– Ага, мыло! Что я, не вижу? А скажи-ка мне лучше… Муж-то твой хоть приезжает к тебе иногда? Может, у него попросить денег на водопровод, неуж не даст, для того чтобы жене жизнь облегчить?
– Он… Он давно здесь не был, теть Насть. Некогда ему, работы очень много.
– Да ладно, работы много… Так и скажи, что ни разу и не был.
– Почему же? Он завтра обещал приехать, например… Я сегодня хочу баню истопить, надо бы маму помыть. Только не знаю, как мне в баню ее перетащить, одной не справиться. Может, попросите своего внука, чтобы он мне помог?
– Да попрошу своего Ваньку, отчего ж не попросить… Только ведь он с тебя бутылку стребует за труды, стервец.
– Я дам ему денег, дам… Но только чтобы он в баню маму отнес, а потом обратно… Она сейчас не очень тяжелая, похудела сильно.
– Ладно, договорились. Скажу я ему. А маму надо помыть, это правильно, что ж. Иначе твой муженек зайдет завтра в дом и нос воротить станет. Он ведь городской да балованный, наши запахи ему хуже армагеддона, как мой внук Ванька говорит. Хотя хрен его знает, кто такой этот армагеддон… Сразу и не выговоришь… Может, это одеколон какой неприятный, а?
– Нет, теть Насть. Это сражение сил добра и зла перед концом света так называется.
– Ишь ты… Значит, у тебя теперь свой армагеддон в жизни случился, так надо понимать?
– Ну да… Вы правы, есть в этом что-то… – грустно усмехнулась Наташа, выкручивая в руках мамину ночную сорочку.
– Ладно, пойду я… Не буду тебя отвлекать. Значит, я пришлю к тебе Ваньку часам к шести? Успеешь баню-то истопить?
– Успею, теть Насть, успею…
Хорошо сказать – успею. Если не считать, что надо еще к реке спуститься с тазом настиранного белья, прополоскать в проточной воде. Потом обед надо приготовить, потом маму переодеть и накормить… И на минуту задуматься некогда.
Хотя белье и потом прополоскать можно, уже ближе к ночи. Сейчас лучше обедом заняться. Тем более мама уже долго в доме одна… Надо же около нее посидеть, поговорить о чем-нибудь. Если она не спит, конечно…
Сполоснув руки, Наташа быстро вытерла их о фартук, вошла в дом.
Мама не спала, глядела на нее довольно странно, будто не узнавала. В последнее время у нее часто стал появляться такой взгляд, и приходилось заставлять себя улыбаться, и нести какую-нибудь веселую околесицу, доказывать всеми способами – это я, мол, чего ты! Твоя дочь Наташка! И мама приходила в себя и тоже улыбалась ей в ответ, чуть дрогнув губами. Только глаза все равно оставались настороженными, будто она из другого измерения на нее смотрела. Так страшно становилось в этот момент…
– Ну как ты, мам? А я белье постирала! Сейчас суп сварю, обедать будем! Или суп долго варить, а? Может, лучше кашу овсяную?
Подошла к постели, села на стул, протянула руку, заправила маме за ухо седую прядь. Жаль, что поговорить нельзя, не может мама пока говорить, речь так и не восстановилась. Значит, ей одной нужно все время говорить, чтобы мама ее слышала. И как можно бойчее говорить, стараться изо всех сил… И не дай бог расплакаться! Поплакать потом можно будет, уже ночью. Или когда белье к реке понесет…
– Вот пообедаем, а потом я баньку истоплю, мам! Намою тебя, напарю… Будешь спать спокойно всю ночь… После баньки очень хорошо спится, правда?
Ей показалось, что мама чуть улыбнулась, и в глазах мелькнул отсвет этой улыбки. Значит, мама сейчас здесь, вместе с ней… Интересно, что бы она ей сказала, если б могла говорить? Наверное, завела бы свою старую песню – не надо со мной возиться, мол… Поезжай в свою замужнюю жизнь и будь счастлива…
Да, она обязательно бы это сказала. И мало того – потребовала бы. Потому что добра хочет своему ребенку, только добра. И не объяснишь ей ничего про тот самый армагеддон, что у ребенка в жизни сейчас происходит… Что ребенок не хочет такого добра за счет собственного зла… Разве бросить мать в таком состоянии – это не зло? Или оставить ее в доме престарелых на чужих руках – не зло? И как потом жить после этого, если в тебе зло победит? Как быть счастливой? Ведь не получится больше…
Хотя оно и без того не получится, это ж ясно. Не будет она больше счастливой. Не будет стоять у стеклянной стены и смотреть бездумно на верхушки сосен дальнего леса. Не будет бежать от дома к воротам, чтобы встретить с работы любимого мужа, чтобы повиснуть у него на шее и вдохнуть привычный его запах. Ничего больше этого не будет…
На маленькой кухоньке зашуршали призывно часы с кукушкой, и вот уже она сама, птица-кликуша, высунулась из круглого окошка, прокуковала три раза.
Два, три… Господи, да как это – три?! А баню когда топить? Надо же успеть до шести, чтобы протопилась! К шести тети Настин внук придет! И кашу еще варить… Господи, да когда ж она все успеет? Еще и сидит, про армагеддон философствует, а время ни с чем не считается, бежит себе и бежит! Значит, и ей тоже надо бежать, поторапливаться…
Уже поздним вечером, сидя на крыльце, она с тоской глядела на тазик с бельем, которое надо идти полоскать в речке. Но как идти-то? Ведь сил нет никаких… А может, завра прополоскать? Встать утром пораньше – и на речку…
Но ведь завра утром Денис может приехать. Хотя это вряд ли. Он в выходной обычно долго спит, почти до обеда. Значит, на завтра можно белье отложить. А сейчас – спать… Господи, как спать хочется.
Думала, сразу уснет, а не получилось. Почему-то вспомнился давешний разговор с тетей Настей и ее законный вопрос – а зимой, мол, как будешь со всем управляться? Когда колодец замерзнет, когда белье в холодной воде не постираешь? Что, все время баню топить придется? А где столько дров взять? С дровами та еще проблема…
Так и проглядела в потолок полночи, пока не спохватилась – что ж это она делает? Что, в другое время этим грустным мыслям отдаться нельзя? Завра же Денис приезжает, а у нее от недосыпа будут страшные темные круги под глазами! Все, надо заснуть… Тем более завтра вставать рано, на речку идти с бельем…
Утро ворвалось в раскрытое окно привычными звуками и запахами. Особенно был навязчивым запах падалицы под яблоней – никак недоставало времени собрать с нее остатки яблок, и они гнили-пропадали напрочь, и каждое утро начиналось у нее с этой отчаянной мысли – надо бы сегодня собрать… Да и вообще, на огороде еще полно работы. Но когда до этой работы руки дойдут – неизвестно.
Тропинка к реке была скользкой от росы, и Наташа едва не упала прямо на таз с бельем, потому как несла его перед собой, не чуя от напряжения рук.
Мосток тоже был скользким, и надо было устроиться на него так, чтобы не плюхнуться в реку. Раньше, помнится, это занятие у нее ловчее получалось – белье в реке полоскать. А сейчас как-то плохо получаться стало. Разучилась, наверное. Казалось бы – вот недолга, чего там сложного? Протяни вниз руку с бельем и полощи себе в проточной воде… Да только как бы не так! Это ж надо, чтобы все тело в процессе ловко участвовало, а не только руки! Чтобы нужный поступательный импульс от бедер к плечам шел! Чтобы весело дело делалось, от души! А если веселья нет и на душе тошнехонько…
Но, как бы то ни было, а дело сделано. Теперь осталось подняться к дому, да не выронить тяжелую ношу из рук. Ночью дождь прошел: если постирушки упадут в мокрую грязную траву – считай, вся работа насмарку.
А солнце уж высоко… Наверное, мама проснулась, и надо бы ее переодеть да завтраком накормить, да в доме потом пол помыть, что ли…
Какой подъем в гору тяжелый – задохнулась! Но вот поднялась наконец… Теперь огородом пройти – и во двор…
А во дворе-то машина уже стоит. Денис приехал. А вот и он сам – сидит на крыльце, руки с колен свесил. Лицо такое задумчивое…
Или нет, вовсе оно не задумчивое. Скорее брезгливое. Поднял на нее глаза и, вместо того чтобы поздороваться, проговорил тоже брезгливо:
– Как же ты здесь живешь, Наташ? Ведь это ужас что такое… Я зашел в дом, думал, ты там… Я ни одной минуты в доме не смог просидеть… Решил тебя на улице подождать. Где ты ходишь? Я уж думал, вообще не придешь…
– Да куда ж я денусь, Денис? Во-первых, здравствуй…
– Да, конечно… Прости, забыл поздороваться. Да тут обо всем забудешь, если честно…
– Ну, не надо так преувеличивать, Денис. Тебя послушать, так можно сделать вывод, что все люди в городских удобствах живут, иначе не бывает. Они ведь по-всякому живут, Денис. И что-то я не помню, чтобы ты вот так брезгливо о моем доме отзывался, когда сватать сюда меня приходил…
– Ладно, прости. Давай не будем развивать эту тему.
– Давай не будем…
– Так я не понял, где ты была? Я вроде все кругом обошел…
– Я ходила белье на речку полоскать.
– На речку? А что, в доме его нельзя полоскать? Хотя да… В такой дом чем меньше заходишь, тем лучше…
– Да что ты такое ужасное в доме увидел? Мама моя тебя напугала, что ли?
– Да нет… Я не это хотел сказать… Я ж это… Я про общую картину говорю… Неуютно там очень, и запахи всякие…
– Что, неприятные запахи, да?
– Не то слово, Наташ…
– Ну, может, и запахи, да… Когда человек сильно болен и не может сам себя обиходить, эта беда с ним случается. И это еще хорошо, что сейчас умные люди для таких случаев придумали отличную вещь, памперсом называется. А раньше действительно беда была…
– Ой, Наташ! – недовольно поморщился Денис. – Вот не надо сейчас этого, а? Всех этих подробностей… Я не для того сюда приехал, чтобы…
– А зачем ты приехал, Денис? Чтобы свое брезгливое «фи» продемонстрировать? Так не надо мне этого, я без него обойдусь!
– Да ты не обижайся, Наташ, что ты… Я ж не к тому все это сказал… Я ж просто о тебе беспокоюсь: как ты живешь среди всего этого! Это же ужас просто…
– А у меня есть варианты, Денис?
– Есть! Конечно, есть! Я ведь уже пытался с тобой говорить про варианты, но ты меня почему-то не слышишь! Или не хочешь слышать! Ну почему, Наташ? Ну давай еще раз поговорим…
– Давай. Действительно, не зря же ты ехал в такую даль. Да еще утром вставал так рано. Ты ж по выходным обычно спишь до обеда, насколько я помню.
– Да какое там – спишь… Не могу я без тебя спать, Наташ. Мне так тебя не хватает, если б ты знала! Вечером еду домой с работы, и ехать не хочется… Что мне там делать, если тебя рядом нет? Ну согласись со мной, ведь всем в этой ситуации плохо… И мне без тебя плохо, и тебе тут плохо… В этом ужасе изо дня в день… Давай, Наташ, хватит вредничать и что-то самой себе доказывать! Давай возвращайся! Я за тобой приехал, Наташ!
– Хм… За мной, значит… А как ты это все себе представляешь, Денис? Я прямо сейчас маму брошу и с тобой поеду?
– Нет, что ты… Конечно, сию секунду ты ее одну не оставишь. Но ведь этот вопрос решаемый, очень быстро решаемый… Хочешь, я все эти хлопоты на себя возьму? Все организую? Завтра же приедут люди, увезут твою маму в хорошее место…
– И как я это ей скажу, про это хорошее место, по-твоему? Как объясню?
– Да кому? Кому и что ты станешь объяснять, не пойму? Она же овощем лежит, она же все равно ничего не понимает! И кому твой подвиг нужен тогда? Все равно ж его никто не оценит!
– Он мне нужен, Денис. Это же моя мама. Я люблю ее. Очень люблю. И я должна…
– Да ничего ты никому не должна! Ты только себе должна, понимаешь? То, что ты сама себе какие-то долги с обязанностями придумала – это ж идиотизм полнейший! Я больше слышать про это не могу, Наташ, честное слово!
– Ну так не слушай… Зачем приехал тогда, если слушать меня не можешь?
– Ну вот, опять та же песня… Мы так никогда с тобой ни о чем не договоримся, Наташ. А договариваться о чем-то все равно надо. Я ведь тоже живой человек, пойми!
– Ну что ж, давай будем договариваться, если так… Ты что вообще предлагаешь?
– Я? Я предлагаю тебе выбирать… Или мы дальше живем как раньше, или разводимся. Да, только так и никак иначе. А что делать? Ты же не оставляешь мне выбора!
– Ну что ж… Тогда давай разводиться, Денис. Ты тоже не оставляешь мне выбора.
– И ты… Ты так быстро это решение приняла, да? А я думал…
– Что ты думал? Что я испугаюсь? Заплачу?
– Ну… Хотя бы эмоцию какую-то недовольную проявишь… А ты… Так сразу…
– Но ведь ты тоже предложил мне развод сразу, не раздумывая!
– Да откуда ты знаешь, раздумывал я или нет? Может, я которую уже ночь не сплю… Все думаю, думаю… Ты ж никаких вариантов мне не оставляешь, Наташ, правда!
– И ты мне тоже, Денис. Ты не оставил мне никаких вариантов.
– Это значит – развод?
– Да, Денис. Развод.
Денис подскочил с крылечка, быстро пошел к машине. Постоял около нее, дергая ногой, как молодой конь. Потом зачем-то пнул старый кухонный табурет, который она давеча вынесла, чтобы поставить на него таз с водой для стирки. Табурет отлетел в сторону, но удар выдержал, не сломался. Наверное, это обстоятельство еще больше разозлило Дениса, и он развернулся, пошел на нее медленно, будто собирался ударить.
Но не ударит, она это знала. Он ведь добрый по природе, только с изнанки эгоист махровый. И любит ее так, как эгоист любит – мое и только мое, ничье больше, и делиться ни с кем не хочу и не буду…
А самое плохое то, что и она его тоже любит. Вот в чем дело. Даже такого любит, злого до ярости.
– Завтра же подаем заявление на развод, слышишь? Завтра же! Если ты так решила, то и ждать больше нечего, поняла?
– Я поняла, Денис. Только я не могу завтра, мне маму не с кем оставить. Тем более завтра воскресенье, загс все равно не работает. Давай я в понедельник в город приеду, хорошо? С тетей Настей, с соседкой, договорюсь и приеду. Я позвоню тебе в понедельник, первая электричка где-то в десять утра прибывает… Прямо с вокзала и позвоню. И договоримся, в котором часу в загсе встретиться. Хорошо?
Она и сама не понимала, отчего ее голос звучит так спокойно. Наверное, оттого, что некоторое облегчение почувствовала – все ж как-никак, а эта тяжкая ситуация разрешается. И можно больше себя не мучить выбором и сомнениями. Да, пусть будет так, что ж. Пусть это будет ее правда. А Денис со своей правдой останется, пусть… Когда что-то решишь, на душе всегда легче становится!
– Договорились! – отчаянно бросил ей в лицо Денис. – Жду тебя в понедельник, пойдем разводиться!
Развернулся, быстро пошел к машине. Так резко выехал со двора, что, казалось, в последний момент ворота напрочь снесет. Газанул с места, уехал…
Уехал, а она осталась. С тазом, наполненным мокрым бельем. С хлопотами, которым опять нет конца. С колодцем, из которого становится все труднее доставать воду. И со своей правдой, которую из этого бесприютного ряда тоже не выкинешь…
⁂
Дима встал из-за стола Тане навстречу, и она удивилась этому неожиданному проявлению галантности.
А впрочем, чему удивляться? Они ведь чужие друг другу люди. А Дима всегда был очень вежлив с чужими, старался показать себя с лучшей стороны. Говорил, что хорошее впечатление о себе всегда может пригодиться, мало ли для чего человек, на которого он произвел хорошее впечатление, может понадобиться.
Да, Дима такой… Никогда ничего не делает просто так. Даже удивительно, что он помог ей с деньгами на операцию, не раздумывая. Или все же кроется в этом поступке какая-то своя подоплека? Не зря же он ее на разговор вызвал… Вот сейчас все и выяснится!
– Привет… Замечательно выглядишь, просто глаз оторвать нельзя! – весело произнес Дима, подставляя ей стул. – Даже лучше, чем раньше! Вот что израильская животворящая медицина делает…
Ей шутка про «животворящую медицину» показалась несмешной, но сделала вид, что не заметила. Не вступать же сейчас в спор, что смешно, а что несмешно!
– Значит, ты теперь совсем здорова? – спросил довольно живенько, садясь напротив нее.
– Да. Здорова. Спасибо тебе, Дима. Ты мне очень помог. Если бы не ты… Неизвестно еще, когда бы я эти деньги добыла. Да и добыла ли вообще…
– Ладно, ладно, потом поговорим о проявлении благодарности… Ты есть хочешь? Я вот, например, ужасно голодный. Тебя ждал, ничего не заказывал.
– Нет, я не голодная, спасибо. Я мороженого только что до отвала наелась. И пирожного. И даже газировки напилась.
– Мороженого? Газировки? – поднял он брови вверх. – У тебя что, вкусы изменились? Вроде ты раньше не любила такие прелести…
– Да я и сейчас не очень люблю. Просто так получилось, за компанию… С одним мальчиком в парке аттракционов гуляла, вот и пришлось временно изменить вкусы.
– С мальчиком? С каким мальчиком, не понял?
– Да долго рассказывать, Дим… Да и ни к чему…
– Надеюсь, это не взрослый мальчик, а? Не лет этак тридцати?
– Нет, не взрослый. Просто маленький мальчик.
– Ну, ладно тогда. А то я уж подумал…
– Что ты подумал, Дим?
– Да так, ничего особенного… Подумал, что я вовремя тебя на этот разговор вызвал.
– Ну, так и говори уже, наконец…
– Скажу. Всему свое время, Тань. Слушай, а давай шампанского выпьем? Или вина?
– Да с чего ради? У нас разве повод есть?
– Есть! Конечно, есть! Давай за твое выздоровление выпьем! Можно сказать, за возвращение в полноценную жизнь! Я так рад за тебя, Тань, если б ты знала… И за себя тоже рад… Все-таки приятно осознавать, что приложил руку к твоему возвращению в жизнь…
– Да, Дим. Спасибо. Еще раз тебе спасибо огромное. Но шампанское я пить не буду, прости. Если хочешь, еще сто раз повторю свое «спасибо», но…
Он как-то странно взглянул на нее, будто пытался разглядеть с другого ракурса, и усмехнулся чему-то своему. Подошла официантка, и Таня расслабилась немного в ту паузу, когда Дима делал заказ. Очень тщательно делал. Он вообще был привередлив и всегда долго изучал меню. Наконец, официантка приняла заказ, и он снова стал разглядывать Таню пристально. Потом произнес чуть насмешливо:
– Ну? И чего ты замолчала, не понимаю? Давай, продолжай!
– А… Чего я должна продолжать, Дим?
– Ну как это – чего? Ты же собралась еще сто раз повторить свое «спасибо»! Вот и повторяй, я слушаю!
– Ты это серьезно говоришь, Дим?
– Нет. Шучу, конечно. Хотя… В каждой шутке есть всего доля шутки, остальное все вроде как всерьез. Да и вообще… Мне твое словесное «спасибо» без надобности, потому что ты меня можешь и по-другому отблагодарить.
– Да? И как же, интересно?
– Да очень просто, Танюш. Ты можешь вернуться ко мне, начнем все сначала. Неужели ты и сама не догадалась, к чему я клоню?
– Нет… Мне это даже в голову не пришло, если честно…
– Ну и зря!
– Ты… Ты опять так шутишь, Дим, да?
– Отнюдь! Хотя я терпеть не могу этого интеллигентского слова «отнюдь»… Потому что, как сказал какой-то киногерой, у каждого оппонента на это «отнюдь» всегда найдется свое «ибо»… Так что, вернешься ко мне, Тань, а?
– Но… Как же я к тебе вернусь, Дим… Ты ведь женат некоторым образом… Ты что, решил шведскую семью завести?
– Да, ты это верно сейчас сказала, что я женат. Некоторым образом. Именно так, иначе не скажешь. Не по-настоящему, а некоторым образом, да.
– Что, молодая жена ведет себя плохо?
– Да не то чтобы плохо… Нормально она себя ведет. Как и подобает себя вести глупой и меркантильной женщине, еще и помешанной на собственной внешности. Да у нее даже мечты такие, знаешь… До ужаса банальные. То волосы нарастить хочет, чтобы длиннее и гуще были, чем у всех, то грудь увеличить, то губы надуть… Если б ты знала, как мне все это надоело, Тань! Я ж все время тебя вспоминаю с большой тоской…
– Но ведь ты сам так решил, Дим… Ведь это ты бросил меня в самый трудный и ужасный момент. Ты сам себе другую жену выбирал, правда?
– Ну да. Я этого и не отрицаю. И даже оправдываться перед тобой не буду, что был не прав.
– Ну да… Ты был прав, конечно. Так и остался бы правым сам для себя, пока я умирала бы в полном одиночестве. Разве не так?
– Ну хорошо, ладно… Пусть я буду подлец, согласен с тобой. Но я всего лишь мужик, Тань! Я не герой! Я сермяжный тупоголовый самец, который хочет жить со здоровой женой! И все мы такие, Тань… Нет среди нас героев, поверь. Ну, может, есть какие-то исключения, я не спорю… Но даже те самые, которые составляют исключения, сами себе врут, вот в чем дело. Боятся переступить некоторую черту, боятся прослыть подлецами. А остальные – просто честные. Они не боятся. Они жить хотят. Нормально жить, вот и все.
– Да, Дим… Все хотят жить. И все надеются, что их никогда не предадут.
– Ну вот, опять про предательство! Я ж объясняю тебе, а ты не слышишь! И вообще… По-моему, я уже заслужил у тебя прощение, разве не так? Не словами, а поступками заслужил! Я же помог тебе…
– Да, помог. Спасибо тебе, Дим. Но… Это как-то неправильно: требовать компенсации за свою помощь. Да еще такой странной компенсации…
– Да отчего ж неправильно? Я ж тебе объясняю – я не герой! И я не щедрый и не добренький, далеко не персонаж бульварного романа, который раздает помощь всем попавшим в беду! Я обыкновенный расчетливый мужик, вот и все. Разве я стал бы вкладываться в человека, который мне больше не нужен, сама посуди?
– То есть… Не стал бы вкладываться в уже отработанный материал? Если есть возможность вернуть этот материал в жизнь, отчего бы в него не вложиться? Не пропадать же добру, правда? Я правильно тебя понимаю, Дим?
– А ты не ехидничай. Ты лучше подумай над тем, что я тебе предложил. Хорошо подумай. И постарайся увидеть то самое рациональное зерно, о котором я тебе толкую. Посмотри на меня другими глазами, не как на предателя, а как на честного человека, пусть я и выгляжу сейчас несколько циничным!
– Несколько? Надо же…
– Опять ехидничаешь? Зря, Тань, зря… Потому что надо уметь смотреть правде в глаза, а ехидничать над этой правдой легче всего, вот в чем дело. Это обыкновенная разумная инженерия жизни, Таня, только и всего. Каждый вкладывается в то, что ему больше всего нужно. А мне нужна ты. Очень нужна.
– А если бы… Если бы мне не сделали в Израиле спасительную операцию? Если бы она неудачно прошла, наконец? Если бы я на операционном столе умерла? Что тогда? Деньги на ветер, Дим, да?
– Вот опять ты! И зачем-то еще применяешь к себе сослагательное наклонение – если бы да кабы! А зачем, Тань? Ведь все прошло хорошо… Ты жива, ты здорова. И я этому очень рад. И я очень надеюсь, что в твоей хорошенькой головке все встанет на свои места и мы будем вместе… Ты мне очень нужна, Тань, поверь. Ну вспомни, как мы с тобой хорошо жили… Мы же были счастливы по-настоящему, неужели ты ничего не помнишь?
– Отчего же? Очень даже помню. Я любила тебя, Дим. Я тебя так любила, что никого, кроме тебя, не замечала вокруг. Да я же вся растворилась в тебе, Дим… А еще я помню, как мне было больно, когда ты меня бросил. Если бы не растворилась, если бы меньше любила, было бы не так больно, наверное. Во мне, знаешь, тогда все боли сошлись воедино… И боль расставания как такового, и боль предательства, и физическая боль болезни… Не дай бог никому такое на себе ощутить… Да я жить не хотела, Дим, понимаешь? Еще бы немного, и я сдалась…
– Ну вот опять!
– Да, опять!
– Ты хочешь, чтобы я на коленях просил у тебя прощения, да? Тебе нужны эти романтические прибабахи?
– Да ничего мне не нужно от тебя, Дим.
– А мне от тебя нужно! Нужно, Тань! И что мы с этим теперь будем делать?
– Ничего не будем делать. Разойдемся в разные стороны, и все. Деньги я тебе выплачу постепенно, не беспокойся.
– Да сколько раз можно объяснять: не нужны мне деньги! Я ж просто так о них заговорил, чтобы какие-то разумные доводы привести… Ты мне нужна, Тань, а не деньги.
– А твоя нынешняя жена уже не нужна? Ты так говоришь сейчас, будто ее вообще нет! Ты разве уже развелся?
– Нет еще. Но это вопрос времени. Да я могу прямо сегодня его решить, если на то пошло. То есть для себя я все уже давно решил… Ты мне больше подходишь, Тань. И все, не спрашивай больше про мою жену, ладно? Я быстро решу этот вопрос. Мне кажется, она даже не удивится… Расстроится, огорчится, но вовсе не удивится. Пожила за мой счет, какие-то свои телесные проблемы решила, и хватит. Тем более претендовать она ни на что и не может, мы с ней брачный договор подписали… Да с новым экстерьером она быстро мне замену найдет! Так что…
– А со мной ты тоже будешь брачный договор подписывать, да?
– Нет. С тобой не буду.
– Это почему же?
– Так я с тобой и в первый раз брачный договор не подписывал… У тебя ж на лбу словосочетание «гордая порядочность» большими красными буквами написано, что ты! Нет, Тань… Я тебя любить буду. Ценить буду. Беречь буду.
– Ну да, конечно… Зря, что ли, вкладывался, ага?
– Ну зачем ты так, Тань…
– А затем, Дим. Затем, что ты и сам себя не слышишь, похоже. Не слышишь, как все это ужасно цинично звучит. И вообще… Я уже решила. Я отдам тебе все деньги, которые ты мне дал на операцию. Обязательно отдам, даже если ты будешь сопротивляться. Не сейчас, конечно, но позже. Заработаю и отдам.
– А я тебе еще раз повторяю, что деньги здесь ни при чем! Я хочу, чтобы ты правду в моих словах увидела, чтобы согласилась – я прав, тысячу раз прав! Увидела, что я честный человек, только и всего. Иногда здоровый цинизм честного человека гораздо ценнее чувственных кружавчиков какого-нибудь романтического лгуна… Который думает одно, а говорит другое. Который опутает ложными обещаниями, а сам – в кусты. То есть все равно поступает цинично, даже еще хуже. Разве не так, Тань, скажи?
– Не знаю, Дима… Прости, но я что-то устала уже от всего этого разговора. Правда устала.
– Что ж, ладно… Давай тогда так договоримся, Тань… Я сейчас уйду, а ты подумаешь над моим предложением, взвесишь все «за» и «против». Подумаешь, сможешь ли свою обиду забыть и начать все сначала. Я буду ждать твоего ответа, Тань.
– Но я же ответила тебе, Дим…
– Будем считать, что ничего не ответила. По крайней мере, я твоего ответа не услышал. Думай, Тань, думай, я жду… А сейчас мне пора, и без того уже везде опоздал… Где эта официантка гуляет, интересно? Пойду сам ее найду, рассчитаюсь…
Дима ушел так быстро, что она опомниться не успела. Видела, как он стоит с официанткой у стойки бара, как торопит ее с выпиской счета. И как потом стремительно идет к выходу, на ходу засовывая кошелек в карман пиджака. Ушел, даже не попрощался…
Официантка подошла к столику, собрала посуду на поднос. Спросила равнодушно:
– Вы что-нибудь заказывать будете?
– Да. Принесите мне кофе, пожалуйста. Американо. Большую чашку. Я посижу еще немного, вы не возражаете?
– Да ничуть… – улыбнулась ей официантка и не удержалась, посочувствовала:
– Что, не помирились, да? Мужчина такой нервный был, когда рассчитывался…
– Нет. Не помирились.
– От ворот поворот дали?
– Ну да… Так получилось.
– А так ему и надо, и правильно! Пусть о себе много не думает! А то мужики такие наглые нынче стали, совсем охамели уже! Женщин вообще за людей не считают!
– Да, вы правы, наверное…
– А хотите, я вам пирожное к кофе принесу? Фирменное? С живыми ягодами?
– Что ж, давайте свое фирменное. Отчего же нет?
Официантка ушла, а Таня откинулась на спинку стула, прикрыла глаза в изнеможении. Как же она устала от этого тяжелого разговора!
А деньги и впрямь потом надо будет Диме отдать… И вообще, пора уже работу себе подыскивать, наверстывать упущенные возможности. Хотя… Она же с предложением Давида еще ничего не решила, какая может быть работа? Если она к нему уедет… Если примет его предложение…
Давид словно услышал ее мысли, тут же и позвонил. Поздоровался, спросил заботливо:
– Как ты себя чувствуешь, Танечка? Надеюсь, все хорошо?
– Да, Давид, все хорошо… Чувствую себя отлично. Вот, в кафе сижу, собираюсь кофе пить и пирожное есть. Не жизнь, а сплошное удовольствие!
– Я рад, Танечка… И я уже очень скучаю. Скажи, когда тебя ждать? Я маме своей про тебя рассказал, она очень хочет с тобой познакомиться. И все мои родственники тоже. Когда ты сумеешь все свои дела завершить и приехать?
– Не знаю, Давид… Я ведь дома только два дня. Не знаю…
– Да, я понимаю, что рано тебя об этом спрашиваю. Что не надо тебя торопить с ответом. Просто я скучаю и думаю о тебе все время. Ты мне позвони сразу, как решишь, ладно?
– Да, я позвоню… Я обязательно позвоню, Давид. Обещаю.
– И еще вот что, Танечка… Ты не волнуйся, пожалуйста, относительно переезда. Там много всяких формальностей, но все это я возьму на себя. У меня есть знакомые в министерстве абсорбции, да и в других ведомствах тоже… Все будет хорошо, Танечка. Я уже заранее везде договорился, так что…
– Давид, ну что ты… Ты же сам сказал, что не будешь меня торопить!
– А я и не тороплю… Я просто хочу, чтобы ты не волновалась лишний раз, не думала о трудностях переезда. Я очень жду тебя, Танечка.
– Да, Давид, я поняла. Я очень ценю твою заботу, Давид. Я прекрасно понимаю, что благодаря тебе…
– Ой, не надо благодарностей, что ты! Я же… Я же просто люблю тебя… И отношусь к тебе не как к своей пациентке, а как к любимой женщине. Хотя я сейчас чувствую, что и впрямь тороплю события, что разговор этот не совсем тебе приятен…
– Нет, что ты, Давид! Я совсем не это имела в виду, что ты…
– Все, Танечка, мне пора идти. Дела ждут. Ты же знаешь, сколько у меня в клинике дел. Давай, до свидания… Кофе не очень увлекайся, ладно? Крепкий не пей, воздержись пока. Не провоцируй организм на излишества.
– Ладно, не буду… Спасибо тебе, Давид. До свидания.
– Я жду тебя, Танечка… Помни…
– Да, я помню, Давид… Все, пока… Пока…
Положила телефон перед собой, вздохнула неловко. Как-то слишком уж быстро закончила разговор… Но ведь она и в самом деле еще ничего не решила!
А ведь надо решать, нехорошо заставлять Давида ждать. Это ожидание даже унижает его как-то. Он такой хороший, Давид, такой добрый… Такой… Такой…
На этом все ее мысли о Давиде и заканчивались. И это тоже было нехорошо по отношению к Давиду, ой как нехорошо! Даже настроение испортилось, правда. Хотя оно и не было на подъеме после разговора с Димой…
Надо бы Оле позвонить, вот что. Бросила ее одну в парке с аттракционами: как она Сережу домой отвезла?
Оля ответила быстро, спросила у нее возбужденно:
– Ну, чего от тебя Дима хотел? Как свиданка прошла, рассказывай? Или нет, лучше не надо… Давай лучше ко мне приезжай! Я только что с мамой помирилась, у нас снова в семье идиллия.
– А как Валентина Борисовна отнеслась к тому, что ты ходила к Тамаре?
– Да ты что, я же ей ничего не рассказала!
– Почему?
– Ой, будто ты мою маму не знаешь! Чем меньше она знает, тем меньше на мою голову ее материнской заботы сваливается! Я этой заботой по горло сыта, она у меня уже из ушей плещется. Кстати, и ты не проговорись, ладно? Приезжай, про себя все расскажешь, про Диму!
– Да, Оль, сейчас приеду… Сейчас, только кофе допью!
⁂
– … Так и поговорили, в общем… – подняла глаза Таня и улыбнулась неловко, будто ей стыдно было рассказывать о разговоре с бывшим мужем.
– Ничего себе… – тихо произнесла Оля, пожав печами. – Я от твоего Димы всего могла ожидать, но такого… Вот это разговор бывших супругов, ничего не скажешь!
– Да это и разговором даже нельзя назвать, Оль! Это Дима говорил, а я больше слушала. И даже не говорил, а нападал будто. Я поначалу так растерялась, даже не знала, что ему и ответить! То есть подходящих слов не могла подобрать.
– Да уж… Забавная ситуация! – снова усмехнулась Оля, поворачивая в ладонях чайную чашку. – Значит, так и сказал: ты должна теперь обратно ко мне вернуться? Должна, и все тут? Потому что я так решил?
– Да, так сказал – должна… – подтвердила Таня, кивнув.
– Вот сволочь, а? Да что он о себе думает вообще? Кто он такой, чтобы чего-то от тебя требовать? Да я бы на твоем месте… Да я…
– Ну-ну, остерегись со своим местом-то, разбежалась! – осторожно проговорила Валентина Борисовна, глянув на дочь. – Не забывай, что Дима ей помог в самый критический момент, денег на операцию дал! Ему, поди, тоже не с руки было такую сумму из оборота доставать, у него же бизнес! Так что ему и простить можно некоторый цинизм, чего уж…
– Да ты же опять ничего не поняла, мам! – загорячилась Оля, поворачиваясь к Валентине Борисовне всем корпусом. – Ты же слышала сейчас, что Таня рассказала! Он же не просто так просит ее вернуться, он же будто бы этого в порядке компенсации требует! И даже не стесняется, просто требует, и все!
– Да он не требует, он просто ее так уговаривает… Доводы свои приводит…
– Ничего себе доводы! – снова взъярилась Оля. – Не доводы это, а подлость чистой воды!
– Ну, у каждого свои методы, чего уж там… – развела руки в стороны Валентина Борисовна. – Кто ж этих мужиков поймет, чего у них на уме… Не зря же говорят, что мозги у них по другому принципу устроены, не так, как у женщин. Да и сами женщины себя иначе ведут в подобных ситуациях… Разве какая баба бросит больного мужа в беде? Да никогда не бросит! Упираться будет и надрываться, охать и ахать и все равно рядом останется, ни за что не предаст. А мужик… Он и есть мужик, что с него возьмешь.
– Хорошенькая позиция, мам! Очень даже удобная! Да если так рассуждать…
– А ты много не рассуждай. Ты природу мужицкую учитывай, вот и все.
– Хм… А если бы с тобой так поступили, а? Ты бы что, согласилась вернуться?
– Ну, чего про меня толковать… Я уж не в том возрасте, чтобы про мужиков думать. Но если уж на то пошло, то скажу: да! Я бы подумала, взвесила все да и простила бы. И вернулась, и жила бы, как раньше. Кто старое помянет, тому глаз вон…
– Ты? Простила бы? – Изумленно подняла брови вверх Оля. – Это с твоей-то категоричностью? С твоим убийственным правдолюбием? Сказки нам тут не рассказывай, мам…
Таня слушала их молча, в разговор не вступала. Знала, что неблагодарное это занятие – встревать в спор меж матерью и дочерью. Это равнозначно тому, что спичку к стогу сена поднести – вмиг большим огнем разгорится.
– И что ты ему в конце концов ответила, Тань? – повернулась к ней Оля. – Ведь ты все равно ответила что-то, правда?
– Да что я могла ответить, Оль? Вежливо послала подальше со своим предложением, вот и все. Да только, по-моему, он до конца меня не услышал… Сказал, чтобы я подумала, взвесила все за и против. Чтобы постаралась обиду забыть. Что он ждать будет…
– С вежливостью, стало быть, перестаралась! Надо было вполне откровенно его послать, непечатно и трехэтажно!
– Да, надо было, конечно. Если бы у меня была возможность сию секунду выложить ему деньги, которые он дал на операцию, я бы так и сделала. Но денег у меня пока нет, Оль. Вот когда заработаю, когда отдам…
– А ты что, на работу устраиваться собралась? А как же тот доктор из израильской клиники, который тебя замуж позвал? Ты решила ему отказать, что ли?
– Да ничего я еще не решила, Оль… Сама про себя еще ничего не пойму. Я ж еще в жизнь не вошла, я только первые шаги делаю, я еще нормальной жизни на вкус не распробовала. Да мне вообще не хочется никаких решений принимать, понимаешь? Отстали бы они все от меня со своим замужеством…
– Во как! Молодец, Танюшка! Так их, этих женихов, правильно! – хлопнула ладонями по столу Валентина Борисовна и засмеялась громко. – А то ишь какие! Чего-то раньше, когда ты нездорова была, никто тебе никаких предложений не делал, а тут здрасьте! Проснулись! Сразу всем нужна стала, ага? Что, разве я неправильно говорю, Тань?
– Правильно, Валентина Борисовна, правильно… – грустно улыбнулась Таня. – Так и есть…
– Конечно, так и есть! И этот твой… Который врач израильский… Как только вылечил тебя, сразу и жениться приспичило! Конечно, беленькими-то нас все любят, а вы нас черненькими полюбите, больными да несчастными… Слабо вам, да?
– Тебя, мам, не поймешь… – остановила Валентину Борисовна Оля, глянув насмешливо. – То ты Танькиных женихов защищаешь, то, наоборот, позором клеймишь… Ты уж определись как-то, на чьей ты стороне!
– Да на вашей, дурехи, на вашей… – грустно вздохнула Валентина Борисовна, потупив взгляд. – Чего ж я буду каких-то сволочей защищать! Хотя если с другой стороны посмотреть… Других-то и нет пока, так получается? Все равно ж кого-то из двоих Танюшке выбирать надо? Я бы доктора выбрала на ее месте, но ведь это надо место жительства менять, куча хлопот с переездом! Да еще как Танюшке поживется в том Израиле, неизвестно… Насколько я знаю, там проблемы какие-то большие возникают, если еврей женится на русской, а то и вовсе такой брак законом не дозволяется. Лучше уж здесь свою судьбу устраивать, так надежнее будет. Какой-никакой этот Дима, а свой. Даже не знаю, что тебе и посоветовать, Танюш…
– Так она вроде твоего совета и не спрашивает, мам! – язвительно проговорила Оля, глянув на мать искоса. – Это уж ей самой решать, правда?
– Конечно, самой. Я разве спорю? – покладисто кивнула Валентина Борисовна. – Мне просто интересно, кого она в конце концов выберет, вот и все…
– Да никого, наверное… – тихо сказала Таня и замолчала, чувствуя, как Оля и Валентина Борисовна смотрят на нее, ожидая объяснений.
Да только не хотелось ей ничего объяснять. Потому что она и сама не знала, что объяснять. И вообще… Не надо ей было после разговора с Димой к ним в гости ехать, надо было одной побыть. А так… И без того суматоха внутри происходит, еще и плюс разговоры эти… Вон, Валентина Борисовна уже смотрит почти требовательно, сейчас возмущаться начнет… Мол, как это никого не выберешь? Нельзя так, ай-яй-яй!
– Как это никого не выберешь? – услышала Таня в следующий момент и усмехнулась про себя: так и провидицей станешь скоро! И глянула на Валентину Борисовну весело, изо всех сил сдерживая смешок.
– А что я такого смешного спросила, не понимаю? – моргнула та немного обиженно. – Чего ты вдруг развеселилась, Танюша? По-моему, это будет очень грустно, если так… А еще глупо… В наше время женихи на дороге не валяются, Танечка! Надо брать у судьбы то, что она дает!
– Может, и глупо, да… – вздохнула Таня. – Но вы сами посудите, Валентина Борисовна, ведь ситуация тоже такая… Не очень правильная…
– Это чем же она неправильная, а? Двое мужиков ее любят, руку и сердце ей предлагают, а она морду воротит: ситуация ей неправильная, надо же! И что надо сделать, по-твоему, чтобы она правильная была?
– Ну, по меньшей мере, надо самой кого-то любить… Одного из двоих… А я никого не люблю, Валентина Борисовна.
– Что, и доктора не любишь?! Ведь он тебя спас!
– Ну да, спас… Я ему ужасно благодарна. И он очень хороший человек, да. И, наверное, любит меня… Но я-то не поняла еще, люблю я его или нет! Хочу за него замуж или нет, вот в чем дело!
– Нет, вы посмотрите-ка на нее, она еще и неземной любви захотела! – отчаянно всплеснула руками Валентина Борисовна. – Только-только на свет из скорлупы болезни вылупилась, уже и любовь ей подавай, надо же! Ее такие мужики замуж зовут, а она… Обидели ее, видите ли! Да не много ли ты от своего Димы требуешь, миленькая моя?
– Мама, перестань… – предупреждающе выставила вперед ладонь Оля, грозно глядя на Валентину Борисовну. – Куда тебя опять понесло? Думай, что говоришь!
– Вот именно! Что думаю, то и говорю, и не надо меня останавливать! Я понимаю, что правду о себе слышать никому не нравится, но ты уж меня послушай, Танюша, не погнушайся! Правде всегда надо смотреть в глаза – больная баба никому не нужна, вот и весь сказ. Не ты первая, не ты последняя в этой ситуации оказалась. Да, обидеться можно, конечно, не спорю… Но и понять твоего Диму тоже можно. А если понять, то и простить, значит. А на прощение и любовь возвращается, и жизнь начинает по новому руслу течь… Что, разве не так, скажи?
– Нет, Валентина Борисовна, не так. От предательства любовь погибает, ее уже никаким прощением не вернешь, вот в чем дело. Нет, я не говорю, что нельзя простить… Можно. И даже нужно, наверное. Но снова любить…
– А ты постарайся! Чем черт не шутит, может, все и получится?
– Хм… Вы сейчас говорите как Дима… Прямо слово в слово… Мол, все же благополучно закончилось, можно и снова любить! Как пальцами щелкнуть – просто на раз-два!
– А что делать, милая? Что делать? Так наша жизнь устроена, что все время приходится в самой себе компромиссы искать. А если их не искать, то и вовсе плохо будет. Одна ведь останешься. А это ведь еще хуже, согласись?
– Мам, ну хватит! – сердито произнесла Оля, глядя на Таню с сочувствием. – Чего ты к ней привязалась, в самом деле? Ладно, меня все время лечить пытаешься подобным образом… А Таньке-то за что? Почему она должна это выслушивать, мам?
– А ты не мамкай! Ты и сама такая же глупая! – грозно повернулась к дочери Валентина Борисовна. – И тоже правду про себя слушать не любишь, только споришь да брыкаешься! А я ведь от души говорю, от сердца… Я вам обеим добра хочу… Танюша же мне как дочь… Не хочу, чтобы вы свой век одни куковали да любви неземной ждали, потому что бабий век короток, он быстро проходит, учтите!
– Мы учтем, мам. Мы все учтем… Главное, ты успокойся… Чего так раскипятилась опять? Давление ведь поднимется…
– Так вы ж меня и доводите до белого каления своим отношением к жизни! Вам ведь жить-то, не мне!
Как ангел спасения, появилась вдруг в кухонных дверях Лиза, Олина дочка. Спросила тихо, округлив и без того большие глаза:
– Вы тут опять ругаетесь, что ли? А я думала, вы чай пьете…
– Нет, что ты, мы вовсе не ругаемся! – ласково проговорила Оля, подзывая дочку к себе. – Мы действительно сидим и чай пьем… Просто бабушка говорит громко, вот и все. Правда, бабушка? – призвала Валентину Борисовну взглядом Оля.
– Да, Лизочка, да… Ты же знаешь, у меня иногда громко получается… – виновато улыбнулась Валентина Борисовна. – Садись с нами, чаю попей… Конфетку хочешь? Тетя Таня такие вкусные конфетки принесла!
Лиза милостиво дала согласие выпить чаю с конфеткой. Уселась за стол, улыбнулась Тане и выдала вдруг:
– Теть Тань, а что ты мне подаришь на день рождения? Только конфеты не дари, это нечестно будет, ладно?
– Лиза, ну как тебе не стыдно… Разве подарки себе просят? – попыталась урезонить дочь Оля, виновато взглянув на Таню.
– Просят, еще как просят! Я сама слышала, как ты бабушку спрашивала, что ей на день рождения подарить! – парировала вполне себе убедительно Лиза.
– Так это взрослые могут так поступать… А дети…
– А почему детям нельзя? Вот почему, скажи? – растопырила ладошки Лиза, возмущенно моргнув.
– А что ты хочешь в подарок, Лизочка? – деловито спросила Таня, умиляясь на эти растопыренные ладошки.
– Ой, я много чего хочу… Я хочу самокат, хочу детскую косметику, хочу новое платье с кармашками… А еще хочу куклу «лол» из новой серии с разными одевалками…
– Так, Лиза! Стоп! – решительно скомандовала Оля, уже и впрямь начиная сердиться. – Отстань от тети Тани, слышишь? До твоего дня рождения две недели еще, успокойся!
– Ой, кстати! – вдруг хлопнула себя по лбу Валентина Борисовна. – Я ж забыла совсем! Я завтра не смогу Лизу и Павлика из сада забрать, мне же завтра на прием к кардиологу надо, за месяц вперед записывалась…
– Ой, мам, как некстати! И мне завтра обязательно на работе задержаться надо… – досадливо проговорила Оля.