МАЛЕНЬКИЕ ШТУЧКИ

(приложение)

Хлеб

Иду в магазин за хлебом. Меня мама туда отправила.

На улице лето, солнце и жара, на моих ногах сандалики, в кулаке монетка целевого назначения — на нее нужно хлеб купить. Кругом движение, меня периодически окликают дворовые друзья, но я на них не реагирую.

Мне некогда тусоваться, я думаю. У меня, можно сказать, глубокий мыслительный процесс идет.

Думаю я вот о чем — обкусывать ли мне на обратном пути буханку хлеба? Вообще-то я всегда ее обкусываю. Если хлеб совсем свежий, то я целую горбушку объедаю, а если не очень, то только уголки и ребрышки. Так и приношу домой, обглоданную, как будто ее мыши ели. Мама меня всегда ругает, но я все равно ее грызу. А что мне, на нее всю дорогу смотреть, что ли?

А сегодня у меня дилемма. Моя мама решила подойти к вопросу со всей ответственностью и, прежде чем выдать дежурные двадцать копеек, провела политико-воспитательную беседу.

Вот я и размышляю. Взвешиваю плюсы и минусы. С одной стороны — погрызть ее очень хочется. С другой — мама сегодня, безусловно, рассчитывает на положительный результат от своей нотации, значит, и сердиться, и ругаться будет сильнее, чем обычно. Так, к сожалению, всегда бывает, когда очередные ожидания не совпадают с очередной реальностью. Пора бы ей уже это понять и перестать сопротивляться. Не маленькая уже. Все равно они почти никогда не совпадают.

Может быть, она даже слегка расстроится. Не из-за хлеба, конечно, а из-за очередного педагогического провала. Мне кажется, что-то у нее вообще не клеится со мной в этом смысле.

Срыв за срывом. Вроде с моей сестрой Лариской лучше получалось. Наверное, квалификацию утратила. А вот незачем такие перерывы в деторождении делать. Шесть лет! О чем они думали с папой все эти годы?

М-да, задачка. Пытаюсь сопоставить ощущения. Сначала представляю, как мама меня ругает. Для этого приходится остановиться и зажмурить глаза. Я вспоминаю слова, которые она обычно говорит, интонации. Вживаюсь в ситуацию. Ну, так себе. Не очень страшно, но неприятно.

Потом пытаюсь представить, как я кусаю свежий, мягкий, пахучий хлеб.

О! Мне кажется, эти ощущения существенно перевешивают. Я опять жмурюсь, но уже от удовольствия.

Однако я не тороплюсь принимать поспешное решение. Поспешишь — людей насмешишь. Тут в дело вступает новая вводная — морально-этическая сторона вопроса. Маму жалко, она ведь расстраиваться будет из-за такой чепухи. Этично ли так поступать с собственным родителем?

Правда, у этой стороны вопроса тоже некий нюанс есть.

Моя сестра Лариска тоже всегда хлеб кусает, и если я сегодня буду хорошей девочкой и принесу целую и невредимую буханку, то меня ей в пример будут ставить. А это лишнее.

Зачем мне родную сестру подставлять?

Да и врагов наживать в родной семье представляется мне совершенно нецелесообразным.

Кроме того, меня чаще станут в магазин отправлять, во имя сохранения материальных ценностей. А это уж вообще никуда не годится.

И по совокупности всех перечисленных факторов я принимаю окончательное и бесповоротное решение — грызть!

Может, вы спросите меня: какая во всем этом мораль? Я вам отвечу. Не торопитесь. Подумайте хорошенько. Проанализируйте ситуацию. Сопоставьте плюсы и минусы. В общем, всегда делайте осознанный выбор, господа!

А вообще в любом вопросе главное — вовремя теоретическую базу подвести.

Велосипед

Брату моего закадычного друга Димки Кайсина купили велосипед «Левушка». Изумрудно-зеленый, со звоночком.

Мы с Кайсиным заперлись в мастерской его отца, уселись на верстак и открыли производственное совещание.

— Чего, — говорю, — делать будем, Кайсин?

— Даже и не знаю, — отвечает он задумчиво. — А у тебя идеи есть?

— Твой же братец-то!

— М-да. Мой, понимаешь. Вырастил на свою голову, понимаешь.

— Ты же младше его!

— Какая разница.

Действительно, никакой.

Сидим, молчим. Думаем. Мозги шуршат в полумраке. Ничего в голову не идет.

Но оставить мы этого так не можем. Он, значит, на велике теперь будет кататься, а мы тут на верстаке сиди. Ага.

В мастерскую заглядывает кайсинский отец, молча смотрит на нас секунд тридцать. Рожи у нас серьезные, и он испаряется.

У Димкиных родителей свой подход к воспитанию. Они считают, что раз мы сидим и молчим в мастерской, значит, так надо. И нечего соваться и калечить недоверием неокрепшие детские души.

Они уважают в своем сыне личность, относятся к нему как к самодостаточному человеку, а не как к сопляку какому-то. Поддерживают во всех начинаниях, помогают развивать творческие, технические и разные другие способности. Мне тоже перепадает их внимание и забота. Мастерская опять же всегда в нашем распоряжении. Замечательные родители.

Интересно, они такой педагогический подход начали применять до того, как Кайсина на учет в детской комнате милиции поставили, или после?

Кайсин вор и хулиган. Мы дружим с первого класса. Учителя по этому поводу в обмороке. Они не понимают, как девочка из хорошей семьи может дружить с таким отпетым негодяем.

Не знаю. Лично я ни разу не видела, чтобы он что-нибудь воровал.

А семья у меня обычная, металлургическая. В Чусовом все равно, кроме металлургического завода, нет никаких предприятий, поэтому там почти все металлурги. Но мои родители не простые сталевары, а инженеры. Хотя у моего папы вся правая рука, до самого плеча, гладкая-гладкая, без всякой текстуры. Это ожог. Однажды, когда он был молод и еще сам варил сталь, стоя у мартеновской печи в маске с синим стеклышком, на него вылился расплавленный металл.

Представляю, как он орал!

Но это было давно, еще до меня, а сейчас они — местная интеллигенция. Поэтому считается, что я из хорошей семьи.

А Кайсин позор школы, понимаешь ли! Но мне наплевать, мне с ним весело. А если на меня по этому поводу начинает давить школьный педсовет, на который я тоже периодически попадаю, то я подбочениваюсь и говорю:

— Знаете, что? Я, между прочим, на него положительно влияю. А вы что, готовы вот так просто взять и человека на помойку выкинуть, да? Только потому, что он оступился разок-другой? Эх вы, а еще педагоги!

И я делаю вид, что мне горько и больно от такой несправедливости.

В конце концов они от меня отстали.

Но это все лирика, а вот что делать с братцем и его великом, непонятно.

В общем, мы в конце концов решили устранить эту вопиющую несправедливость Вселенной и уговорить Димкиного брата переделать велосипед на веломобиль.

Зовем его. Переговоры начинаю я, у меня язык лучше подвешен, практически с самого рождения.

— Юр, — говорю, — у нас с Димкой гениальная идея родилась.

— Да, — Юрик недоверчиво щурится.

Я уже вижу, что победа легкой не будет.

— Да, — говорю. — А что, ты сомневаешься в наших способностях, что ли?

В моем голосе легкая обида.

— Да нет, что ты? — тушуется Юрка.

— Вот смотри, — я вытаскиваю из-под верстака заранее заготовленные эскизы веломобиля.

Эскизы нарисовал Кайсин, и они великолепны. Он вообще всю технику отлично рисует. Жалко только, что все его рисунки не имеют никакого отношения к реальности.

Пока Юрка разглядывает рисунки, я добавляю:

— Можно назвать его «Юран». Красиво.

По выражению Юркиного лица я понимаю, что ход был неслабый.

Однако победу праздновать рано. Слишком уж у нас с Димкой репутация невнятная. Наговаривают, по-моему.

Сейчас нужно как-то ослабить натиск, чтобы Юра не понял, что мы так уж сильно в нем заинтересованы.

— Ну ладно, — Кайсин слегка зевает, — ты же можешь подумать еще. А вообще это только эскизы, надо еще чертежи сначала подготовить, прежде чем за такое дело браться.

Молодец, Димка!

Первый раунд переговоров закончен, достигнута договоренность о следующей встрече, завтра, после летней школы, в которую ходит Юра, и он удаляется. Мы с Кайсиным смотрим друг на друга, наши глаза горят от восторга.

Надо хорошенько подготовиться к завтрашней встрече.

Летняя школа называется «площадка». Нам бы тоже там быть, но Кайсина не взяли, а я без него отказалась идти наотрез.

На следующий день после Юркиной так называемой «площадки», мы продолжаем разговор.

— Да ну вас, — неуверенно говорит братец, — знаю я ваши штучки. Вечно у вас какие-то затеи безумные.

По-моему, все наши затеи гениальны! Только техническая база слабовата. Денег-то у нас нет еще, поэтому даже движок какой-нибудь мопедовский мы и то не можем купить. Пытались один раз от стиральной машины использовать, но не смогли передачу на трансмиссию грамотно организовать. А потом Димкин отец его у нас отобрал. Хотел обратно стиральную машину починить.

Тут меня осеняет.

— Слушай, Юрка, а у вас уже черчение в школе есть?

— Ну, есть.

— Так это же отлично, нам без тебя чертежи никак не начертить.

В глазах у него проскакивает искорка удовлетворения.

— И вообще, ты же у нас голова! — делаю я контрольный выстрел.

По-моему, грубовато, но Юра доволен. Он явно польщен доверием и приобрел чувство собственной значимости.

Следующие два дня мы втроем увлеченно чертим, рисуем, планируем, размахиваем руками. Процесс пошел, и Юрка теперь наш союзник.

На третий день, когда мы с Кайсиным подступаемся к велосипеду с ножовкой, Юркино сердце вздрагивает, на глаза наворачиваются слезы. Мы вопросительно смотрим на него, он кивает и отворачивается.

Какой мужественный человек! Отныне я буду его уважать.

В общем, велосипед мы распилили, но веломобиль у нас почему-то не получился. Не помню почему. Может, потому, что у нас сварочного аппарата не оказалось. Так он и лежал потом несколько лет в сарае распиленный.

Родители Кайсина расстроились, но слов, подходящих к случаю, не нашли. Только руками развели.



В общем, мораль в чем? Да в том, что не фиг без хорошего бизнес-плана в серьезные дела ввязываться. Думать же надо! А тщеславие — плохой советчик, это уж точно.

Орешки

Ровно через полгода после истории с велосипедом мы построили во дворе у Кайсина пещеру из снега. Там был наш штаб, понятное дело.

Мы там все обустроили, выиграли пару войн и бросили его. Видимо, более важные на тот момент дела нашлись.

Через месяц решили возобновить боевые действия, а то враги совсем распоясались. Но тут выяснилось, что надо обновить и подправить территорию штаба. Обязанности распределили так: я внутри порядок навожу, а Димка с Таней снаружи. Таня тогда всю зиму с нами тусовалась.

Она спортсменка, горнолыжница, уже ездит по сборам без родителей, поэтому ее жизнь подразумевает некую самостоятельность, независимость и волю к самоопределению. Поэтому она совершенно свободно дружит не только со мной, но и с Кайсиным.

В общем, они занялись внешним видом нашей базы, а я залезла внутрь. Надо бы, думаю, расширить пространство. Начала копать и нашла орешки. Мы их месяц назад тут оставили в качестве НЗ. Орешки не в смысле орешки, а в смысле такие замечательные изделия из теста в форме орешков, а внутри вареная сгущенка. Вкусные необыкновенно. Они замерзли, лежа тут, и выглядят отлично.

Вот я лежу на спине в нашем довольно тесном штабе и думаю об орешках. Опять проблема выбора встала передо мной в полный рост. Две альтернативные мысли борются в моей голове за право быть лидером. Одна такая: «Немедленно зови друзей, сейчас мы их съедим все вместе». А вторая с пути праведного сбивает: «Да ладно, тут и делить-то нечего. Ешь давай, все равно про них все забыли».

Я выслушала аргументы обеих сторон, лежу, терзаюсь. Потерзалась минут пять и решила сама съесть. Лежу, ем. Одной рукой орех очередной держу, другой, в варежке, грот расширяю. Тесновато. Тут вся эта масса снега взяла и обвалилась. И меня, понятное дело, придавила. Лежу, мычу. Друзья бросились меня откапывать, да с перепугу не там, где голова, а там, где ноги. Ноги откопали, совсем испугались. Побежали за подмогой.

Пришел отец Кайсина и спас меня в два счета. Ах, как романтично.

Пошли мы все к Кайсину, пить чай, сушиться и переживать потрясение.

А недоеденные орешки так и остались там.



Мораль: жадность, конечно, не порок, но совершенно легко и непринужденно может привести к летальному исходу.

Котенок

Иду за хлебом. Опять. Вечно я за ним таскаюсь. Уже на подходе замечаю голову моего беспутного друга Кайсина. Голова торчит из кустов, растущих, в свою очередь, из ямы.

Это такая специальная яма, куда выходят окна полуподвального помещения, и в ней совершенно неожиданно вырос куст.

Голова Кайсина делает мне условные знаки, означающие, что мне тоже в эту яму нужно лезть. Надо так надо, я не знаю пока зачем, но Кайсин плохого не придумает. В прошлый раз, например, когда я лазила к нему в яму, мы научились курить. Он приволок откуда-то окурки, и мы их курили. Может, он их у отца спер. Или подобрал на асфальте, например.

Так что я смело прыгаю в яму в ожидании чего-нибудь интересного и познавательного.

— Ну, чего? — говорю.

— Смотри, — он раздвигает ветки куста, и я вижу котенка.

Котенок маленький, серенький, полосатенький, на тоненьких ножках. Хвостик торчит кверху. Заморыш какой-то. Он растерянно смотрит на нас круглыми глазами и молчит.

Мы тоже смотрим на него и тоже молчим. Намолчавшись, начинаем обсуждать наши дальнейшие действия. Котенок, тоже, видимо, намолчавшись, начинает пискляво орать. Я глажу его, но он орать не перестает. Мы садимся в яме на землю, прячем котенка в кайсинскую олимпийку, чтобы потише было, и продолжаем совещание.

Наверное, его кто-нибудь выкинул.

— Давай, — говорю, — к тебе унесем.

— Мне не разрешат, я два на пересдаче вчера получил.

У всех давно каникулы, а мой друг все еще пытается математику сдать. Глупо в таком случае тащиться к его родителям с какими-то невменяемыми котятами.

— И мне не позволят. И собаку мне не разрешают завести, — горько жалуюсь я.

Совещание продолжается.

Потом я остаюсь в яме с котенком, а Кайсин вылазит, задирает свою непутевую голову и кричит на весь двор:

— Славка-а-а!

Видимо, вследствие этого истошного вопля, из окна на пятом этаже высовывается Славка.

— Тебе котенок нужен? — продолжает орать Димка.

Слава от даров Вселенной отказывается.

Еще примерно минут двадцать, сидя в яме, я слушаю крики, разносящиеся из разных концов двора. Тема та же, понятное дело.

Котенок уже охрип там, в олимпийке.

Через полчаса Кайсин возвращается ни с чем.

— Не берут, — он обескураженно чешет лохматую голову.

— Давай хоть накормим.

— Чем?

— Молоком.

— Где мы его возьмем?

— Купим.

— А деньги где возьмем?

— Так я же в магазин шла, — я показываю ему на ладошке двадцать копеек.

— В какой магазин?

— В продуктовый.

— Когда?

Тьфу ты!

— Час назад, идиот! Когда ты меня из ямы позвал.

— А! А зачем?

— За хлебом.

— А как же ты, без хлеба, что ли, домой пойдешь?

— А! На что им теперь хлеб? Поели, наверное, уже без него.

Кайсин смотрит на меня с уважением. Наверное, я сейчас в его глазах просто Жанна д\'Арк. Или Мата Хари какая-нибудь, не знаю.

Я бегу за молоком, и мы кормим котенка.

Тут выясняется, что он даже есть еще не умеет. О господи! Кайсин держит его ртом вверх, а я заливаю молоко. Облили его всего, и он стал мокрый и липкий. А потом вообще уснул.

В общем, котенок остался жить в яме и стал общим. Дворовым. Дворняжкой.

Все таскали ему еду, а яма стала его домом.

Иногда мы прерывали свои игры, все дружно ложились вокруг ямы, солнышком, опускали туда головы и наблюдали за его жизнедеятельностью.

Причем у некоторых ноги торчали прямо на дороге, но, что характерно, никто из изредка проезжающих по этой дороге водителей ни разу не решился по ним проехать. Аккуратненько так объезжали.

Мы даже на почве этого котенка приблудного ссориться меньше стали. И я с Кайсиным, и вообще все во дворе.

А потом его местный, почти взрослый хулиган Витька убил. Бросил в него огромный камень.

Мне об этом Кайсин сказал и взял с меня обещание не ходить к этой яме и не смотреть.

Я пообещала, а потом все равно посмотрела, дня через три.

Он лежал там, под камнем, и шерсть вся слиплась и торчала, словно его сиропом облили.

Потом я еще много раз заглядывала. А на следующее лето там лежали только тоненькие беленькие косточки. Они еще много лет там лежали.

С Кайсиным мы больше в эту яму не лазили никогда в жизни.



Морали тут никакой нет, котенка просто жалко.

Кукурузные палочки

Мои родители каждый раз, приезжая из города Серова, привозят нам с сестрой Лариской кукурузные палочки. Ей упаковку и мне упаковку. В упаковке десять пачек.

Серов — это маленький город, за уральским хребтом. Там у меня живут бабушка и всякие другие родственники.

Не знаю, в чем тут дело, но в Серове делают необыкновенно вкусные кукурузные палочки. Маленькие, изогнутые как червячки, сладкие и хрустящие.

А у нас в городе никаких не делают, даже самых мерзких и отвратительных. Поэтому у нас с Лариской наступает праздник.

Мы их складируем, каждая за своей кроватью, и приступаем к поеданию.

Подход к делу у нас совершенно разный, надо признать.

Я свои ем экономно. Ну, например, в день по пачке. Угощаю маму и папу. Правильная такая.

Они меня с детства приучали не жадничать, поэтому я всегда готова поделиться с окружающими тем, что у меня имеется.

Тут, правда, не все так однозначно и прямолинейно. Потому что, например, к труду они меня тоже приучали. Но в этой сфере деятельности у них со мной приключился очередной провал в воспитании.

Труд я ненавижу. Особенно домашний. Когда меня мама заставляет мыть посуду, на меня нападает мор вселенский. Мне срочно хочется есть, пить, писать, какать, потом у меня начинает болеть живот, потом меня тошнит. Иногда, когда еще и пол надо помыть, я начинаю мерить температуру — мне кажется, что я всерьез заболела.

Так что прямые аналогии между моим воспитанием и моими чертами характера я поостерегусь пока проводить.

В общем, палочки. Ну, что палочки? Пока я экономно наслаждаюсь счастьем, моя сестра прожигает свою жизнь.

Сжирает свои за два дня.

После этого начинает мои вымогать. Я отчаянно сопротивляюсь, знаю я эти ее штучки, проходили уже.

Она сначала просто вежливо просит. Я не даю. Потом она меня эмоционально убеждает и приводит массу аргументов, почему мне нужно отдать ей свои палочки.

Я пока держусь.

Потом в ход идет тяжелая артиллерия — угрозы и грубые манипуляции.

У меня уже слезки на колесках, но я все еще не сдаюсь.

Тогда моя хитренькая сестра кидает последний козырь.

— Ладно, — говорит она презрительно, — не нужна мне твоя кукуруза. Просто проверить хотела, что у меня за сестра.

И она поворачивается ко мне спиной. И уходит. Презрение написано у нее на спине.

В этот миг весь мир вокруг меня рушится. Моя сестра уходит от меня, вместе со своей презрительной спиной.

Я немедленно бегу за ней с пачкой палочек в руке. Я плачу и умоляю ее взять мои палочки. Она отталкивает пачку.

— Я же сказала, что мне не надо.

Я долго ее уговариваю, и она через какое-то время снисходительно соглашается взять мои кукурузные палочки.

Между нами воцаряется мир, и только через несколько дней, когда все уже съедено, я начинаю отдаленно догадываться, что меня, кажется, опять развели, как лоха. Впрочем, мысль эта весьма смутная и так никогда и не оформилась в конкретные вербальные формы. Ну, может, только сейчас.



Вместо морали я перескажу анекдот, который мне рассказала моя сестра, когда я подросла.

Сидят двое в кафе, едят мороженое. У первого в креманке два шарика. Один ванильный, второй шоколадный. Он ест ванильный.

Второй спрашивает первого:

— Ты какое мороженое больше любишь, ванильное или шоколадное?

— Шоколадное.

— А почему ванильное сначала ешь?

Но первый ничего не успел ответить, потому что прилетела пуля и убила его.

И он так и не успел поесть свое любимое шоколадное мороженое.



С тех пор я свои кукурузные палочки съедаю сразу.

Резинка

С первого класса моим родителям с сожалением говорят, что я способная и неглупая девочка. С сожалением потому, что подразумевается, что я свои способности никак в реальной жизни не применяю.

Я троечница, лентяйка и вялотекущая хулиганка. В стадию активной хулиганки я, наверное, уже никогда не перейду. Мне всех всегда жалко.

Даже учительницу географии.

Хотя я эту железобетонную леди терпеть не могу. И это глубокое чувство взаимно.

Поэтому, когда встал вопрос, какой урок срывать путем засовывания старательной резинки в замочную скважину, я стала активно лоббировать именно географию. Тем более что контрольная какая-то непонятная предстоит. Что это еще за контрольные, блин, по географии?

Голосование проходило в школьной раздевалке при участии Кайсина и нашей одноклассницы Лены, и мое предложение победило простым большинством голосов, то есть два голоса «за», включая мой, и один «против». Воздержавшихся не оказалось.

Ну а поскольку я проявила высокую социальную активность, то мне и поручили выполнение этого ответственного мероприятия. Я пыталась взять самоотвод, но они его мне не дали.

В обеденную переменку идем в узкий и тупиковый коридор, где кабинет географии расположился. В моей руке зажата старательная резинка. Прямоугольная, за 12 копеек. С одной стороны белая, с другой синяя. Про них еще легенда ходила, что синей стороной можно стирать чернила, читай: двойки в дневнике.

Ленка с Кайсиным на шухере встали, а я на задание отправилась. Заворачиваю в этот дурацкий коридор, а оттуда, как раз наоборот, географичка выворачивает.

— Здрас-сте, — здороваюсь я с преувеличенной вежливостью.

— Добрый день, Наташа, — отвечает не менее вежливо географическая дама.

Это вслух, а что мы при этом подумали обе, я писать тут вам не буду.

А то у меня опять компьютер напишет: «Слово принадлежит к экспрессивным и несет негативный оттенок, если не употребляется как медицинский термин».

В общем, мы вежливо обменялись мыслями и разошлись.

Я подождала, пока она подальше отойдет, засунула в замок свою резинку и с чувством выполненного долга пошла со своими подельщиками обедать.

Возвращаемся на место преступления непосредственно перед уроком, там уже весь наш класс собрался. Тусуются. Кто дерется, кто ДЗ списывает на подоконнике, кто на полу сидит, у батареи. И я тоже села.

Географичка пришла, ключ в замочек пытается вставить. Не получается чего-то. Странно.

Тут все оживились. Какое-никакое, а приключение. Как давай принимать горячее участие! Советы дают, пальчики свои хилые пытаются в скважину засунуть. Хотя заведомо понятно, что это бесполезно.

Просто все делают вид, что им на урок не терпится поскорей попасть.

Я со своими соучастниками тоже, понятное дело, не отстаю.

Потом наш отличник Влад побежал за пинцетом в кабинет физики. Подумаешь, какие мы правильные.

С пинцетом тоже, понятное дело, не очень-то получается.

Тут я вдруг взглядом встретилась с географичкой. Меня аж в холодный пот бросило. Она же меня видела в коридоре и может догадаться, чьих это рук делишки. Догадки, конечно, к делу не пришьешь, но вот как с организмом моим дурацким быть, непонятно.

У меня, видите ли, все всегда на лице написано. Поэтому я даже врать толком не умею, по мне сразу видно, что дело темное.

Подумали мы об одном и том же и промолчали. Я только глаза отвела. Что-то мы сегодня с ней то и дело об одном и том же думаем. В рапорте пребываем.

Возня эта у замка продолжается, а она устранилась. Тут ей уже по логике вещей пора за слесарем кого-нибудь отправить, но она этого не делает.

Стоит, думает. В ручку, главное, на двери вцепилась и не отпускает, даже пальцы побелели. Вид у нее какой-то совсем растерянный-растерянный. И в глазах непонятное выражение, как будто ей больно.

Мой боевой дух совсем поблек. Я не понимаю, что происходит. Все как-то не так идет. Не надо с таким выражением лица стоять, пожалуйста. Подумаешь, резинка какая-то!

Потом Владик ее достал все-таки пинцетом, и мы пошли на урок. Контрольную писать.

Ничего я не написала. Я была деморализована и все время думала об одном и том же. Почему она с таким выражением лица стояла? Может, от бессилия? Или, может быть, ей, как и мне, неприятно и обидно, когда ее кто-нибудь сильно не любит?

Так я и промучилась до конца урока и два в результате получила.

Как ни странно, я совсем не расстроилась, а вроде бы даже немного обрадовалась. Словно мы в расчете теперь.

И еще, с этого дня моя к ней неприязнь как будто ослабла. Ладно, думаю, чего я до нее докопалась? Нормальная тетка вроде. Живая.



А мораль? Хм. Да не фиг в серьезные дела соваться, если моральный дух слаб.

Крысеныш

У меня завелся крысеныш. Маленький и белый, с голым противным хвостом. Мне его на станции юных натуралистов дали.

Я назвала его Мишка и полюбила.

А что мне было делать. Собаку мне не покупали. Даже с улицы не разрешали привести, бесплатную.

Крыса — это тоже неплохо, как оказалось.

Ни в какие клетки и коробки я его не сажала.

Он жил у меня в комнате. Совершенно спокойно, впрочем, передвигаясь и по всей квартире. Иногда мы с ним беседовали.

Когда я ложилась спать, он залезал ко мне под одеяло и начинал бегать вдоль меня кругами, по всему моему периметру, долго и методично, как легкоатлет по стадиону. Набегавшись, пристраивался под мой бочок и засыпал.

Когда я приходила из школы, Мишка встречал меня у порога, блестел глазами-бусинками и шевелил носом.

Черт его знает, почему он никуда не убегал. У меня есть два объяснения.

Во-первых, он не считал себя находящимся в плену, так как обладал свободой передвижения и самовыражения.

Во-вторых, мне кажется, что он меня тоже любил.

Так мы жили долго душа в душу. Я иногда брала его с собой в гости и на разные тусовки.

Однажды и в школу приволокла. Он вел себя совершенно прилично, на уроках сидел на моих коленках или в парте, лазил по мне под школьной формой. У меня на талии резиночка была, так он туда проваливался и бегал над ней вокруг меня кругами.

На перемене с ним все играли.

Одноклассникам это дело понравилось, и я стала Мишку периодически брать с собой в школу. Нечего вечно дома сидеть, надо повышать образовательный и культурный уровень.

Сижу однажды во время перемены на сцене в рекреации, Мишка сидит у меня на коленках, и я его ладошками прикрыла, чтобы не шокировать окружающих. Идет мимо учительница математики. Елена Львовна. Тощая, вся такая правильная, с култышкой на голове, в очках. Каблуками стучит, как будто гвозди кто-то куда-то заколачивает. Прямая-прямая, словно указку свою проглотила. Ей бы еще лорнет вместо очков и боа на шею. Будет дама из Амстердама.

Остановилась около меня, очки на ладошки мои направила, спрашивает:

— Что у тебя там?

— Где? — включаю я дурака.

— Под руками.

— Под руками?

— Под руками, под руками.

— На коленках?

— На коленках, под руками, перестань дурака валять.

— Ах, на коленках. Да так.

— Что так! Для чего ты их так держишь?

— Ну, так. Захотелось.

— О господи. Давай показывай.

Вот привязалась. И почему это некоторые люди считают своим священным долгом лезть, куда их не просят. До всего дело есть. Шла бы мимо, а то и до психотравмы недалеко. Мишка хоть и белая, но крыса все-таки. Хвост опять же этот нелицеприятный. Воплей будет! Проходили мы это уже, знаем.

В общем, не хочется мне невинному животному психику травмировать.

Но, похоже, придется показать, не отстает математичка назойливая. Видимо, считает это делом принципа.

Ну ладно, сама захотела, я убираю руки. Мишка поднимает голову и удивленно смотрит на даму.

Так я и знала. Раздается истошный визг, моя учительница математики отлетает со скоростью света и с глухим стуком вмазывается в противоположную стену.

Мы с Мишкой сидим спокойно, ждем неизбежных последствий.

Математичка, слегка придя в себя, говорит мне дрожащим голосом:

— Иди за мной.

— С Мишкой?

— С каким еще Мишкой?

— Так крысу мою зовут.

Математичка опять вздрагивает всем телом.