— Не верю я в такое «хочу, но не буду», тем более с мужской стороны.

— Так ты мне все еще не веришь?

— Нет. И, честное слово, не хочу. Ты — никто, ты просто прыгаешь с одной волны на другую вместо того, чтобы плыть туда, куда хочешь.

— Но заметь, именно такая я тебя и привлекала.

— Одно дело привлекать, но от тебя очень хочется убежать к швабре!

— Беги, дружок!

— Нет, я тебя дослушаю…

* * *

Через пару часов я вернулась домой, думая вовсе не о Максе, а о правде, о том, где же те самые ее границы с ложью, и о том, что если бы точная и верная информация была бы книгой, то уже после первой страницы было бы невозможно остановиться, потому что вскрытие фактов — это самый страшный наркотик, на который мы тратим последнюю сладкую ложь, забираем ее у тех, кому она нужна больше всего. Соврите мне, что все будет хорошо.

«Меня домогается твоя сестра» — это сообщение никак не покидало мои мысли, местами проскальзывала мысль ей позвонить и расставить все точки в интересующем меня пространстве. Но тогда я никогда не смогу понять ту точку, через которую и начала проводиться та самая ложь. А может, черт с ним, с пониманием, и лучше сразу закончить этот глупый фарс. Но когда выбран путь почемучки, очень тяжело остановиться, как будто бы я разогналась до двухсот, образовалась воздушная подушка, и я больше не управляю, а верхом на судьбе и желании жить несусь вперед.

И как раз одновременно с этими умозаключениями Карина написала мне сообщение «прости меня за все», я, не спеша, ответила «за что? Ты скажи, и я прощу, я обещаю», она не удостоила меня ответом, а, встретившись наутро, стала избегать того самого «прости». Я сидела внизу в монтажке и прямыми склейками соединяла отснятый материал. Мне курсовик сдавать первого апреля. А все, что было, — это титры и пара красочных видов, с которых можно было начать все, что угодно, даже ленту криминальных новостей.

Офис располагался в полуподвальном помещении и, когда я в него впервые зашла, напоминал бордель. Один мой детский друг рассказывал, что в Амстердаме есть «Энрике Палас», где любой мужчина может за пятнадцать евро совершить необременительную прогулку по коридору с дырочками в стене на уровне пениса. И женщины, чьи лица скрыты от обывателей, доставят им удовольствие без надобности гладить волосы и заправлять мешающие пряди за уши.

Такого коридора у нас не было, как и красного фонаря возле крыльца. В остальном все то же. Полумрак и красные диваны.

* * *

А вечером мне позвонил детский друг Насти, который переехал за семь квартир от меня, вниз по лестнице. Вова очень медленно говорил, и этим напомнил мне окулиста, к которому я ходила в начале недели. Врачи — удивительные личности, хочется им сразу сказать: «Забудьте про анализы и сразу поставьте диагноз „летальный исход“». Пальцем в небо — Вова учился в ординатуре. Он смаковал каждое слово, заставляя собеседника вдуматься в смысл сказанного, проникнуться интонацией. Интересно, а сколько литров гадостей ему уже поведала Настя?

Почему-то за зеленым чаем я ни с того ни с сего спросила:

— А ты разбираешься в наркомании? Употребляешь?

— И то и другое. Я зайду к тебе как-нибудь на ужин.

— Наркоужин?

— Там видно будет, — он многозначительно улыбнулся.

Далее он перечислил весь список гастрономических изысков, которые он не переваривает. По-моему, он питался исключительно овсяной кашей, мезимом и закуривал шмалью.

Швабра № 1, или Homo erectus

Москва — столица бесконечного сокрытия фактов, особенно наличия кого-то, кроме. У Романовича под крылом ютилась Жанна, у Макса статью расходов составляла жена, а, может, еще и пара девятнадцатилетних созданий, а я просто не любила убираться, хотя и держала под рукой Кирилла.

Девушек моих мужчин я называла швабрами; за ними даже закреплялись номера: швабра номер один, швабра номер два и так по нарастающей. Родилось это просторечное прозвище из-за Жанны. Она была иссиня-черной, с губами, один размер которых уже вульгарно свидетельствовал о любви к оральному сексу, немного полновата — или кости были широкие, в общем, дурна и постоянна. Должна отметить, что она периодически умудрялась неплохо одеваться — никакого шика, но: строгие черные брюки с выглаженными острыми стрелками, плащи до колена, затянутые широким поясом. Однажды я встретила их с Романовичем на открытии очередного японского бара для многоимущих и буквально свалилась со стула. От рук, скрещенных крепко и нежно, взгляд пошел к лицам. Видимо, ее губы больше не помогали, и она решила поиграть с волосами, и похоже, самостоятельно… Выжженные до желто-оранжевого цвета волосы, секущиеся концы — как сухие осенние ветки…

Обязанные случайной встрече, мы стояли и пытались завести беседу, но темы исчерпали себя на погоде. Я же все время старалась не акцентировать взгляд на ее волосах, мысленно била себя по губам, но это было невозможно, как в детстве ребенку очень тяжело отвернуться от страшного до безобразия калеки.

Я вспомнила Настю с ее вечным советом думать о suck’уре, при этих мыслях открываются чакры и женщина становится животно-сексуальной, раскрепощенной и спокойной. Еще Настя советовала во время экзаменов делать вагинальную разминку — ритмично сжимать и разжимать мышцы влагалища. Говорит, успокаивает. Одна наша общая знакомая могла кончить, сидя на паре, поэтому ее конспекты не пользовались особой популярностью — ровный почерк становился все более упругим и надрывистым, а потом небольшой прочерк. Видимо, оргазм.

Эти мысли шторкой закрывали кадры близости знакомой пары: ее волосы проходят по его груди, колко и цепко опускаются на плечи, а он пытается обхватить ее губы…

Такие домыслы порождают ненавистные мне женские разглагольствования. Мы тогда с Настей вели привычную беседу на тему мужчин:

— Почему мужчины, которые нравятся успешным и симпатичным девушкам с нормальным уровнем IQ, выбирают себе краль, застывших в состоянии Homo erectus’а?

— Может, она человек хороший?

— Ага. Только скрытный. Или мы, прикрывшись надменностью, деньгами и разыгранной сексуальностью, забываем о главном. Разочаровавшись многомного раз, действительно стали стервами, в то время как глупые швабры все еще верят в любовь?

…а кто же неудачницы: мы или швабры???

— Так может, мы просто боимся стать швабрами, но это единственный способ быть по-женски счастливыми???

— Или нам нравится сублимировать личные неудачи в творчество и карьеру? — стук бокалов. — Чин-чин! За швабр!

…И что было сначала: курица или яйцо, личная драма или желание эмансипировать, школа благородных девиц и природа вожделения, животное или Homo sapiens, живущие внутри нас?..

Кто-то говорил, что швабра — это уютная пергидрольная проститутка, не требующая денег, кто-то — что это бегство от комплексов или отдых после охоты, некоторые утверждали самодовольным басом, что не отказались бы от хохлушки с большой грудью.

И тут стало ясно, что швабра содержится в каждой из нас, но только реакция наступает при некотором постороннем химическом составе. Но каком? Комплекс? Страх? Моногамия? Любовь?

…Один мой друг сказал, что заплатил бы за ночь со мной годом счастья со шваброй. Блеф, конечно…

— Насть! Но, может, мы правда слишком дорогие игрушки в эксплуатации?… И что лучше — ночь экстаза или неделя вкусной еды и уютного одеяла?.. А кто сказал, что мы — это экстаз? Я думаю, мы переоцениваем ситуацию.

— Может, ученым пора заняться разработкой формулы активизации швабра-инстинкта?

За свою жизнь я видела немало швабр, и с каждой из них мужчина был спокоен.

И действительно будь проклят тот идиот, кто выпустил из школы благородных девиц?

Я пристально смотрела в ее голубые телячьи глаза. Дело в том, что у нас есть все, кроме. А у них то самое кроме.

Жанна подошла и начала копошиться в дешевой сумке. Откровенно говоря, желания завязывать беседу не возникало, ведь все сказанное будет обращено против меня.

Она начала разжимать губы, и первые звуки пролились на груду безудержного молчания.

Только девушка с высочайшей степенью развития могла учудить следующий разговор Homo erectus’a с Homo superior’ом. Не буду объяснять, ху из ху[5].

— У тебя глаза настоящие?

Меня выстегнуло, нокаут, 5:0.

Я где-то минуту думала, как на это реагировать, но потом собралась с силами и ответила.

— Я на сто процентов природного происхождения.

— Я думала, таких глаз не бывает. У меня вот, естественно, линзы, посмотри…

Полиэтиленовый кружок, подобный латексу, с синими вкраплениями, прилип к указательному пальцу на ее руке.

Жанна так широко раздвинула веки, что ресницы отпечатались под бровью аккуратными черными точками.

Ну неужели кто-то покупает еще глаза, как у рогатого скота, это же немыслимо! Может, я просто не могу принять негласное поражение. Так ведь я и не пробовала бороться.

Она прильнула ко мне с явным желанием покопаться в зрачках. Я откинула ее руки и тут же отошла на безопасную дистанцию. От такого поворота событий я отходила еще пару дней. Швабра полезла своими когтями трогать мои зеленые глаза… Определенно Homo erectus.

Теперь я не могу думать о сакуре и есть в японских ресторанах.

Жену Макса я пока не знала… Но что-то мне подсказывало, что ничего хорошего от нее ждать не приходится. Интуиция. Или ангел-хранитель через постоянно изменяющееся текстовое пространство передал. Конец связи. Тчк.

36,6

Один мой хороший друг сказал, что Москва — это ледяное море, где все время приходится ждать погоды. У моря не бывает погоды, у него всегда все хорошо. А гидрометеобюро не врет, оно просто путает место и время.

Соленое, как кровь, жестокое, как любая стихия, бездонное, как глаза привлекательного по запаху мужчины, ветреное, как любая девушка в девятнадцать, и непостоянное, как и все отношения, вот оно — московское море.

За пять минут до того, как Макс позвонит и предложит встретиться, я уже его жду. Жду, как мы будем цедить минуты за странным завтраком в шесть часов вечера во «Фреско»… Последняя наша встреча закончилась пущенной, как пуля ИЖ-71, фразой: «Детка, я женат».

Он сидел за столом и угрюмо листал Moscow times, срывая зубами с вилки куски говядины, разделывая, как хищник лань, разрывая упругие мышцы и прожевывая быстрыми и четкими движениями скул, проглатывал, оставляя столовый прибор висеть между большим и безымянным пальцами.

Я села напротив и начала рассматривать его достаточно узкие и сухие губы, уголками которых вырисовывалась чуть едкая гримаса; она разлеталась, и била осколками, и действовала, как первая сигарета после длительного отказа от никотина.

— Поехали со мной в мастерскую к одному художнику… Только это, скажем так… не ближний свет. Так что могу тебя отвести домой сейчас или после, но уже не знаю куда.

— Как это?

Он улыбнулся, как я улыбаюсь бабушке. Я вообще ей часто улыбаюсь, то ли в силу своей развращенности, то ли ее наивности, то ли и того и другого.

— Узнаешь.

— А где находится эта мастерская?

— В Отрадном…

— Я там никогда не была.

— И незачем тебе там бывать. Разве что со мной.

Он опять дал неясным эмоциям с силой притяжения, отличной от нуля, скользить по воздуху, слетая с ровных зубов.



Мы ехали, собирая все московские пробки…

Шел самый обычный январский дождь. Со снегом и туманом. Вот как.

— А что за художник?

— Антон Матильский.

— Не знаю.

— Маленькая, ты еще вообще ничего не знаешь! За это я тебя и люблю.

Ну, ничего себе. Виделись раз пять за жизнь — и уже любит. Или это просто слова. Но даже враньем на пятой встрече не кидаются.

— Ты же женат.

— Хочешь, разведусь и на тебе женюсь!

— Пока нет.

— Скажи, как надумаешь.

— Вот ты… Не хочу с тобой разговаривать.

— Ну и не разговаривай.

Дождь ледяными глыбами вечера стучал по боковым стеклам, а дворники, окутавшись, как ресницы, пухом, терли по тому, что называется лобовым.

Когда я не могу говорить, я пытаюсь жевать, но от этого хочется еще больше.

Мы свернули с Алтуфьевского шоссе на темные улицы, скрытые под навесом панелек, которые хоть и выравнивали перспективу и уносили куда-то вверх, но еще более ломали, чем уносили. Грязный серый город… Мы проезжали темные дворы с огромными мусорными баками и разодранными на щепки скамейками, обляпанным воздухом периферии, снегом и чем-то, отдаленно напоминающим затхлый походный котел.

Такими обезображенными отсутствием эстетики или даже приличия пейзажами мы въехали на территорию школы. В шестидесятые годы их лепили в каждом районе — панельные пять этажей без лифтов. В них всегда пахнет дешевыми щами и сменкой из раздевалок, обувные комплекты теряются, забываются и остаются навеки преть в зарешеченной, с крючками, разрывающими настроение, с вешалками, собранными в хаотичную алюминиевую систему, раздевалке, около которой сидит за маленькой партой неимоверно великий охранник.

Вот в такие места иногда заезжают дорогие машины и люди, одетые на миллион.

Я думала, что в школах постоянно горит свет, оказывается, так только в дни родительских собраний.

Я опустилась каблуками на мокрую расквашенную землю и, едва не поскользнувшись, чуть не упала в пучину прошлогодней грязи, поднялась по ступенькам со множеством облупков, трещин и раскрошенным гравием поверх.

Макс шел впереди, иногда подхватывая меня за руку. Ненавижу мужчин, которые торопят — а он бережливо направлял — не более. Я же говорю, еврей.

Мы прошли вдоль газет со множеством фотографий десять на пятнадцать: походы, соревнования, литературные слеты в забытых библиотеках панельных девятиэтажек. Не так давно я тоже училась в школе, но школа у меня была другая — белая, светлая какая-то, и там пахло пиццей, а не щами… И находилась она на Пречистенке, а не в Отрадном.

Мы прошли мимо охраны, которая, как мне показалось, даже не заметила, что кто-то тенями проскользнул на темную лестницу, ступенькам которой не было конца, а он был — на пятом этаже, минуя кабинеты химии, еще одну лестницу, уже узкую, почти пожарную, ведущую на чердак…

А там горел свет и играла старая Enigma.

— Это Антон! Антон…

Антон поцеловал мою руку и, не отводя голову от руки, глазами, а потом и словами спросил:

— Тоже художница?

— Нет, просто… — я почувствовала неловкость и смущение.

— …отлично пишущая журналистка, — перебил его вопрос пахнущий Armani.

— Ты же меня никогда не читал? — резко оборвала я его хвалебную оду.

— А мне не надо читать, — тихо и спокойно, как будто отчитывая за глупость, ответил куда-то под нос, воздуху. Макс прервал беседу и направился смотреть еще не высохшие работы, аккуратно выбирая огромные холсты, запрятанные между белесых штор. Запах краски теперь невольно ассоциируется с кровью.

— На Менегетти похоже, — ответила я аукционно-насмешливым тоном, из-за чего внутри образовался комок стыда.

— Это он и есть… Почти…

Некоторые люди покупают для оформления копии, они стоят раз в десять дешевле, около тысячи евро за картину, а в качестве элемента интерьера — смотрится превосходно, никто, кроме специалиста, не отличит. Зато для знающих людей это — вложение денег, всем известно, что если мастер заболевает, его картины тут же взлетают в цене, и каждый держатель этого вложения тихо надеется, что наступит кончина художника и он, наконец, приумножит свои капиталы.

Мы все друг друга поняли, когда общаешься с такими людьми, разучиваешься задавать вопросы, касающиеся производства условных единиц: во-первых, ничего кардинально нового, во-вторых, лишняя неловкость ни к чему хорошему не приведет.

— А где здесь туалет?

— Вниз по лестнице, проходишь кабинеты и по правой стороне в конце, кажется, будет женский… — ответил художник, как будто сошедший с портретов Серова.

Я оставила сумку, пальто и, кинув полупрощальный взгляд, ушла, проведя рукой по масляной, с каплями краски от последнего преображения, стене…

Я спустилась по первой лестнице на пятый этаж. Развратно поскрипывал выложенный елочкой паркет…

Ни зги не видно. Не знаю я, что такое эта зга, но ее тут точно не видно.

Я прошла по коридору и уже возле поворота остановилась. Темнота почему-то всегда заставляет смотреть назад. Именно поэтому утро вечера мудренее, и, наверное, все потому же самые странные воспоминания наползают, когда темнее. Все дело в зге.

На другом конце коридора, в правом углу, между гигантскими двустворчатыми дверями кабинета литературы и пожарной лестницей, прорисовывался силуэт, почти статичный, лишь сталью взгляда пронзающий дерево дверных рам.

Я чиркнула зажигалкой, чтобы найти выключатель, но его не было — как будто все в этом здании подчинялось вечеру — как будто не бывает сумрачных будней и солнечных перемен, а только вечерняя пустота масляных стен… Я обернулась снова — на месте силуэта застыл пласт сигаретного дыма… А растворившись, как осень, обнажил пустоту.

Я снова свернула в огромный коридор, о стекла бились тугие ободранные ветки, а с подоконника слетали куски белой краски, поверх которой, наверное, были написаны фамилии и ругательства, прилеплен мятный «Орбит» и еще черт знает что.

А силуэта на прежнем месте не было… Но он оставил после себя запах Агташ, который материализовался где-то позади меня, но пока не дотронулся… Ведь осязательный образ вовсе не означает моментального прикосновения на уровне физики, кабинет которой был по правую руку от кого-то из нас.

Темнота заставляет обернуться, а вот запах наоборот. Странная логика, хотя, может, и интуиция.

Только я могла на втором курсе подойти к декану и выпалить вот такой монолог:

— Виталий Серафимович. Я понимаю, насколько важно логическое объяснение происходящего в жизни и творчестве. Но я девушка, и у меня интуиция, а не логика. Нет у меня логики! По природе не заложено. И к ней все вопросы, а никак не в мою зачетку.

Я действительно не знаю ни одного логичного поступка, совершенного мной в здравом уме и трезвой памяти. Предмет «логика» я сдавала семь раз.

То, что было сзади, приблизилось еще на один шаг. И этот шаг позволил по слуху ощутить знакомую походку, на уровне грудных мышц прочувствовать дыхание и кончиками пальцев в мыслях дотронуться до мягкого свитера. Вот так оно чувствуется на расстоянии в полшага.

Когда тебе пятнадцать, ты задаешься вопросом «А что же будет?», когда семнадцать — прорицаешь «Чего только не будет», а в девятнадцать ты не задаешь глупых вопросов, ты выдаешь идиотские ответы. И правильно делаешь. К чему разумности, если вся жизнь — сплошное безумие, в котором логика убивает силу момента, разум подавляет сексуальный хаос, а анализ ставит окончательную точку?

Пятью точками, пальцами срывались тени с белой рубашки, и руки заполнили то расстояние, которое позволяет видеть эти тени. От дыхания позади на спине появляется вихрь приятного холода, чуть вздрагивает и поднимается к потолку плечо с лежащим на нем подбородком. И в этот момент хочется обернуться, а вихрь уже не холода, а медленной, не чувствуемой никем другим дрожи проходит по всему телу, рапидом уводя в немного другое измерение — 2D или что-то вроде того… Здесь вся игра в том, что нельзя нарушать молчание — ни звуком, ни словом, ни шорохом.

А я просто провела между пальцев его рук, на секунду задержав и выплеснув что-то женское в прикосновении, и ушла вперед… Не оборачиваясь. Проверить, кто из нас первый сдастся и произнесет хоть слово… Я шла, прекрасно понимая, что вот-вот прерву движение и как ледяная статуя повисну в воздухе, а потом обернусь. А он стоял на месте, зная, что я поверну ухо, щеку и арабскую сережку на сто восемьдесят градусов. А потом мы мысленно, телепатически или даже телекинетически будем решать, кто же сделает первый шаг. А получится все само собой. Разумеется. Но только без разума.

Он просто не дал мне уйти, и дело не в том, что он держал руку, крепко впившись пальцами в мою ладонь с прорисованной странными линиями судьбой. Зачастую мы пытаемся уйти, чтобы нас держали еще крепче, поэтому умная женщина уходит только два раза.

А дальше я обернулась, и он отпустил мою руку. Видимо, он и есть моя кара. И было три минуты странного прикосновения губ, продуманных и вписанных в контекст тел движений… А потом он сказал…

— Поехали… Я отвезу, куда ты только захочешь.

Он был не тот мужчина, но что-то у нас было…

У моря тоже что-то есть, а у меня будет еще больше. Ему даже до 36,6 по Цельсию не дотянуть…

* * *

— Поехали ко мне пить жасминовый чай! Без глупостей. Я обещаю.

Он положил все пять пальцев, оторвав их от руля, на сердце. Как будто ему шестнадцать, а мне тринадцать и я только что пресекла его попытку изучить мое нижнее белье изнутри, но мне не тринадцать и у меня новое белье Aubade.

— Почему бы нет — в мыслях.

— Давай — в звуковых вариациях.

Он жил на Зоологической.

Огромная квартира, залитая светом, начинала свой собственный вечер. Казалось, вот-вот что-то издаст непонятный шорох. Все было наполнено воздухом, со временем ставшим густым и плотным.

Сквозь почти витринные, если бы не множество хаотичных перегородок, стекла мелькали первые огни. Возле стены стоял насупившийся диван, состоявший из двух боксерских перчаток. Они лежали ладонями вверх, а на светлой кожаной поверхности были видны царапины и пара дырок от недокуренных сигарет, по неосторожности выпавших из рук сидящих. Кончики пальцев, которые в виде воздуха находились внутри перчаток, опирались о стену, покрашенную в светло-желтый. Краска немного облупилась и выцвела, но еще не потеряла обаяния. Посреди ладоней виднелись замшевые швы, завязки ободрались и к одной из них был привязан пульт от телевизора. Рядом с диваном стоял столик, стеклом опирающийся на бетонные столбы. К столу прилип календарик с выделенными датами — первое июня, третье августа и двадцать второе октября. Там же повалился на бок игрушечный паровоз, который, как конструктор, разбирался, храня в себе маленькие пакетики с марихуаной. Паровозику построили рельсы из соленых соломок, крошки которых усыпали весь пол.

Этими крошками случайно и выложилась дорога на кухню, которая, хоть и являлась частью комнаты, была выполнена в другом стиле. Белая решетчатая мебель, объемные пружины вместо ручек шкафов. Столешница из странных металлических крышек. Несмотря на природу вещей, в сочетании они смотрелись крайне органично. «Специально придуманное безумие иногда становится искусством», — говорил плакат над плитой. Полотенце свисало с гвоздя, который держал этот перекосившийся плакат. Он был не один, любое свободное место было заполнено картинками-открытками, плакатами с бутылками кока-колы, парой афиш давно забытых фильмов и даже несколькими репродукциями фотографий Сары Мун.

В другой части квартиры располагалась спальня, огороженная стеллажами с книгами. Эта конструкция образовывала закрытое пространство с нешироким проходом. Сквозь ячейки стеллажей проглядывал свет — несколько ночников прищепками крепились к полкам, и спальня казалась светящимся кубом. Книги Макс читал разные — прямо в изголовье стояли энциклопедии рока, дневники и воспоминания, даже несколько изданий о Мерлин Монро, одно из которых было выполнено неординарно: обложка из женского парика и губная помада в виде закладки. Там же стояли тяжелые глянцевые альбомы авангардистов. Другие стеллажи были заполнены хаотично: там были новеллы и словари, правоведческие, этимологические, географические справочники и просто бульварные книжонки, которые люди обычно читают в метро, но стесняются хранить дома. На некоторых полках лежали как будто забытые кем-то вещи: кольца, женские браслеты, впопыхах снятые сережки; духи, уже мужские, пустые пачки от презервативов и снотворное. На огромной кровати было скомканное постельное белье. Ночь выдалась неспокойной — сразу видно. Одеяло лежало на полу — точнее, оно ничем не отличалось от простыни, просто по функциям исполняло роль «сверху». Будильник стоял на специально прибитой к стене полке. Курица-наседка по утрам выбрасывала свои яйца, которые разлетались по всей квартире, и не переставала кричать до тех пор, пока добродушный соня все не положит на место.

На полу лежал телефон, трубка была снята и из нее доносились короткие гудки, которые разливались по надутой от воздуха комнате и повисли где-то в пыльной пустоте…

А на стенах висели картины авангардистов. Я даже углядела Кандинского. Макс, по меркам Оксаны Робски, не был богат, так, среднего достатка, по Поляковой, стал бы наркобароном, а по мне — он просто не такой, как все. Но присутствия женщины в квартире не ощущалось.

Мы сидели на кухне и пили чай, как вдруг открылась входная дверь. Он не смутился, а, напротив, улыбнулся в предвкушении…

Встречи.

— Это Таня, моя жена!



И такое бывает.

* * *

— Он просто взял и познакомил тебя с женой? — мой герой был поражен и обезоружен, история только началась, а он уже удивляется. Рано, малыш, рано корчишь рожи.

— Да.

— И его не волновали ваши эмоции, чувства?

— Скажи, а кого волнуют чужие страдания?

— Меня. Тебя. Ты только кажешься плохой.

— Нет, я просто маленькая девочка, ты так этого и не понял?

— Я пока ничего не понимаю, а особенно зачем ты мне все это рассказываешь.

— А я все-таки продолжу.

* * *

— Ой, а я только со съемок. Хочу есть и умереть. А у вас как дела?

— Да вот ездили смотреть новые шедевры Матильсона, — глядя на дверь и потихоньку переводя взгляд. — Она телеведущая, — обернувшись ко мне.

— Ну и как?

— Забавно и далеко.

Она вела себя так, как будто меня знает. А я… ретировалась, набрав Линду, которая тут же перезвонила, потому что была, как всегда, в пути. Линда умеет прощать. Но Настя общаться со мной больше не имела желания.

…Все, выезжаю. Давай через полчаса в Open cafe. Все, бегу.

Люблю я Линду. И потом, не терпится ей рассказать про швабру намбер ту.

Бездонный океан страсти,

или Сколько вешать в граммах?

— Если бы я была улицей, то точно Мясницкой, — сказала я таксисту, который обязался за двести рублей доставить прямо к дверям, соседним от «АльфаБанка».

Линда ждала меня на втором этаже, развалившись на синем диване и уставившись в Fashion TV. Там всего шесть столиков, но двенадцать диванов, на один из которых милый официант выставил два бокала мохито и роллы «Баттерфляй». Я определенно люблю Линду.

В Open’е все приземленно, и говорится о том же, немного сонно.

А мой знакомый, Гарик Киреев, оценивает места по количеству официантов нетрадиционной ориентации. Во время постпродакшна последнего ролика я рассказала ему, что в Open’е ни одна девушка в фартуке не заменит гея, и он тут же стал завсегдатаем и предал родной «Суп». И это несмотря на то, что Гарик — абсолютный гетеросексуал и был шесть раз женат.

— Линда, а почему ты ко мне не пришла, когда на твоей целке[6] написали про суку?

— Да там странная история. Прости, я правда подумала на тебя.

— А почему изменила свое мнение?

— Не поверишь.

— Почему? Поверю.

— Карина на тебя гнать начала в тот момент. Причем резко. Про то, что ты просила ее написать Романовичу sms, чтобы ему досадить! А я тебе давно говорила, что ты его любишь.

— Что эта сука сделала? — я подскочила на диване, как ванька-встанька.

— Только не надо ответного гона. Мы не в восьмом классе.

— Линда, начала говорить, так говори все! И сразу. У меня нервы уже ни к черту!

— Она начала рассказывать про то, что Романович предлагал ей встретиться.

— Они встретились? — руки начали нервно трястись и еле удерживали стакан.

— Вроде собирались! Но что странно — в «Последней капле». Романович не пьет. Она, по идее, тоже не должна. И еще одно. По ее словам, именно ты ее подослала Алеку.

— Вот стерва! Я ее убью!

— Тише, она только этого и ждет.

— Да мне по херу, чего она ждет! Стерва! Вот за что она мне пакостит?

— Не знаю, может, это все совпадение? Но мне легче думать, что это она разукрасила мое лобовое стекло, а не ты! А еще я сделала нехорошую вещь, — решила резать правду-матку Линда.

— Глебастому изменила? — уже почти обрадовалась, что не я одна такая испорченная.

— Не дождешься. Я приехала забрать наши с тобой картины. Приехала к Кире на Староконюшенный. Ну, в смысле, не к Кире, а в квартиру. Давно собиралась, а сегодня встретила девчонок и решила забрать.

— И что?

— Я искала наши с тобой холсты и нашла ее личный дневник, ну и стащила его.

— С ума сошла? Отдай его мне! Ты что, совсем сбрендила, мертвых читать? Линда — ты не просто блондинка, ты пергидрольная швабра!

— Подожди! Стой. Вдруг тут есть что-то, объясняющее ее смерть.

— Тебе жить скучно? Я не понимаю, на хрена тебе оно? Ты ее видела пять раз в жизни. Отдай его мне, я верну на место. Скажу, что приехала картины забрать, может, мы с тобой не созванивались.

Линда несколько прогнулась под моим твердым голосом и протянула серую тетрадь со вздернутой наверх ветками сакурой, нарисованной тушью по бархату.

— Тяжелая. Это не дневник, это талмуд какой-то.

Скажу честно, Кирина смерть не давала покоя и мне по нескольким причинам: во-первых, она была девять недель с моей сестрой взаперти, и одному Богу известно, что они там проходили и кто проехался по тогда еще принадлежащему власти «я» сознанию, во-вторых, я общалась с Максом, и причем тесно. Наша, на первый взгляд богемная, жизнь смешалась с запахом масляной краски, ночным фосфором Лубянки и липким до сахарного снегом.

У женщин бывает три вида «запуталась»: запуталась в мужчинах, заплутала в себе и непонятно вообще все. У девяноста процентов женщин это и первое и второе одновременно, у оставшихся — глобальный апокалипсис. Это был мой случай.



Я кинула дневник в черную кожаную сумку и поехала в агентство делать референсы для очередного ролика. «Новый город» находился в старой части Москвы, и, сознавая рабочий dead line, я зарылась в папках и файлах, картотеках и кофе с ананасовыми мармеладками. Компьютер, как обычно, завис и попросил переодеть. Нога лениво нажала на reset, а вот рука решила достать из сумки ежедневник, но по корке перепутала его с серой книжечкой.

И почему-то открыла…

На первой странице были написаны знакомые слова:

«Это все не то, это все не те».

Бред. Только этого не хватало. Читать предсмертные записки сумасшедшей женщины, которая даже не могла в ванне вены перерезать, а изгадила новый ламинат. Да что я ругаюсь? Ну вот скажите, почему меня так парит смерть незнакомого человека, почему эта нелепость не дает спокойно заснуть и выключить уставший от раздумий мозг? Это было что-то по женской части. Назовем это чувство Ин-се. Так Менегетти называл бессознательный выплеск энергии, творческой, а тут что-то из серии «Профессия: репортер». Отлично, я еще и желтая пресса. Главное, чтобы не из-за гепатита С. Хотя все это не смешно. Далеко не смешно. Даже истерически.

Жутко захотелось у кого-нибудь полюбопытствовать: «А бездонный океан страсти — это сколько вешать в граммах? Ну, или в бокалах мохито, наконец?» Мужчины ледяным голосом заказывают виски, а мы — натуры утонченные, деликатные и не такие грубые. Хотя… я тоже недавно пила виски…

Москва, где минеральная вода «Эвиан» берется из луж, а грязная благодаря АЗЛК и прочим нелегально работающим аббревиатурам река вытекает из кранов в каждом доме, — это мой город. Каждый день мы пьем этот город до дна. Гоша — шотами между перелетами, а я глоток за глотком, начиная с утра… Пьяные городом и немного этиловым спиртом в парах и бокалах, со льдом и снегом, мы жили со скоростью десять звонков в час, обменивались приглашениями позавтракать в три часа ночи и хотели быть хуже, чем мы есть на самом деле.

Я уговорила Гошу и Линду поехать в «Пропаганду», просто был четверг и после двух мохито, сделанных в агентстве собственноручно и без мяты, хотелось продолжить.

Гошу я знаю с первого сентября первого курса, он правнук нобелевского лауреата и страшный раздолбай, поэтому и друг. Он — как Линда, только в штанах.

— Знаешь, что самое поганое, — сказала я, наклонившись к Линде, — Макс мне не дает! У меня в свое время были друзья, которые два года встречались и не спали, но тут у него жена есть.

— Я тебя умоляю. Такое дупло, как Татьяна Гарнидзе, выйдет замуж не за хорошую секс-машину, а за репродукции Кандинского.

— О какой чуши мы с тобой говорим.

— Какие же вы циничные, пафосные, надменные… — начал Гога послетекиловое саркастичное нытье.

— Ну, — я смотрела на Гошу, как зверь перед коронным прыжком, выжидая, с четкой позицией «сейчас получишь в глаз».

— Стервозные, расчетливые, инфантильные…

— Это не из той оперы, — осадила Линда…

— Испорченные, избалованные, изнасилованные вниманием…

— Линд? Тебя когда-нибудь внимание насиловало?

— Неа…

— Меня тоже. Так, Гоша, огласи, пожалуйста, весь список.

— А?

Гоша был готов. Мы тоже.

Уже в такси Линда спросила:

— А он все эти прилагательные про кого говорил? Про тебя или меня?

— Спи!!!

Я почему-то вспомнила, как мы с Линдой пили шампанское, а потом проснулись ни свет ни заря и с пяти утра смотрели фильмы — начали с «Папы» и закончили «Возвращением». Все-таки Кричман вырос со съемок «Небо. Самолет. Девушка». Странная последовательность — небо, самолет, девушка, возвращение… Что-то в этом не то. И чего мне так понравилась работа очередного еврея-оператора? И почему я не дала Линде в морду за ту историю с дневником, который лежит у меня в стеллаже с книгами и который меня так и тянет прочитать? Мне вдруг тоже захотелось снять кино. На пленку, 35 мм, все по-взрослому.

— Линда! Мы почти приехали! Слушай, а может, во ВГИК на режиссуру поступить?

— Слушай. Я тебе не говорила, что Глебастый с Настей переспал…

— Что, блин?

— Зачем так грубо? Это всего лишь шутка. Доброе утро, Линдочка!.. Доброе утро.

Гога-superstar

В таком вот пьяном куролесе, перемежающемся съемками непонятных клипов, прошло две недели, и мне позвонил Макс, вернувшийся из Куршевеля, и Алек, вернувшийся непонятно откуда, видимо, из глубокого себя. Все в один день. Гореть мне в аду на подсолнечном масле.

Макс приехал ко мне домой около полудня.

— А ты почему не на работе?

— А я собираюсь уйти, пока в отпуске. Через пару недель пойду в агентство обсуждать копирайтовые возможности.

— Ты же с ума сойдешь. Это же скучно.

— С ума я и без того сойду. Расскажи мне что-нибудь.

— Вчера мы с другом поехали в гости к одной… Ладно… Позавчера я… Не помню что… А еще некоторое время назад я целовался с одной жутко красивой девушкой в школе.

— Тебя посадят.

— Нет, она не школьница. Она…

— Кто она?

— Она — это все.

— А как же твоя жена? Она к ней не ревнует? — я перевернулась на другой бок, чуть не запутавшись в широких штанах Йоджи Ямамото.

— Ну, мы ей не скажем, — он подмигнул левым глазом.

— А сделай еще раз так. А то я только правым умею.

— Вот ты… Всю красоту момента портишь.

Он достал из кармана пачку сигарет.

— Я не курю в комнате… Но ты… кури здесь.

Мне хотелось немного власти, как и он когда-то, оборвать общение словами «нет и не будет», но каждый раз, когда мое сознание было готово дать отпор даже в той мелочи, каковой являются сигареты, я снова прогибалась под стальным голосом и жестоким холодным взглядом.

— Да ладно, я пойду на кухню.

— Черт с ним, я принесу пепельницу.

— Кушадасы? — спросил он, глядя на квадратную пепельницу, привезенную мной год назад из Турции.

— Летом ездила. Собрались компанией старых друзей и решили отдать дань месту, которое нас воспитало. Когда я училась в школе, мы ездили в Словакию летом, где и подружились с руководителями, это место подарило мне Настю, с которой мы дружно поступили в институт.

— А дань кому отдавали-то? Месту или руководителям?

— И тому и другому.

— То есть ты поехала в Турцию, чтобы отдать дань Словакии? Железная логика.

— У меня нет логики. У меня интуиция.

— Смешная ты все-таки.

* * *

Он сидел и курил. Затягивался, плотно сомкнув губы, держал в себе молочный дым.

Тот клубами вырывался наружу, и струйки белого тумана кутали нас в сумерках.

Макс мог курить везде. Это было слишком красиво для запрета.

Он затушил сигарету, сломав ее у основания фильтра. Потом встал около моего стеллажа и начал изучать книги. Наверное, еще раз удостоверился в моей глупости.

— Неужели ты Лотмана читала?

— Представь себе.

И опять ничего не было. Не понимаю я этого платонического общения. И аналитику Аристотеля тоже…

…Единственное, что ценно в жизни — это момент…

Главное, чтобы он не заметил дневник, про который я почти забыла.

Мы процеживали слово за словом, пока молчание не достигло статуса VSOP[7], насыщенности цветов Рембрандта и молекулярной чистоты горных ручейков национального парка Словакии.

А потом мне позвонил декан и напомнил про дамоклов меч в виде курсовой работы.

Макс предложил снять сюжет про «Клинику Маршака». Так я и сделаю. Завтра.