Я знал, что Вера в одном из них. Нутром чуял.

Ближе к двенадцати мы со Степкой уснули. Когда я открыл глаза, на часах было около трех. Вера спала в гамаке, ничем не укрывшись, – видимо, решила нас не будить.

Я присел возле нее на землю, подложив сланцы, а потом и опустил голову ей на колени. Вера проснулась.

– Ты чего не спишь? – прошептала она спросонья.

– Проснулся. Сам не знаю, почему уснул. Вроде собирался тебя дождаться.

– Именно поэтому я и приехала, – потерла она глаза.

– Потому что знала, что я усну? – снова прикрывался я беззащитной маской в лице иронии.

– Если бы ты ждал – я бы не приехала. – Вера присела и помотала шеей в разные стороны, чтобы размяться. – Если чего-то очень сильно ждешь – оно не приходит. Нужно отпустить желаемое.

И вдруг Вера меня обняла.

– Зачем все это? – задался я вопросом, не понимая, как реагировать на происходящее.

– Зачем что? Зачем я приехала? Зачем я тебя обнимаю? – все так же прижималась она щекой к моей шее.

– Все это.

– Я не знаю. А ты? – Она расцепила руки, поднялась с гамака и запрокинула голову, изучая звездное полотно неба.

– И я. – Я положил подбородок ей на плечо.

Вера уткнулась мне в подмышку.

– У тебя есть вино или виски? – решила она воскресить себя двадцатилетнюю.

– Есть. Тебе что? – направился я в дом.

– А ты сам что будешь?

– Виски, – сказал я с ехидной улыбкой.

– Тогда и мне.

– Хотя, – замер я в дверях, – погоди, я обещал Степке, что в шесть утра пойдем с ним на рыбалку. После вискаря я так рано не встану.

– Не волнуйся, – зевнула Вера, – он по выходным раньше одиннадцати не просыпается.

Мы молча выпили по несколько бокалов, внимая оглушающей тишине. Иногда касались друг друга предплечьями. Ловили взгляды. Понимающие.

– Можно я буду спать с тобой? Не люблю спать одна в незнакомых домах, – вдруг сделала она странный заход.

– Легко.

– Мы такие родные и такие чужие, – склонила она голову к моему плечу.

– Мы и те, и другие. Мы просто никак выбрать не можем, – озвучил я версию, что мы много лет стоим на перепутье, но так и не сдвинулись с мертвой точки.

– У меня прекрасный брак, сын, работа. Почему я здесь? И почему я здесь счастлива? – разбавила она колой очередной бокал.

– Помнится мне, когда мы были вместе, ты все время кричала, какая ты несчастная, – не мог я не подцепить Веру.

– Было дело. Я действительно такой себя и чувствовала. А теперь я ей, кажется, стала по-настоящему, – вдруг открылась мне она.

– Ты можешь ответить только на один вопрос. Ты здесь, потому что я – это я или потому что я – отец твоего ребенка? Или потому что любишь меня? – решил я, что терять уже нечего.

– Ты просил ответить на один вопрос, – увиливала Вера.

– Ответь хотя бы на один! – настаивал я.

– Какой тебе важнее?

– Второй.

– Ты же знаешь, что я никогда не переставала тебя любить, – озвучила она то, во что я практически перестал верить.

От внезапной искренности я разнервничался и закурил. Но стоило мне это сделать, Вера разом, вытянув указательный и средний пальцы, увела сигарету у меня изо рта. Она всегда так делала в молодости, и я вытаскивал по две штуки разом, чтобы прикурить.

– А как же Выхухоль? – выпустил я кольцо дыма, похожее на питерскую пышку.

– Перестань его так называть. У него есть имя, – одернула она меня.

– Имена не имеют никакого значения. Ты назвала нашего сына Степаном. Я же смирился, – снова отшучивался я.

– Его я тоже по-своему, но люблю, – ударила мне под дых словами Вера. – Она выросла из благодарности, уважения. Не сразу вызрела, но тем не менее…

– А меня ты как любишь?

– Как ни странно, – процитировала она мем из Сети, запрокинув голову и высчитывая, где располагаются созвездия Андромеды и Гончих Псов. – Пойдем спать. – Вера снова начала зевать.

В спальню прокрался лунный свет под руку с прохладой. Шторы танцевали школьный медляк. Поскольку Вера приехала в том, в чем ездила на встречу, зацепив по дороге лишь купальник и шлепанцы, она надела мои трусы и футболку как пижаму и забралась под простыню (одеяла я так и не нашел, хоть и рыскал по всему дому). Мы смотрели друг на друга с соседних подушек, как делали это в прошлой жизни.

– Мы так и не стали циниками, хотя планировали! – Я укрыл ее плечо, осторожно убрав шаловливую прядь волос с лица и заправив ее за ухо.

– Хотя иногда казалось, что так оно все и вышло, – придвинула она свою подушку ближе ко мне и вдруг произнесла: – Сплю на новом месте, приснись жених невесте!

– Вера, твою мать, у тебя и так два мужика и молодой любовник еще в придачу! Не много?

– Да не мешай ты, – рявкнула она и в считаные секунды провалилась в сон.

Когда я проснулся, Вера со Степой готовили завтрак. Степа раскладывал столовые приборы и чашки, а Вера стояла у плиты, но, увидев меня, вдруг смутилась. И еще плотнее прикрыла крышкой сковородку.

– Ну и что там мама такое делает? – спросил я довольного Степу.

– Мое любимое.

– Что именно?

– Яичницу с сулугуни. – Я потрепал Степку по голове, вспомнив коронное блюдо Юси.

– А на меня найдется порция?

– Хочешь, будем есть из одной тарелки? – поинтересовался Степа.

– Мы можем все вместе есть из сковородки. Хотите? – предложила похулиганить Вера и поставила яичницу в центр стола.

* * *

После позднего завтрака мы запрыгнули в машину и отправились вдоль побережья к мысу Фиолент на яшмовый пляж.

Вера отошла переодеться в купальник, а Степа, предусмотрительно натянув плавки еще дома, уже прыгал по пене косматых волн. Ему не шло это имя, да и мне никогда не нравилось. Но Степа – единственный, кого я не боюсь любить всем сердцем. И это нелепое имя идет бок о бок с моей любовью. Он вырастет. Перестанет понимать. Начнет упрекать. Скорее меня, чем Веру. Ей, если мне удастся его правильно воспитать, он будет благодарен. А я боюсь, что так и буду идти по кромке его жизни: ни там, ни сям. Но это будет после. Потом. Когда-то.

– Ты чего там выискиваешь? – крикнул я с берега, не понимая, чего он топчется на мелководье.

– Золотых рыбок ищу! Хочу аквариум из Юсиной вазы сделать. Не волнуйся, я потом их обратно в море выпущу.

– Да тут такие не водятся. Давай лучше зимой на твои каникулы поедем куда-нибудь на Мальдивы, закажем лодку с прозрачным дном и будем изучать скатов?

Степка подбежал ко мне с грудой камней. Он вечно вынимал их из воды и сравнивал с лежащими на пляже. Сколько бы я ни объяснял, ему было невдомек, почему мокрые камни другого цвета.

– Давай лучше весной. – Он виновато посмотрел на меня. – Зимой я с мамой и с тем, кого ты не любишь и просишь не называть по имени, в Швейцарию кататься еду. На лыжах, – тоскливо дополнил он сказанное. – А я так хочу на доске… А они все лыжи да лыжи…

Солнце уже метило за горизонт, но пока дислоцировалось строго за макушкой Степы. Он морщился, ожидая услышать от меня едкую ремарку.

– Давай весной. А доску я тебе на Новый год подарю. Не волнуйся. Какую ты хочешь?

Вера спустилась к воде босиком, неся сланцы в руках. Как будто сошла с итальянской киноленты 1960-х годов на крымскую гальку. И только обгоревшие плечи выдавали отсутствие грима. Время замирало. Секунды вместе с отливом уходили в невесомость. Вера присела рядом. Степка положил ей в ноги очередную порцию камешков и побежал собирать новые.

– Хорошо, – сказала она как по слогам.

– Да.

– Мы же всегда будем рядом? – Вера убрала из моей руки камень, что я теребил, и вложила свою руку.

– Рядом-то будем, – вспоминал я наши дома напротив, – но не вместе…

– А сейчас мы вместе или рядом? – лезла она прямо в душу.

– Я вообще понятия не имею, что сейчас происходит. – С одной стороны, я вроде как и не хотел ясности, ибо «сейчас» меня полностью устраивало, но с другой стороны – от жизни в невесомости я порядком устал, меня в космонавты не готовили. – Вер, – набрался я смелости, – вернись, а? Пусть все будет как раньше: я, ты, Степка. Заведем двух мохнатых собак, я справлюсь и с аллергией, ты только вернись.

Вера разразилась хохотом. Не гомерическим. Не злым. Просто хохотала, завалившись на спину и болтая ногами, как майский жук.

– Вер, – растерялся я, – что в этом такого смешного?

– Когда ушла к Славе, я же ждала, что ты меня возвращать будешь. Тот твой приход, когда я вещи переносила, не в счет. Что изменишься, хоть морду Выхухолю набьешь, – соскочила она на мой сленг, – но ты не боролся. А сейчас ты ждешь, что после одного «вернись» я сломаю все, что строила годами? Чтобы ты снова положил на меня с прибором?

– Нет. Теперь будет все иначе!

Степа выбежал из воды и поставил на паузу наш разговор. Мокрый и холодный. Весь в мурашках. Он набросился на нас с влажными объятиями, и мы втроем катались по колючей гальке, а потом он потянул меня в воду прямо в одежде, разрешив оставить на берегу телефон и мелкие деньги. Дорогие бумажки уносило ветром и разбрасывало по гальке. Они действительно не имели никакого значения.

А чуть позже началась гроза. Южная. Абсолютная.

– Я у кого-то вычитала, что гром – это сердцебиение бога, – шепнула Вера, глядя на сизые облака.

– Ну, ничего – пульс у него в порядке. Жить будет. А откуда такие резкие приступы романтизма?

– Не знаю. – Вера выстукивала пальцами какой-то до боли знакомый мотив. Но я так и не смог вспомнить, что это было.

– Я правда хочу, чтобы ты вернулась. Мне потребовался один день, чтобы вас потерять, и шесть лет, чтобы мы вот так сидели рядом у моря… Слишком дорогая экономика, чтобы терять дважды.

– Вот именно поэтому я никогда к тебе не вернусь… Стоит мне вернуться, я навсегда тебя потеряю… – И Вера меня поцеловала.

А потом, когда гроза ушла куда-то на северо-восток, мы, мокрые, легли на теплую гальку, оставив в прохладной июньской воде только ноги, и пятки качались в такт волнам.

Надя

Пересечение параллельных судеб

На этом книга обрывалась…

Странной природы ощущение причастности к истории Веры и Ильи давило на грудь и не покидало Надю с момента переезда в квартиру № 41 и нахождения рукописи. Как будто Вселенная отправила ей задачу, которую непременно надо решить. Пазл, что нужно собрать в единую картину: она, Игорь, Алиса, Вера, рукопись, загадочный автор текста. Все мистическим образом пересекались в этой квартире.

Надя понимала, что пора действовать. Но как? Каждое утро она просыпалась и принималась за поиски героев книги, но все концы сводились к темным, плотно зашторенным окнам напротив и выключенному телефону Веры. Все остальные зацепки, которые поначалу казались чем-то значимым, протаптывали знакомую дорожку обратно в квартиру № 41. Когда же? Когда хоть одна зацепка приблизит ее хоть на толику к источнику этого конверта?

Маниакальная жажда распутать клубок загадок, обилие благовоний, привезенных подругой из Непала, личный кризис с сопутствующей концентрацией на черной точке, нарисованной кем-то на стене до ее появления в квартире, – все это и правда начинало напоминать Наде депрессивный психоз. Лишь весна и Бегемот казались чем-то, что удерживало на плаву и в реальности.

Чтобы хоть как-то разгрузить голову, Надя решила изменить образ жизни. Просыпалась с рассветом, рассаживалась на шелковом ковре с этническими мотивами в позе лотоса и пыталась дышать ноющими частями тела, концентрируя дыхание в болевой точке. Выбросить мысли из головы – это не прибраться в чулане, посложнее будет.

И поскольку все в этой квартире – трещинки на потолке, истории каждой комнаты, даже скрип дубового паркета – напоминало о загадочном авторе и жителе дома напротив, Надя решила, что раз она все равно не в состоянии найти первопричину появления конверта в своей квартире, то вполне может на месяц-другой уехать путешествовать. Тем более один знакомый экспат предлагал арендовать квартиру на три месяца за неплохие деньги, которых было бы достаточно, чтобы с волей и ветерком прокатиться по весенней Европе и взять у самой себя неоплачиваемый отпуск.

Надя решила размять затекшие от медитации конечности и выбралась в весеннее утро, глотая свежий воздух, как воду после спринтерского забега. Казалось, она научилась дышать кожей. Как вдруг… прямо посреди улицы ее накрыла волна беззаботности и тщетности, что ей показалась (наивно-то как?!) окончанием мучительных поисков. Не может найти – значит, и не надо. Ровно как ты имеешь то, что имеешь, со слов Игоря. Точно так же ты не имеешь того, чего не имеешь. И с этим пора смириться.

Надя прогуливалась по только открывающимся с утра книжным и скупала издания, которые давно хотела прочесть. «Путь мирного воина» Миллмэна, даже «Силу настоящего» Экхарта Толле, «Сказать жизни «да» Виктора Франкла, а возле стойки с красочными путеводителями и журналами и вовсе потеряла над собой контроль.

Войдя в квартиру со стопкой журналов и путеводителей, уже в красках представляя, как они с Бегемотом отправятся в евротурне по Трансильвании (там им и место), о которой ей напомнила рукопись, Надя замерла на месте.

На кухне, вид на которую открывался еще из прихожей, сидел восьмилетний малец и, причавкивая, лопал бутерброды. Он был одет в школьную форму, шерстяные брючки со стрелками, белую рубашку и темно-синюю вязаную жилетку с эмблемой школы.

– Простите, я съел весь ваш сыр. – Мальчуган поднялся со стула и робко посмотрел в Надину сторону.

– Ничего страшного! – Надя обомлела. Перед ней стоял мальчик с телефона Веры. Тот самый. Она запомнила его лицо, потому что сотни раз перебирала по осколкам все, что знала про Веру, в попытках ее найти. И вот ее ребенок оказался у Нади в квартире. Ровно в тот момент, когда она решила не продолжать поиски.

– Я еще и кота вашего покормил. В этом тоже нет ничего страшного? – решил он сознаться сразу во всех злодеяниях.

– Думаю, он переживет, – ответила Надя, будучи не в силах опомниться и хотя бы снять шарф. Она покрылась испариной и чувствовала, как на лбу и под волосами образуются капельки пота.

– А у меня никогда не было животных. Можно я буду приходить к вам в гости с ним играть? – Степа подошел к Наде, протянул руки, чтобы взять пакеты и стопки книг, та послушно передала ему путеводители и, наконец, присела разуться.

– Конечно, можно. Коты вообще не любят гостей, но тебя, по-моему, он неплохо принял.

Надя была настолько ошарашена произошедшим, что, если бы мальчик не предложил свою помощь, она так и стояла бы с огромной стопкой журналов в руках, не чувствуя их тяжести. Спустя пару секунд Надя наконец скинула пышный вязаный шарф, глубоко вздохнула, но никак не могла сообразить, как ей реагировать на Степино присутствие в квартире.

– Ты как тут оказался? – задала Надя первый мучающий ее вопрос.

– Я тут раньше жил. А вы замки не поменяли. Это зря. – Он как джентльмен помог Наде раздеться и отправился обратно на кухню. – Ладно я, но мало ли у кого еще дубликаты были. – Степа по-хозяйски нашел чашки и поставил чайник. Тот медленно забулькал.

– Я как-то привыкла доверять людям. – Надя села за стол и с любопытством изучала мальчишку.

– Доверяй, но проверяй. Так мама говорила. Меня, кстати, Степа зовут. – Он положил пакетик ромашкового чая в кружку, как будто прочитав Надины мысли, и далее протянул ей ладонь для рукопожатия.

– Надя, – представилась она, пригубив чай. – А где твоя мама?

– Мама сегодня утром умерла. – Степа опустил глаза.

В этот момент Надя поставила чашку на стол, понимая, что пройдет секунда-другая, и руки начнут ходить ходуном. Та легкость, которую она приняла за окончание поисков, оказалась разрывом нити, связывающей ее с Верой.

Пока Вера была жива, Надей что-то двигало, что-то заставляло идти искать, пытаться понять Степиного отца. А этим утром нить оборвалась. Но Степа? Почему здесь? И почему сейчас он оказался в ее квартире? Именно в то утро, когда умерла Вера.

А может, это Надя виновата? Тем, что опоздала на один день. Еще сутки назад что-то можно было сделать, показать ей текст. Наверное, Надя плохо искала. Хреновый из нее исполнитель заказов Вселенной.

– Мне очень жаль, – выдала Надя банальные сожаления спустя несколько минут после мысленной прострации.

– А тут нужно спасибо сказать или просто кивнуть? Я не знаю, как правильно, – как-то по-настоящему и очень искренне реагировал на все Степа.

– Где твой папа?

– Я не могу до него дозвониться. Он еще спит – почти до утра был у мамы в больнице. Я сегодня вместо школы сам туда пошел, просился в палату, но доктор сказал, что сейчас нельзя, суетился, кому-то звонил… И я все понял… По их виноватым взглядам. А когда я увидел, что приехал Выхухоль, то убежал… Выхухоль – это мой отчим.

– А твой отец знает? – В этот момент Надя поняла, почему с момента переезда ее не покидало ощущение, что рано или поздно она окажется в этой истории не просто сторонним наблюдателем. Возможно, если бы Надя не открыла конверт, сейчас ей было бы легче. Это был бы просто мальчик, который пришел в свой старый дом, потому что ему некуда было больше идти. Возможно, если бы Надя переборола свое любопытство, смогла бы совладать со своей природой понять всех и вся, сейчас не пропускала бы через себя тонны человеческой боли, не мучилась бы от чувства вины, что не нашла Веру раньше. Но Надя открыла конверт. И именно она оказалась жильцом квартиры № 41. Не сороковой и не сорок второй, что через стенку, а именно этой.

– Я не знаю, как ему сказать. Я боюсь. Поэтому и пришел сюда. Нашел в кармане ключи от старой квартиры и решил, что если они подойдут к замку, то посижу здесь, пока не решу, что делать дальше.

– Сиди сколько тебе нужно. Правда, у меня нет ни мультиков, ни даже настольных игр. – Тут Надя подумала, как страшно потерять маму весной. Можно на всю жизнь перестать любить весну. А весна – самое прекрасное, что есть в нашей жизни.

– Зато у вас кот. Как его зовут, кстати?

Бегемот сидел на соседнем от Степы стуле, что было ему несвойственно. Надин кот был типичным мизантропом и людей любого возраста, мягко говоря, недолюбливал. Надя до этого момента думала, что и ее-то он подпускает к себе только потому, что она умеет открывать пакетики с кормом и варить яйца вкрутую.

– Бегемот.

– Почему Бегемот? – Степе правда было интересно. Казалось, за утро, что он провел наедине с котом, Бегемот был единственным, кто его понимал и слышал.

– Потому что похож и потому что так звали кота в моей любимой книге.

– А какая у вас любимая книга?

– «Мастер и Маргарита» Булгакова. Он, кстати, работал в этом здании, – чуть не бросилась она рассказывать второклашке про Главполитпросвет Народного комиссариата просвещения. – Хочешь взять себе Бегемота? – Надя никогда не думала, что решится кому-то отдать кота.

После развода Бегемот – ее все. Надя вообще не была уверена, что в ее жизни сможет появиться кто-то близкий мужского пола, кроме Бегемота. И тут она была готова отдать его мальчику, которого видела второй раз в жизни, при этом вживую – первый. В некоторые моменты ей казалось, что она взяла на себя Степино болевое тело, и сама не понимала, как после всего случившегося с ними они оба смогут любить весну. Лучше сразу вырывать страницу марта из откидного календаря.

– Нет, я так не могу. Приходить, если позволите, буду! А взять – нет, – демонстрировал он идеальное воспитание. – Да и папа, наверное, не разрешит.

– Я попробую поговорить с твоим отцом, а Бегемота будешь ко мне в гости водить. А я всегда буду держать для вас сыр.

– Нет, лучше вы просто держите сыр и Бегемота, а я буду в гости захаживать. По субботам. Сразу после плавания.

Степа говорил о плавании так, как будто ничего в его жизни не изменилось. Суббота. Плавание. Будет ли отец возить его в бассейн? Как они будут просыпаться, кто первым услышит будильник? У Степы впереди была жизнь, полная неопределенности, но он отчаянно цеплялся за буйки, которые могут удержать на плаву. Расписание и план спасают от драм, заговорили Надины мысли стихами.

– Ты меня прости, но как ты так стойко держишься? Если хочешь кричать, плакать или бить посуду, то делай все, что тебе хочется. – Надя присела на корточки возле Степы и пыталась заглянуть к нему в душу, а еще лучше – забрать себе все его страдания. Она же без пяти минут ведьма, она же хозяйка кота Бегемота. У нее обязательно получится хоть как-то помочь, раз передать конверт она так и не успела.

– Мы были в Швейцарских Альпах. Катались на лыжах, а я заболел. Пока был здоров, мама с Выхухолем катались на зеленой трассе – вместе со мной. А когда я простудился, решили вспомнить молодость и прокатиться по черной. Маму занесло, и она сильно ударилась головой об опору подъемника. Это столб такой железный на склоне, – поведал Степа. – Папа заложил бабушкину квартиру, отправил за ней самолет с медиками на борту, потому что в Швейцарии сказали, что травма была несовместимая с жизнью. Привезли в Москву. Казалось, что мама просто уснула. Я приходил к ней в больницу и рассказывал о своих успехах, переживаниях, читал детские сказки, те, что она мне писала… Но она никак не реагировала. Выхухолю, то есть моему отчиму, несколько раз предлагали отключить аппараты жизнеобеспечения, но папа отказывался, дрался с ним… Сказал, что если есть хоть один шанс, что мама поправится, то его надо использовать. Я догадывался, что чудес не бывает. А папа в них верил. Хотя мама всегда говорила, что он циник.

– Как ты со всем этим справляешься? – спросила Надя, не переставая удивляться, как мальчуган вроде Степы может вообще знать значение слова «циник».

– Ну, – почесал глаза Степа, – я знаю, что рано или поздно все люди засыпают, чтобы потом проснуться в следующей жизни. Когда-нибудь и я усну. И мы с мамой встретимся. Лет через пятьдесят или семьдесят. Но разве для Вселенной, существующей миллиарды тысячеллионов лет, это большая цифра? – Степа сосредоточенно дышал носом, чтобы не расплакаться. – Да и папа говорил, что я должен быть сильным ради мамы. А сам плакал.

– Твоя мама была удивительной женщиной. Я видела ее один раз в жизни, когда забирала ключи от квартиры, но никогда не забуду. – Надя осторожно положила свою ладонь на Степину. – А почему вы переехали? Прости, если задаю много вопросов.

– Вроде как мама устала жить в центре, пробки, дышать нечем. Но я знаю правду… Дело в том, что моя мама любила папу, а жить напротив него больше не могла. Я видел, как она вечерами боится подходить к окнам. Особенно после того, как мы на море вместе были в прошлом году, – напомнил он Наде события только дочитанной главы.

– Прости, а какого числа твоя мама разбилась?

– Тридцать первого декабря…

И тут Наде стало первый раз в жизни нечеловечески страшно. Сотрясение мозга, полученное от удара о спинку кровати, совпадало по дате с травмой Веры… Как будто у них была одна судьба на двоих, и та просто передала ей эстафету. Понимая, что для взрослого человека этот поступок нелогичен и крайне иррационален, но не имея моральных сил с собой совладать, Надя быстрым шагом направилась в ванную комнату, не включая света, плюхнулась на пол и горько заплакала. В ней рыдали сразу все: маленькая девочка, что боялась темноты и гуляла по Воронежу с перочинным ножиком для защиты, обиженная разведенка, которой минуло тридцать и которая, вместо того чтобы любить на протяжении последних лет десяти, занималась моральным онанизмом, возможно, будущая мать, и в какой-то момент Наде казалось, что в ней плакал даже сам Степа.

– Эй, можно к тебе? Я тоже обычно плачу в темноте. – Степа аккуратно приоткрыл дверь в ванную.

Наде стало до безобразия стыдно – маленький ребенок держится, а она расклеилась и рыдает от жалости ко всем сразу. Хотя прекрасно знала: даже в явной скорби по кому-то, в сущности, мы плачем по самому себе. У Нади даже не нашлось голоса ответить «да», она просто кивнула. И Степа, несмотря на темноту, ее понял. Он присел рядом с ней, а потом уткнулся носом в Надин рукав и заплакал. Надя обнимала его так крепко, как могла, чтобы он смог в ней спрятаться. Иногда она пыталась вытирать с его щек слезы, а Степа хватался за нее так, как будто она могла действительно его защитить. Так они и просидели до самого вечера. А когда темнота пришла с улицы во все остальные комнаты квартиры и больше не надо было бояться света, они решились выйти.

– Можно мы с тобой оставим в секрете нашу дружбу и я буду приходить к тебе раз в неделю? Мне правда нужно место, где меня никто не сможет найти, – наконец успокоился Степа.

– Ты можешь приходить чаще. Так часто, как тебе понадобится. – Надя же никак не могла сдерживать слезы.

– Пойду обниму Бегемота перед уходом… А то папа, наверное, уже полицию поднял на уши, чтобы меня нашли…

Боль неизбежна. Страдания – твой выбор

После приезда Алисы и знакомства со Степой Надя пряталась от Игоря как только могла. Шарахалась, как черт от ладана. Ну не могла она найти в себе силы с ним поговорить. Да и не знала, стоит ли это делать.

С одной стороны, Надя его не забыла. Часть ее еще питала к нему страсть и жажду всецелого обладания. Чтобы жадно, терпко и непременно в губы. При этом до конца боль и горечь от ночи в отеле и его равнодушия простить так и не смогла. Права была Алиса, когда говорила, что любовь – это когда не возникает вопроса, простить или не простить. Ты делаешь это настолько без сопротивления, что только удивляешься, как на подобное способна.

Наде было жаль, что она не Алиса, что не вызывает в Игоре той гаммы эмоций и переживаний. И, схвати она его за палец, он не просидел бы до утра, не шелохнувшись, лишь бы не спугнуть сон. Почему обманывающей Алисе досталось столько нежности от Игоря? Почему она? Не Надя, которая никогда его не обманывала.

Их отношения – история с неограниченным прошлым, но без всякого будущего. Игорь не предложит ей совместный дом, детей, не будет рядом ежедневно, не даст ей чувствовать себя единственной и не будет утруждаться обманывать настолько замаскированно и четко, чтобы Надя никогда не почувствовала измен. Не было у Игоря потребности в Наде, и за это она тоже не могла его до конца простить.

Долгое время Наде казалось, что Игорь – цель ее жизни, беспрестанно надеялась, что он одумается, оценит ее, станет таким, каким она его себе придумала. Вот пробраться бы в его прошлое, протиснуться сквозь календарные даты и оказаться вместо Алисы на Ленинском проспекте морозным вечером, чуть покачиваясь на высоких каблуках от ветра… Но у жизни нет сослагательного наклонения. Увы.

А еще Надя боялась себе признаться, что Игоря она не любила. Раз не могла простить до конца… Раз до сих пор одна только мысль, что там, в своей забитой работой и командировками жизни, он думает об Алисе, да и засыпает с другими женщинами, коробила и оставляла занозы на самолюбии.

Не брать трубку и не открывать входную дверь было, конечно, глупостью. Надя роняла слезы на мигающий телефон, гасила вечерами свет в квартире: пусть думает, что она спит. Как бы, правда, Надя ни старалась, спустя некоторое время Игорь все же поймал ее возле подъезда.

Степа ворвался в Надину жизнь стихийно и сразу стал тем, с кем Надю абсолютно не напрягало видеться ежедневно. Все началось с малого: Степе лечили бронхит, и он боялся один посещать спелеокамеру. Соляная пещера, что ему прописали, как и любое замкнутое пространство с плотно закрытой дверью, вызывала приступ паники в случае, если он находился в ней в одиночестве, поэтому Надя отвлекала его разговорами о загадочных монастырях, где люди постигают ничто, вглядываясь в черную точку, или живут рука об руку с тиграми, и те ни разу не укусили никого из монахов.

Надя со Степой ставили кресла, похожие на пляжные лежаки, вплотную друг к дружке и укрывались одним полотенцем. Несколько раз они хулиганили: сковыривали белый налет на стене (декор подразумевал, чтобы соляная комната выглядела как иглу, шалаш, сотворенный из снега) и пробовали на вкус, соль это или так, для антуража, и «соляная пещера» – это просто название.

Бегемот чувствовал приходы Степы и иногда ложился спать прямо в прихожей, чтобы не пропустить гостя. Почти каждый день после школы Степа приходил к Наде делать уроки, а отцу говорил, что отправился к однокласснику. Он боялся, что, если расскажет Илье правду, тот может обидеться, что Степа предпочитает ему общество Нади.

Как-то Надя вышла на улицу, чтобы отправиться к Чистым прудам – кормить со Степой уток картошкой из «Макдоналдса», но ее практически за шкирку поймал Игорь.

– Надя! Ты меня пугаешь. Который месяц не берешь трубку, у тебя все нормально? – Игорь проезжал мимо, увидел из окна машины Надю, стоящую возле подъезда, и выскочил, чтобы с ней поговорить. Игорь выглядел по-деловому: черный костюм, белая рубашка, телефон без перерыва трезвонил в кармане.

– Я просто больше не хочу тебя видеть. – Надя набралась мужества и посмотрела на Игоря. Как долго она плела это кружево из слов, готовила плацдарм для своей женской истерики. И вот настал ее черед быть честной. – Я правда долго ждала, что ты одумаешься. Что твое «люблю» превратится в ежедневные объятия, а не в редкие приезды, когда тебе это удобно. Мне было так больно и страшно без тебя, это было что-то животное, нелогичное, казалось, мне не выжить без твоих прикосновений и что я не смогу дышать. Было ли это любовью? Наверное, не до конца. Раз я до сих пор дышу и злюсь. Просто я нормальный человек из плоти и крови. Я не сектант, как ты. И не умею не обижаться. Я не знаю, что такое самодостаточность, и для меня одиночество – это временный период, а не стиль жизни. И, возможно, я никогда не постигну, что такое любовь без жажды обладания, так что нам с тобой не по пути. – Надя говорила и говорила, а в голове крутилось, что просто она не Алиса, иначе они давно были бы вместе. И это была причина причин. – Я не буду больше выкручивать тебе руки, манипулировать, давить. Свободен, – отшутилась она, а потом добавила: – Знаешь, я тут молиться начала… – Надя вдруг притихла, понимая, что дальше в этой беседе не ускользнуть от кровоточащей правды, не спрятаться под дряхлым навесом от дождя безразличия, который может политься из Игоря.

– О чем молилась? – Игорь хоть и был сектантом, но монолог Нади изрядно полоснул душу, и его пробрало. Он же тоже не железный, каким хотел казаться, и иногда сам был способен на сантименты.

– О том, чтобы ты больше не появлялся. – Надя раскрыла карты, издала сигнал к капитуляции. – Чтобы исчез. Не возникал на горизонте, стоит мне только начать приходить в себя. Чтобы не мечтать и не додумывать лишнего, – сыпала она откровения, будто сахар в чай.

– Надя! – произнес Игорь с новоявленной нежностью, так мягко и с бархатом в голосе, что Надя поежилась, скрестила руки и сделала шаг назад, чтобы сохранить дистанцию. – Прости меня. Прости, что я не соответствовал твоим ожиданиям. Прости меня за то, что я сделал, и особенно за то, чего я не сделал. Я же не враг и никогда не желал тебе зла. Просто я не могу дать то, чего ты хочешь. И чего на самом деле заслуживаешь! – Игорь несколько раз подумывал взять Надю за потную ладошку, но останавливал себя. – Я не могу больше видеть, как ты из-за меня плачешь. С одной стороны, я вроде как ни при чем и плачешь ты из жалости к себе, но, Надя, я прошу тебя, хватит… Я тебя правда люблю. Люблю, как умею. Но если в твоей душе нет спокойствия, то постарайся меня забыть. И, как бы там ни было, я всегда буду рядом и все для тебя сделаю.

– Неужели правда все для меня сделаешь? – Надя подошла совсем близко к Игорю, так, что их носы практически соприкасались кончиками, обхватила его за щеки и нежно провела пальцами за ушами. – Если ты меня действительно любишь, пообещай, а еще лучше поклянись мне в одном… Один раз выполни мою просьбу до конца, не так, как ты считаешь для меня правильным, а ровно то, о чем я тебя попрошу.

– Хорошо. – Он обнял Надю и поцеловал в висок, понимая, как сильно ему не хочется ее отпускать, как хочется забрать к себе и будь что будет, но Игорь уже слишком хорошо изучил жизнь и знал, что дать сейчас Наде надежду на семейную жизнь с ним – апофеоз жестокости.

– Ты даешь мне слово сектанта? – Надя и Игорь соприкоснулись лбами.

– Да. Я же поклялся.

И Надя, обняв его в последний раз, шепнула Игорю на ухо:

– Ты исчезнешь из моей жизни навсегда. И как бы тебе плохо или хорошо ни было, ты больше никогда не объявишься. Ты не рухнешь первоапрельским снегом мне на голову, не напишешь в новогоднюю ночь и не пришлешь подснежники на Восьмое марта. Ты не будешь следить за мной в интернете, ты сотрешь прямо сейчас мой телефонный номер, а если успел запомнить его, вычеркнешь из памяти. И прямо сейчас ты пожелаешь мне от чистого сердца, чтобы я научилась быть счастливой без тебя и встретила настоящую любовь, глупую, наивную, без расстояний, без недоверия, чтобы просто два живых человека встретились и полюбили.

– Надя, ну я же мужчина… И все равно собственник!

– А я женщина… – Надя отвела взгляд. – …которая хочет любить и чтобы ее любили. Пока.



Надя развернулась и пошла по улице. Метров через пятьдесят к ней присоединился мальчишка невысокого роста. В маленьких цепких ручонках он держал пакет из «Макдоналдса» и два стакана с молочными коктейлями. Он с такой неподдельной гордостью делился купленным с Надей, что Игорь, не зная, кто это, чуть не подумал, что все это время Надя скрывала от него сына. Правда, потом порадовался: о Наде есть кому позаботиться, будь это сын или просто соседский мальчишка… Игорь вряд ли бы поделился с ней картофелем фри, а этот… последний чизбургер отдаст, судя по виду.

Игорь всегда знал, что все в этой жизни скоротечно и временно, что рано или поздно Надя плюнет на все и уйдет от него семимильными шагами, распрощавшись со странным наваждением, облюбует какое-нибудь сырое и промозглое стрельбище, будет выпускать злобу и обиду вместе с пулями из ружья, начнет нагишом ходить по дому, есть курабье, облокотившись на секретер, и вдруг в этой обыденности заметит, что забыла про него. Это произойдет так внезапно, что сладкое ощущение освобождения ударит в голову как бокал Rose в лучистом закатном зареве Канн.

Птицы расселись на краешке мышьяково-серой крыши дома страхового общества «Россия», как на жердочке, расположившись по размеру, в иерархическом порядке, и жадно поглощали взглядом весну. Эти посиделки-сборы были полны молчаливой надежды.

Птицам никогда не понять людей. Да и не нужно это.

Игорь сидел на грязной, еще не покрашенной после сырой зимы лавке посреди Сретенского бульвара, не боясь испачкать костюм. Уставший, сонный… Он придумывал, куда могла Надя отправиться с этим мальчишкой, и в красках представлял, как они дурачатся и о чем беседуют.

А может, Надя и была именно той женщиной, которая родила бы ему сына? Хотя что уж теперь. Сожалеть об утраченном…

Игорь еще с тренингов запомнил мудрые слова: боль неизбежна, но страдания – личный выбор. Страдать из-за ухода Нади он не собирался, хотя больно было.

Игорь ощущал, как его неприкаянная нежность стекает вместе с начинающимся дождем по крышам домов и иногда падает на нахохлившихся птиц. За эту нежность он много лет и не мог себя простить.

А о нем, кроме Нади, как он считал, никто в мире по-настоящему не плакал.

Нежданные квартирой № 41 гости

Бегемот никогда не попрошайничал. Он горделиво помахивал хвостом, делая вид, что уходит прочь, а сам высокомерно оглядывался, понуждая всех вокруг чувствовать себя жестокими виновниками вселенского мора. «Нелюди, йеху!» – различалось в его мурлыкании со скрежетом и обидой. На артистическом поприще его эмоциональный развод произвел бы фурор.

– Может, на тебе деньги зарабатывать? А то ходишь бесполезный, даже мышей-полевок ловить не умеешь. – Надя с появлением Степы совсем разучилась бывать одна дома и, когда он отправился к бабушке в Вильнюс на майские праздники, чтобы не разговаривать сама с собой, вела постоянные беседы с котом.

От нравоучений Надю отвлек звонок в дверь.

– Простите, у вас не будет луковицы? – На пороге стояла миловидная, чуть полноватая женщина с одутловатым лицом и немного опухшими веками. Волосы цвета воронова крыла были забраны в хвост, темные глаза выражали спокойствие и негу, а голос звучал маслянисто и как-то по-доброму. Надя пару раз встречалась с ней в лифте, но определить, из какой она квартиры, так и не смогла. Да и возраст ее с ходу бы не назвала – бывает такой типаж женщин, кому может быть в диапазоне от тридцати до пятидесяти.

– Будет. Проходите, я пока принесу из холодильника. – Надя была отзывчива и не умела отказывать людям в помощи. Тем более в такой мелочи, как луковица.

– Кстати, огромное спасибо, – проговорила женщина, едва переступив порог и чуть замявшись.

– Да не стоит благодарности, это же всего лишь луковица, – начала отнекиваться Надя.

– Нет, я благодарю вас за то, что последние месяцы мой сын засыпает не под «Игру престолов», а читая «Белую гвардию» Булгакова и «Войну и мир» Толстого. А еще пересмотрел всего Дэвида Линча.

– Послушайте, я правда не знала, что ему семнадцать лет! – начала оправдываться Надя, поняв, что перед ней стоит Колина мать.

– Меня, кстати, Валентина зовут. И я вам не враг! – улыбнулась она, заметив, как смутила Надю своей благодарностью. – Не переживайте, я спокойно отношусь к тому, что между вами произошло. Сама замуж вышла в семнадцать лет, когда моему мужу было тридцать восемь. Так что не мне вас судить. А я смотрю, вы ничего не стали переделывать после Веры? – Валентина, оказавшись за порогом, сразу цепким хозяйственным взглядом оглядела квартиру.

– Может, хотите чаю? – решила проявить гостеприимство Надя. Особенно после того, как в ходе разговора выяснилось, что Валентина не только знала Веру, но и бывала в ее доме.

– Не откажусь.

Наде были симпатичны женщины вроде Валентины – своей прямотой, любопытством, хозяйственностью, нерасторопностью и мягкостью взгляда.

– А я ни единого дня в своей жизни не жила одна. Всегда кто-то был под боком. Так что я вам даже немного завидую, – произнесла Валентина, после того как сделала пару глотков горячего травяного чая.

– А мне иногда хочется, чтобы вокруг был галдеж, грохот на кухне по выходным – как в детстве, когда все гремят и ругаются, а потом дружно, перебив всю посуду, чистят картошку, – поделилась Надя.

– А для меня воскресная тишина переулков – космос. Пустой бульвар, редкие прохожие. Вчера видела потрясающую еврейскую процессию, кстати. – Из уст Валентины это звучало примерно как «вчера видела очень недорогую докторскую колбасу в мясном отделе».

Надя хихикнула, но вовремя взяла себя в руки.

– Жаль, что ветхие старушечки со снежно-белой сединой и тряпичными зонтиками от солнца вымирают как класс! – по-старчески вздохнула Надя и тут же в мыслях отругала себя за подобное нытье.

– Мне нравятся переулки Таганки и Чистых прудов, там меньше помпезности, чем в арбатских переулках. И нет туристов, что тянутся за шапками-ушанками и матрешками. – Валентина выглянула в окно. – А как Вера поживает, не знаете?

– А Вера Ефимова умерла несколько месяцев назад.

– Да вы что! – Валентина испуганно сложила руки на груди и побледнела. – А сын теперь где живет и с кем?

– С отцом живет, в соседнем доме. Держится молодцом. А вы хорошо знали Веру? – И почему Надя раньше не догадалась, еще перед Новым годом, попросить Колю разузнать у матери про Веру.

– Не очень. Вера мало рассказывала о своей жизни. Даже интернетом практически не пользовалась.

– Как в наше время можно жить без интернета? – удивилась Надя, доставая из холодильника абрикосовый пирог, который пекла для Степы перед его отъездом и который они так и не осилили.

– А зачем он ей? Друзей у нее практически не было. Был муж. Его она и так почти каждый день видела. Был бывший муж. С ним она, по-моему, встречалась еще чаще. Сколько мы с ней ни выбирались выпить по чашке кофе в забегаловку напротив, он всегда тут как тут – сидит за соседним столиком. Были у Веры какие-то любовники мимоходом. Но она даже их телефоны в адресную книгу не записывала. А вы насчет интернета удивляетесь. Она еще года два назад перестала писать книги, иногда выступала на литературных вечерах, книжных ярмарках, и все. А в остальное время занималась сыном, домом и, как я любила их называть, двумя своими мужьями.

– В смысле перестала писать книги? – вдруг опешила Надя.

– В прямом, год назад только отправила в переиздание свои ранние романы и завязала с литературой. Сказала, что больше не хочет торговать своей жизнью. Даже ноутбук на помойку вынесла. Я еще ругалась на нее – ну могла бы и продать. А, ладно, черт с ее ноутбуком. – Валентина отрезала себе еще кусок пирога. – Я знаешь, чего думаю… Она не просто так умерла, – вновь ошарашила сказанным она Надю.

– Чего? – вытянулась та в струну.

– Не выдержала душа ее мук выбора. Осталась бы со Славой, бывшего мужа жалела бы всю жизнь. – Она причмокивала, когда жевала, и вечно останавливалась в разговоре, чтобы положить в рот кусок. – Любила она его. Бывшего. Да и Славу любила. Эх, – махнула она рукой, – вот думаешь иногда, как хочется любви книжной, чтобы кровь бурлила, а потом насмотришься на людские истории и подумаешь, слава богу, что замуж по залету вышла. Никакой головной боли зато.

После разговора с Валентиной Надя в очередной раз убедилась, что рукопись написана не Верой.

Жизнь и планы на нее

Еще давно великий Джон Леннон сказал, что жизнь – это то, что происходит, пока ты строишь планы.

Начало мая оказалось промозглое – дождь стеной отделял жителей соседних домов друг от друга, за его пеленой было не разглядеть прохожих. Люди прятались под зонтами, навесами и одевали детей в цветастые резиновые сапоги.

До приезда Степы из Вильнюса оставалось два дня, и Надя решила его порадовать, купив билеты на представление «Цирк дю Солей». Она по телефону сделала бронь и чуть не проворонила последнюю дату, когда можно было выкупить билеты в кассе. Надя уже забралась в машину и собиралась тронуться, как ее остановили.

– Девушка, помогите мне! – Надя оторопела от стука кулаком по стеклу пассажирской двери. Сквозь дождевые капли лицо незнакомки казалось акварельным и смазанным.

Темноволосая, коротко стриженая, взъерошенная и усталая, она смотрела своими серыми глазами так, что пробирало до костей.

Может, правда что-то случилось? Надя опустила стекло и опознала в ней незнакомку, что нарушила однажды их предновогоднюю беседу с мужчиной с седыми висками. Он сочувствовал Наде, когда та поняла, что переспала со школьником.

– А что делать-то надо? – спросила Надя, выбираясь из машины под дождь.

– Помогите мне донести друга до квартиры! Я вас очень прошу. Я одна не справляюсь.

– А что с ним? – заторопилась Надя и выскочила без зонта.

– Выпил лишнего и отключился, – потянула она Надю в подвальное заведение напротив, – я два часа ждала, пока он проснется, но никак. А мне на съемки надо, я актриса, смена уже началась. – Незнакомка крутила наручные часы на запястье и заметно нервничала. – Что делать, вообще ума не приложу. Кафе уже закрыто до двенадцати утра. Менеджер оставил мне ключи, попросил вечером ему вернуть. Но не могу же я там его оставить. – Незнакомка сразу Надю не признала. Не у всех же фотографическая память на лица.

– Я помогу, но если что, я не триатлет и не спортсменка. – Надя не представляла, как технически они справятся.

– Слушайте, я вас откуда-то помню! – воскликнула вдруг коротко стриженая актриса.

– И я вас помню!

Мужчина, что приглянулся Наде незадолго до Нового года, лежал на кожаном диване в подсобке. Сутулый, небритый, помятый.

Актриса несколько раз наклонялась и делала попытки его разбудить, и Надя, всматриваясь в ее прическу под пять миллиметров, вдруг вспомнила рукопись. Нет, не может быть такого совпадения.

В несколько подходов им все же удалось вынести мужчину из помещения на улицу.

– Дальше куда? – спросила Надя, надеясь, что где-то рядом припаркована машина актрисы.

– Надо в арку, и там уже подъезд! Потащили…

Возле лифта не обошлось без случайного падения: актриса зацепилась каблуком за ступеньку, и все трое звонко грохнулись на скользкий кафельный пол. Однако мужчина так и не проснулся.

– Он живой вообще? – испугалась Надя и начала нащупывать пульс на его шее. Тот пару раз прокряхтел что-то нечленораздельное, чем всех успокоил.

Актриса нашарила в кармане его куртки ключи и ловко открыла входную дверь. Надя была настолько сосредоточена на процессе, что не заметила детскую обувь в прихожей. Сами женщины не разувались, а донеся пьяное тело до дивана, сели прямо на полу, чтобы отдышаться и отдохнуть.

– Вы не могли бы его раздеть? – озвучила не до конца корректную просьбу актриса.

– Вы что, с ума сошли? – встала на дыбы Надя. Он, конечно, ей приглянулся, но не до такой же степени. Тем более он лежал мертвецки пьяный, неповоротливый и больше напоминал мешок с картошкой.

– Ну, девушка, хоть пледом его укройте! Я правда не могу, меня продюсеры убьют, если я еще хоть на десять минут опоздаю.

Надя сделала несколько кругов по комнате, нашла плед в первом же шкафу, но, прежде чем укрыть, все же сняла с мужчины куртку.

Из внутреннего кармана выпал массивный кошелек из грубой кожи. Наде было стыдно рыться в кошельке незнакомца, но любопытство взяло верх. На кредитке же должны быть написаны имя и фамилия. А то как ей иначе записать случившееся в список добрых дел, что она совершила за год. Надя любила вести списки в своих дневниках и обзывала их по-разному: «Доска почета за глупость», «Баснословные глупости», «Маленькие добрые дела». Последний она открывала, когда начинала корить себя за очередную сухость по отношению к людям, чтобы вспомнить, что и в ней содержится ген добродетели.

Илья Ефимов.

Сердце стучало, будто кулаком по грудной клетке. Как Илья Ефимов? Надя начала рыться в карманах куртки, пока не наткнулась на записку, которую она написала полгода назад и передала официанту Марку. Она не поленилась обойти всю квартиру, нашла Степину комнату, принюхалась к вязаным свитерам, поняла, что пахнем именно Степой, пролистала его тетради, сравнила почерк, зашла в спальню Ильи, окна которой выходили на дом страхового общества «Россия».

В своих окнах Надя заметила Бегемота, поедающего цветущую гортензию на подоконнике. Так вот чем он занимается, когда ее нет дома.

Не может быть, все это время она была знакома с автором рукописи, сидела рука об руку с человеком, которого мечтала найти, и даже не почувствовала, что это он.

Все вдруг стало понятным: Степа у бабушки в Вильнюсе, Илья впервые со смерти Веры смог расслабиться, не неся круглосуточную ответственность за сына, потерял бдительность и выпил лишнего.

Вообще, Надя терпеть не могла пьяных. Еще и храпящих. А этот был красивым. Она ловила себя на том, что доносящийся от него перегар не портит впечатления, ею не овладевает чувство брезгливости. Как учил ее Игорь: позволь тому, что есть, быть тем, что оно есть, не сопротивляйся обстоятельствам и помни, что проявления человека не есть сам человек. Да, мертвецки пьяный, но что это меняет? Надя улыбнулась своим открытиям.

А если Илья сейчас проснется? Как ему все рассказать? Про квартиру, про Бегемота, про рукопись, про Степу, который просил оставить их дружбу в тайне, про сотрясение мозга в тот же час, когда разбилась Вера, про несовершеннолетнего любовника, про ту встречу и ее поиски. Он же примет Надю за сумасшедшую. Права была Катька, надо было вовремя пойти к психиатру за таблетками.

Надя так испугалась, что не сможет рационально объяснить Илье ситуацию, что смяла записку и спрятала у себя в кармане брюк. Может, он так и не успел ее прочитать.

Наде было настолько страшно рисковать отношениями со Степой, что она решила не дожидаться пробуждения Ильи, а покинуть квартиру как можно скорее. Уже в дверях она уронила оловянную статую ацтека, стоящую возле входа. Илья проснулся, и они встретились взглядами. Изображение в его глазах было мутным, и он еще сквозь сон промямлил:

– Простите, а что вы здесь делаете? И кто вы?

– Вы спите, а меня не существует! Я просто сон! – Надя испуганно захлопнула входную дверь и, перепрыгивая через несколько ступенек разом, выбежала во двор.

Надя пробежала через двор и, спрятавшись под навесом далекого подъезда, прислонилась к двери. Она дышала на восемь тактов, пока наконец не почувствовала себя в безопасности.

После возвращения из Вильнюса Степа обмолвился, что ему не терпится познакомить Надю с отцом, и искренне не понимал, почему та всеми правдами и неправдами пытается оттянуть момент знакомства.

Надя понимала, что это неизбежно, но все надеялась, что рано или поздно она будет к этому готова, сможет подобрать слова, чтобы рассказать правду обо всем, что произошло с того момента, как она поселилась в квартире № 41.

Случившееся, что было неизбежно

Как-то вечером раздался телефонный звонок. Просто цифры, без имени на экране. Обычно Надя не брала трубку в выходные дни на незнакомые номера, но с появлением в ее жизни Степы она всегда волновалась и поднимала трубку не глядя, а на ночь даже не отключала звук.

– Надя! Это Илья, отец Степы. Мой сын все мне рассказал. И про вас, и про Бегемота. Сколько вы для него сделали, пока я в себя приходил.

– Я ничего особенного не сделала! – У Нади во рту пересохло. Случилось то, чего она ждала с той минуты, как вскрыла конверт с рукописью, и чего так боялась с того дня, как Степа переступил порог ее квартиры.

– Я могу вас как-то увидеть? Познакомиться?

Пан или пропал. Сейчас у Нади был выбор: отложить встречу, придумав массу причин, или повернуться лицом к неизбежному и встретить его с улыбкой. Надя поднялась из глубокого кресла, отложила с колен «Шагреневую кожу» Бальзака, чуть не споткнувшись о Бегемота, подлетела к окну и резким движением, будто дирижерским взмахом, расшторила окна.

– Подойдите к окну, которое выходит на Милютинский переулок, и посмотрите на дом напротив.

Надя высунулась в знакомое ему окно… И Илья узнал ее… Вспомнил их первую встречу под Новый год, когда она жаловалась на малолетнего беса, понял, что в один из запойных дней после смерти Веры сквозь сон видел именно Надю. Вспомнил, как они еще в первую встречу перешли на «ты» и перестал осторожничать.

– Пойдем выпьем по бокалу вина! Степа уже заснул, да и он очень хотел, чтобы мы с тобой увиделись. Не догадываясь, что уже знакомы. Да уж, чудеса!

– И банку кофе Марку оставим! – внезапно сорвалось с языка.

– Какому Марку? – Илья не сразу понял, в чем дело.

– Ну как же, Марку, официанту, вместо чаевых. – Только сказав это, Надя вдруг поняла, что спалилась, что читала рукопись.

– Так кофе же нельзя! – Он рассмеялся, вспоминая, как дерзко всегда обходился с Марком.

– Если нельзя, но очень хочется, то можно. – Надя достала банку растворимого кофе.

Ведь как знала, что пригодится.

Они встретились на углу дома. Надя стояла в драных на коленках джинсах и майке с черепами, без косметики, каблуков и всякой спеси. Илья встретил ее в шортах, футболке с застиранным принтом Metallica и несуразных сандалиях. Казалось, они столкнулись в небольшом курортном городке и их спонтанный променад – часть расслабленного отдыха. Все было просто: ни один из них не хотел тратить ни минуты времени на то, чтобы казаться тем, кем не является. Им не терпелось увидеть друг друга. Ему – женщину, которая спасла его сына от страха и одиночества, ей – мужчину, что помог поверить в существование любви.

Марка в кафе они, правда, не нашли, точнее того, кого привыкли называть Марком, купили бутылку белого вина навынос, выпросили пластиковые стаканчики и штопор у бармена и, не торопясь, спустились по бульвару в сторону Таганки и Москвы-реки.