вместе взятые. Ну почему он решил, что должен, как Сигиберт, взять в жены девушку благородного происхождения? Сколько ему придется выкручиваться и лгать? Раздосадованный тем, что не может найти выход, Хильперик быстро пошел в свои покои. Фредегонда ожидала его в темном коридоре, и он сжал ее в объятиях.


– Я сейчас… Я забыл… Я сейчас… – испугался тот и купил билет.


– Как Галесвинта? – осведомилась она и потащила его к постели. Ее ловкие руки помогали снимать плащ и тунику, увлекали за собой.


Еще года три назад меня очень волновал вопрос, куда именно ссыпаются деньги с накренившейся пластины? Как-то раз мы ехали в гости к бабушке Мане и Жоржику на 25-м троллейбусе. И я в очередной раз забеспокоился, что брошенные в кассу монеты могут пропасть.


– Я не знаю, что делать, – король опустился на подушки и прижал к себе ее голое, горячее тело. – Конечно, мне нужно отправить ее к отцу, но я не сделаю этого по двум причинам.


– Не волнуйся, – успокоил меня Тимофеич. – Там, внутри, есть специальный контейнер, когда он наполнится, мелочь вынимают и сдают.


– Ты говорил, что боишься старика. – Пальчики Фредегонды ласкали его, и от этой ласки он задрожал. – К тому же глупо было бы отдавать ей столько золота!


– Куда?


Губы Хильперика скользили по ее груди, но она неожиданно резко оттолкнула своего любовника, села и тряхнула головой:


– В банк.


– Ничего не изменится, пока ты ее не убьешь.


– Государству, – уточнила Лида, она всегда очень переживает за государство.


Он побледнел:


Видимо, эта озабоченность по наследству передалась мне, и я спросил, а не может ли тот, кто эти деньги вынимает, оставить часть себе.


– Но я не могу этого сделать.


– Исключено! – со знанием дела успокоил отец. – Видишь! – он показал на продетую в петельки проволочку, концы которой соединены и сдавлены свинцовой бляшкой.


Фредегонда лукаво усмехнулась, и этот смешок неприятно резанул его слух.


– Вижу.


– Почему? Или ты любишь ее?



Король покачал головой:


– Пломбу может снять только материально ответственный сотрудник. Он же производит выемку и актирует выручку.

– А откуда он знает, сколько денег там внутри должно быть?


– Нет, не люблю и был бы рад от нее избавиться, но только не таким способом.


– По идее, сумма совпадает с количеством проданных билетов.


Она выпятила пухлую нижнюю губу:


– А если не совпадет? – усомнился я.


– Не таким способом? Что ж, поразмышляй, а я пока подожду. Один раз ты унизил меня, но больше я этого не допущу. Я не желаю ни с кем делить тебя. – Женщина встала и потянулась за платьем. Ее нагота ослепляла, лишала дара речи, и возбужденный Хильперик провел пальцем по белоснежному округлому бедру – отказаться от Фредегонды было ему не под силу.


Мне приходилось наблюдать, как компания пацанов бросала всего несколько монет, а билетов отрывала гораздо больше. Кроме того, кто-то может просто ошибиться и обсчитаться.


– Я придумаю, обещаю. А сейчас иди сюда. Я так ждал этой встречи.


– Есть такое дело! – кивнул Тимофеич. – Если сумма не совпадет с билетами, тогда накажут.


Она зло посмотрела на любовника, но подчинилась, опустилась на ложе любви и закрыла глаза. Боязнь расстаться с ней, которая сквозила в каждом его слове, согрела ее душу, измотанную ревностью и честолюбием, и женщина тихо добавила:


– Кого?


– Надеюсь, ты не нарушишь слово.


– Водителя.


– Нет, – подтвердил он, и вдруг что-то кольнуло его в бок. Король вздрогнул и потер место укола, уверенный, что выступила кровь, а Фредегонда, заметив его движение, расхохоталась:


– В Магадан отправят проветриться?


– Храбрый воин, это всего лишь мое кольцо! Его укола не стоит бояться.


– Вплоть до этого.


– У тебя так много золотых колец, что это можно спокойно выбросить, – буркнул Хильперик. – Если хочешь, я подарю тебе еще, только избавься от этой дешевой вещицы.


– Но ведь шофер не виноват, он сидит спиной к пассажирам и рулит.

– У него есть зеркало, в которое виден салон… – начал раздражаться отец.


– Эта вещица не такая дешевая, как ты думаешь. – Фредегонда обвила его руками. – Иди ко мне, Хильперик. Я так соскучилась. И помни: у нас будет много таких встреч, когда ты избавишься от жены.


– Но если он будет смотреть, кто сколько бросает копеек, то куда-нибудь обязательно врежется!


Король подчинился ее просьбе, зарылся в темные густые волосы – и забыл обо всем на свете.


– Не исключено…


…Галесвинта уже несколько дней пребывала в блаженном состоянии. Кажется, ее решение оставить мужа и вернуться домой подействовало на Хильперика. Во всяком случае, ночью он пришел к ней и был нежным и страстным, как в первые дни брака. На следующий день король не отходил от нее, шептал на ухо ласковые слова, гладил маленькую ладонь, и Галесвинта начала успокаиваться. Он пообещал, что вновь отдалит от себя Фредегонду, и ее верные слуги больше не видели их вместе. Они будто снова переживали медовый месяц, и каждую ночь молодая жена, ложась в постель, с трепетом ждала своего суженого. Эта ночь выдалась жаркой, где-то за холмами грохотала гроза. Королева приподняла с плеч длинные темные волосы и посмотрела в зеркало. Несмотря на благополучие в их отношениях с Хильпериком, ее израненное сердце сжималось от предчувствия беды. Сколько продлится второй медовый месяц? Она сознавала, что Фредегонда гораздо красивее ее и вполне может снова попытаться сблизиться с королем. Галесвинта вспомнила мать, которая очень любила ее и была против брака с королем Руана. И если бы не отец, возлагавший на этот союз большие надежды, она так бы и осталась в Толедо. Машинально взяв в руки гребень, королева провела им по длинным волосам и опустилась на кровать. Сейчас придет Хильперик, и она постарается быть страстной, чтобы не разочаровать мужа. Господь даровал ей робость и скромность, и порой приходилось притворяться, что самые смелые ласки Хильперика не вызывают у нее протеста. Наверное, Фредегонда в любви более свободна, более смела. Галесвинта прижалась щекой к подушке, хранившей запах ее мужа, и закрыла глаза, стараясь побороть грустные мысли. Она почти спала, когда дверь ее спальни отворилась и кто-то быстро вошел в комнату.


– А что важнее – деньги или здоровье пассажиров?

– Здоровье – ежу понятно.


– Хильперик! – прошептала женщина и улыбнулась. В то же мгновение чья-то сильная рука сжала тонкую шею, и Галесвинта дернулась и попыталась закричать. В полумраке возникло рябое лицо королевского слуги, и бедняжка забилась, стараясь освободиться, но мужчина уже накинул удавку и тянул ее изо всех сил. Королева захрипела, задергалась в ужасе, понимая, что не сможет противостоять силе Беровальда. Вскоре все было кончено. Слуга разжал руки, и тело Галесвинты упало на кровать. Беровальд открыл дверь, и побледневший Хильперик быстрыми шагами подошел к супружеской постели. Синее лицо королевы с зажатым между зубами кончиком лилового языка, ее остекленевшие глаза, устремленные на него с укором, – все это заставило его содрогнуться.


– За что же тогда его в Магадан?


– Ты хорошо выполнил мое поручение, – прошептал он, не в силах оторвать взгляд от бездыханного тела, – я щедро награжу тебя.


– Папа пошутил, – вмешалась Лида. – Никого никуда не отправят.


Беровальд поклонился и бесшумно покинул королевскую опочивальню. Хильперик подошел к окну, бессмысленно глядя на прозрачные капли дождя. Он сознавал, что снова стал свободен, но радости от этого не чувствовал.


– Да ну вас всех к лешему! – окончательно разозлился Тимофеич и отвернулся к окну.

За нашим разговором с интересом следил, то и дело поправляя на носу золотые очки, улыбчивый пассажир в шляпе. Он сидел через проход, и на коленях у него стоял пухлый портфель, из которого торчал хвост зеленого лука. Когда отец беспомощно рассердился, попутчик снисходительно усмехнулся и показал мне большой палец. Я пожалел моего нервного папу и решил ему помочь:


…Фредегонда проснулась от шума в темном коридоре замка. Едва брезжил рассвет, и, выглянув из спальни, она увидела слуг, в волнении бегавших по дворцу. Женщина сразу поняла, что случилось, и улыбнулась про себя. Теперь Хильперик целиком принадлежал ей, и черноволосая ведьма дотронулась до кольца, плотно сидевшего на среднем пальце. Дьявол оставался ее союзником, поддерживал, помогал устранять соперниц. В конце коридора она увидела Хильперика в пурпурном плаще, темные волосы и борода резко контрастировали с бледным лицом. Он подошел к Фредегонде и прошептал:


– А я знаю, кто за всем следит!


– Ее нашли мертвой. Я не знаю, что случилось.


– Ну и кто же? – спросила Лида.


Она хотела обнять его, прижаться к могучей груди, но к ним уже спешил сенешаль, и женщина тихо произнесла в ответ:


– В каждом автобусе и троллейбусе есть секретный контролер, он смотрит и запоминает, кто оторвал лишние билеты, а кто не доплатил…


– Мне очень жаль ее.


– Думаешь? – засомневалась она.


– Я приду к тебе, – быстро бросил он, поворачиваясь к управляющему. – Теперь нам ничто не помешает.


– Чепуха! – буркнул отец, глядя в окно.


«Да, мне ничто не помешает стать законной королевой, – подумала Фредегонда. – А если ты опять откажешь мне в этом, я снова что-нибудь придумаю. Если же ты изменишь мне, как изменял Аудовере и Галесвинте, я убью тебя».


– Вы извините, конечно, что вмешиваюсь в ваш спор, – вдруг обратился к нам попутчик с портфелем. – Знаете, в словах вашего пытливого мальчика есть рациональное зерно. Но разрешите спросить: секретный контролер ездит на общественных началах, вроде дружинника, или получает зарплату?


Она увидела, как на глазах меняется выражение лица короля – равнодушное и даже довольное, оно становилось скорбным: нужно было изображать безутешного вдовца.


– Конечно, за зарплату. Он же целый день ездит! – без колебаний ответил я.


– Будем готовиться к достойным похоронам, – сказала она нарочито громко, но сенешаль с презрением посмотрел на нее: он догадывался, что королевская любовница приложила руку к гибели госпожи.


– А выгодно ли это нашему государству?


– Конечно, мы похороним ее достойно, – пообещал Хильперик и, попрощавшись с ней глазами, зашагал к комнате жены.


– Не знаю.


Галесвинту похоронили через два дня в королевской усыпальнице в часовне. Фредегонда и Хильперик, уже не думая о правилах приличия, стояли бок о бок у гробницы несчастной и касались друг друга руками. Когда епископ закончил читать молитвы, горящая лампада, висевшая над последним пристанищем несчастной, вдруг закачалась. Люди переглянулись: в этой тихой обители не было ветра, но веревка тряслась, будто кто-то нарочно раскачивал ее. Хильперик вздрогнул – веревка оборвалась и упала на каменный пол часовни. Твердые, плохо выделанные камни раздвинулись и будто поглотили ее, не оставив на месте падения даже маленького пятнышка. Фредегонда вскрикнула. Она увидела в этом знак, плохой для себя, и подумала, что Господь, зная о ее сделке с Дьяволом, дает понять, что обязательно покарает за грехи. В суеверном страхе женщина прижалась к своему любовнику и почувствовала, как дрожало его мужественное тело. Хильперик думал о том же самом – что это убийство не останется безнаказанным.


– Как тебя зовут, разумник?

– Юра.

Глава 27

– Давай, Юра, считать! Допустим, секретный контролер получает сто пятьдесят рублей в месяц…

Крым, наши дни

– А рожа у него не треснет? – раздраженно поинтересовался Тимофеич.

– Держите, – Богдан кинул Ряшенцеву полотенце. – Пока ничего лучшего у нас нет.

– Ладно, пусть будет сто. Сколько в Москве автобусов?

– Спасибо, – следователь накинул его на плечи. – Спасибо вам. И извините меня, пожалуйста.

– Тысяча! – воскликнул я.

Борис Дмитриевич и следователь отсутствовали пять минут, а потом все вернулись к столу. Хозяин одел нового гостя в немного потертый, но довольно приличный спортивный костюм и серую ветровку с белыми разводами.

– Допустим, – согласился очкарик и вынул из портфеля маленькие счеты с пластмассовыми косточками. – Значит, мы имеем в Москве тысячу секретных контролеров. Умножаем сто на тысячу. Сколько выходит?

– Налетайте, друзья, – провозгласил Истомин.

– Сто тысяч.

Панарин-старший скривился.

– Верно. У тебя что по арифметике?

– Кто теперь станет это есть? – процедил он и вытащил из бокала порыжелую хвою сосны. – Разве волкодав Богдана? Я не ем залежалое мясо и не пью застоявшееся вино.

– Тогда ступай налови себе рыбки, – предложил хозяин. – А мы продолжим наше пиршество. Или кто-то хочет последовать его примеру? Петя, удочки в большой комнате.

– Пять.

Петр покраснел и отвернулся. Его брат не мог скрыть своей радости. Наверное, впервые в жизни Пете указали на дверь, пусть даже и очень деликатно.

– Молодец, Юрочка! Это в месяц, а в год получается зарплатный фонд больше миллиона рублей. Немало! Взглянем на проблему с другой стороны: какую выручку дает в день автобус, если он перевозит за смену, например, для ровного счета тысячу человек?

– Иди, иди, Петя, – промурлыкал он. – Я тоже с удовольствием поем рыбу, которую ты поймаешь.

– Пятьдесят рублей, – подумав, ответил я.

– А в месяц сколько выходит?

– Заткнись! – Панарин-старший сплюнул еще раз и, усевшись на свое место, надел на вилку кусок шашлыка, подул на него, сгоняя пылинки, и принялся демонстративно жевать.

– Полторы тысячи рублей, – сосчитала Лида.

– Угощайтесь, – Истомин придвинул гостю блюдо с шашлыком. – Надеюсь, вас не пугают некоторые неудобства?

– Я неприхотливый. – Следователь взял шампур с мясом и откусил кусочек. – Слушайте, ваш шашлык божественно вкусный.

– Значит, в год пятнадцать тысяч с гаком. Вычтем стоимость бензина – это копейки, оклад водителя – двести рублей, текущий ремонт и так далее… – Он отщелкнул несколько косточек. – Все равно с учетом прибыли вполне реально содержать одного секретного контролера при каждом автобусе, троллейбусе и трамвае. Неплохая мысль! У тебя, Юра, не голова, а Дом Советов!

– Бесполезно… – вздохнул я.

– Богдан, принеси еще одну рюмку, – распорядился Борис Дмитриевич. – Сейчас вы запьете их «Алиготе», и вам они покажутся еще божественнее.

Сторож быстро выполнил просьбу хозяина. Федор услужливо наполнил рюмку:

– Почему же? – удивился пассажир со счетами.

– Пейте.

– Потому что шофер и секретный контролер могут подружиться. Значит, нужен еще один, но еще более секретный, контролер…

– Тост, – потребовал Лазебников.

– Сверхсекретный?

– Позвольте, я скажу, – Истомин встал со скамейки. – Мы уже выпили за дружбу. И теперь, как мне кажется, мы должны вспомнить про милосердие и доброту. Как сказал когда-то известный писатель Голсуорси, «доброта – качество, излишек которого не вредит». Правда, Петя?

– Да, вроде Иоганна Вайса!

Панарин-старший вздохнул и улыбнулся:

– Ты видел «Щит и меч»?

– Два раза.

– Черт с тобой. Давайте за доброту. – Он опрокинул рюмку и уставился на Ряшенцева. Юрий не стушевался под пристальным взглядом недоброжелателя.

– Как же вас так угораздило? – поинтересовался старший брат. Следователь виновато развел руками:

– Какой у вас интересный мальчик! – Попутчик в шляпе как-то странно посмотрел на родителей, пряча счеты в портфель. – Я с удовольствием поговорил бы с ним еще, но мне пора выходить…

С тех пор я повзрослел, и вопрос, кто и как вынимает деньги из кассы, меня почти перестал волновать.

– Сел в лодку, думал покачаться на волнах и поймать пару рыбешек, но ветер отнес меня далеко от берега.

Петр прищурился: