«Эх, — подумал Вальтер-Карл, ощущая настоящее отчаяние от невозможности изменить ситуацию. — Мне бы вертолет да пару ребят из тех, что сегодня убил этот сбрендивший еврей, и у меня были бы все шансы успеть к двум часам пополуночи!»

Пикап впереди мигнул стопами и принялся замедлять ход. Поток машин медленно, очень медленно вливался в ущелья под Иерусалимом.

Глава 18

Интермеццо



Вальтер напрасно думал, что его проблемы никого не интересуют — это было не так. Тем, чтобы продлить свободу действий Легиона на территории Израиля, занимались достаточно влиятельные люди, но все попытки воспользоваться каналом, аналогичным тому, что был задействован в Париже, ни к чему не привели. Никто из озаботившихся этим вопросом не был достаточно безумен, чтобы обратиться напрямую к руководству страны: было ясно, что ничего, кроме больших неприятностей, такое обращение не принесет. Второй же призыв к тем, кого в парижском «Опье-де-Кошон» представлял юноша арийской наружности, просто не достиг цели — парламентеров проигнорировали. Попытки устроить еще одну встречу на высшем уровне продолжались, но технические службы Легиона получили новые установки, рассчитанные как раз на то, чтобы предотвратить утечку информации и ее распространение на случай неудачи.

Тысячи поисковых машин во всем мире были поставлены под контроль, исходящий трафик израильских провайдеров фильтровался тщательно, по расширенному критерию, и мощные компьютеры ежесекундно перемалывали миллионы бит информации. Одновременно с этим в научном сообществе и в журналистской среде начались мероприятия по дезавуированию содержания апокрифа, ежели такой все-таки объявится. Ведь правду очень легко объявить ложью, особенно, если успеть сказать первым.

Так что в тот момент, когда Арин и Валентин вышли в Сеть, ситуация уже была подконтрольна техническим службам, работающим на Легион, и все крупные узлы израильского сегмента подвергались не выборочному, а сплошному мониторингу. Это стоило колоссальных денег, значительно больших, чем любая операция по зачистке, но тот, кто платил за услуги, вполне мог позволить себе такие траты.

За клавиатурой была Арин, никогда в жизни не сталкивавшаяся с таким понятием, как конспирация, но достаточно сообразительная и приспособленная к жизни особа — поэтому соединение пошло через анонимный сервер. Сервер находился в Голландии и ломать его было бы себе дороже, но вот незадача — выход в Сеть осуществлялся по радиомодему. И карточка, стоящая в нем, тоже была куплена на имя Якуба Воу, так что о том, что беглецы выходили в эфир и работали в Интернете, Хасим узнал почти сразу после того, как переговорил с Вальтером-Карлом. К этому моменту беглецы все еще находились на связи с сетевым узлом.

* * *

Израиль. Иудейская пустыня.

Наши дни.



— Есть, — сказала Арин. — Законнектились. Давай адрес!

Когда-то, достаточно давно, после того, как на его ноуте безо всяческих причин и предупреждений полетел жесткий диск, Шагровский завел себе правило дублировать важную информацию и держать ее подальше от железа, на удаленном сервере, расположенном, например, в Калифорнии или на Гавайях — в общем, неважно где, лишь бы подальше. Отправленное туда письмо доносило до места «прищепку» с информацией, которую Шагровский мог взять из Сети везде, где есть Интернет. Такое вот малодоступное для непосвященных хранилище сейчас устраивало Валентина полностью — он продиктовал адрес и, пока девушка стучала по клавишам, вставил флешку в гнездо USB. Ничего лучшего для хранения копии рукописи у них сейчас не было.

Фотографий и сканов набралось много — восьмигигабайтная флэш-карта была забита под завязку. В данной ситуации фотографиями можно было пренебречь — пропускная способность радиоканала невелика и заниматься сортировкой нет времени и сил, а вот сканы… Сканы — это доказательства более очевидные.

Валентин отодвинул Арин плечом и принялся паковать файлы.

Более пяти штук «прищепок» в письмо поместить не удавалось, а сканов — почти две сотни. Некоторые страницы рукописи сканировали не один раз, времени разбирать копии, пока шли раскопки, у Валентина не было, и сейчас он работал практически с черновиками, «пристегивая» все подряд.

* * *

В своей берлоге радостно захихикал Хасим — он не смог перехватить почту на узле «Орандж», но засек анонимный сервер, через который Арин вышла в Сеть. Защита сервера была хороша, но не рассчитана на технические средства, которыми обладал араб с неприятным писклявым голоском и настоящими золотыми мозгами — файлы еще передавались в эфир, а компьютерщик уже видел их трассу до конечного пункта.

Хасим откинулся на спинку сетчатого кресла, отхлебнул кока-колу из запотевшей банки и удовлетворенно хмыкнул. Пальцы его снова пробежались по клавиатуре, сохраняя в памяти компьютера копию того, что светилось перед ним на экране. Он был доволен собой, очень доволен!

Деньги за труд ему причитались немалые, но он их заслужил. Заслужил все. До цента.

Глава 19

Иудея. 70 год н. э.

Крепость Мецада.



Тень, мелькнувшую над плато, заметил и Иегуда — раскинутые в стороны кожистые крылья на миг смахнули звезды. Это было похоже на знак смерти, тем более, что смерть была близка.

Очень близка.

Не более пяти шагов отделяли старика от Элезара и бен Канвона и, если сам вождь сикариев и не собирался перерезать Иегуде горло, то ему достаточно было подать знак — бен Канвон убил бы его с удовольствием!

— Я безоружен, Элезар, — Иегуда протянул вперед руки ладонями вверх. — Немного чести такому отважному воину, как ты, убить меня. Но каждый, кто стоит здесь перед нами, видел, что ни годы, ни немощь не помешали мне каждый день вносить свою лепту в борьбу. И если настанет завтрашнее утро, я хочу встретить солнце с мечом в руках, чтобы защитить эту твердыню в последний раз! Да, я умру, но умру, как воин, а не как жертвенный баран! Разве мое желание позорно? Разве есть что-то недостойное в том, чтобы стоять до конца?

Иегуда слышал гудение толпы — тяжелый, низкий звук, как от растревоженного улья. Его слова достигали цели, рождали сомнения, не давали людям поверить в самоубийственную речь вожака, и каждая выигранная минута отбирала у Элезара завоеванное было преимущество.

Это понял Иегуда — понял и восторжествовал. Но радость его была недолгой, потому что и бен Яир тоже прекрасно понял, что теряет контроль над толпой. Глаза сикария налились кровью — казалось, они могли светиться алым, и не отражая пожар. Он готов был убить любого, кто осмелился противоречить ему, но убить старика, которого слушали со вниманием и пониманием те, на кого Элезар хотел опереться, означало проиграть битву за души соратников, а этого вождь допустить не мог. Обычно он не останавливался перед тем, чтобы пролить кровь, но тут был вынужден вступить в словесный бой, да еще и с противником, который, как оказалось, был не новичком в ораторском искусстве.

— Сколько из нас могут завтра взять в руки оружие? — спросил бен Яир, обращаясь более к толпе, чем к собеседнику. — Сотня? Полторы сотни? Или мы дадим в руки мечи нашим детям? Даже младенцам? — Он захохотал. — О, да… Это устрашит римлян! Ребенок с мечом в руке! Может быть, женщины остановят легионеров? Что ты смотришь на меня, старик? Одно дело — подносить на стены корзины с камнями, и совсем другое — отражать штурм: сила на силу, сталь против стали! Хочешь, я скажу тебе, сколько воинов завтра может стоять у пролома? Три с половиной сотни здоровых и тридцать пять раненых! Остальные — дети и женщины. Пусть они даже возьмут в руки оружие, но… сколько из них попадет в руки врага, когда битва закончится?! А дети? Ты готовишь им участь рабов? Игрушек для услады тел?

— У них будет шанс уцелеть, — возразил Иегуда. — Пусть многие из них умрут в бою, пусть из тех, кто останется в живых, большинство умрет в рабстве, но те, кто сумеют избегнуть страшной участи, родят детей, внуков, правнуков… Весь народ израильский произошел от двенадцати мужчин, часть семени которых есть в каждом из нас. Кровь каждого из нас будет жить в сотнях наших потомков. Убей тысячу здесь, и через сто лет мы недосчитаемся десяти тысяч!

— Рабов! — выкрикнул Элезар, перебивая Иегуду. — Десяти! Тысяч! Рабов! Рожденные в неволе станут римлянами, а не иудеями! Неужели ты не понимаешь этого, старик!?

— Они будут жить и нести в своих жилах память нашей крови. Назови их, как хочешь, но рано или поздно они вернутся к истокам…

— Если еще истоки будут!

— Истоки — это люди, которые помнят. Сохрани людей — и ты сохранишь истоки. Смерть не имеет памяти, Элезар. Помнят только живые!

Бен Яир бросился к Иегуде, но не ударил, а навис над ним, задыхаясь от злости. Кулаки его судорожно сжимались и разжимались, правая рука шарила по поясу в поисках рукояти сики таким знакомым Иегуде движением.

— И что запомнят эти люди? — просипел он, срываясь на высокие ноты в конце слов. — Что они передадут дальше? Следующим поколениям? А, старик? Что они стали на колени? Что геройской смерти предпочли собачью жизнь в конуре врага? Рабы, старик, рождают рабов!

— Я видел, как рабы рождали свободных, — сказал Иегуда. — И видел, как у свободных рождались рабы. В мире бывает по-разному, Элезар. Но только у мертвого нет будущего. Никакого. Я не призываю тебя сдаться. Я бы отрезал себе язык, если бы он вздумал говорить такое! Но пусть каждый из нас выберет себе судьбу — умереть с оружием в руке, быть плененным или испустить дух от руки соплеменников! Даже Предвечный дал человеку право выбора! Почему ты отнимаешь его у людей?

— У нас не осталось выбора! — пророкотал бен Канвон за спиной вождя. — Мы или умрем, как свободные люди или над нами надругаются. Не смущай людей, старик! Твой век закончился, так уйди с достоинством!

— С достоинством — означает с оружием в руках! — сказал Иегуда твердо. — Я не овца, подставляющая горло резнику. Я человек. И то, что я пережил на своем веку, тебе и не представить. Гордость моя не в том, чтобы спрятаться в небытие, уходя от ударов судьбы, а в том, чтобы нести ответственность за путь, который избран. Не-называемый дал нам жизнь, мы вправе распоряжаться ею. Но он же дал нам разум, чтобы мы знали, как ею распоряжаться.

— Он дал нам мужество — не покориться. Он дал нам веру, которую не одолеть. И если нам надо умереть, чтобы остаться свободными — мы умрем! — прокричал Элезар. — Братья и сестры! Евреи! Готовы ли вы умереть, чтобы не влачить свои дни в рабстве? Готовы ли вы принять смерть от рук своих близких, чтобы ваши тела не подверглись надругательству? Готовы ли вы избавить детей от страшной судьбы?! Готовы ли вы доказать твердость своей веры? Готовы ли вы умереть свободными людьми? Я, ваш вождь, Элезар бен Яир, спрашиваю вас перед лицом Предвечного — готовы ли вы доказать, что вы люди, а не грязь на ногах Господа? Соратники мои! Вы, кто прошел со мной вместе путь от победы под стенами Ершалаима до сегодняшнего горького дня — готовы ли вы оказать своим детям, женам, матерям последнюю услугу? Готовы ли вы железом избавить их от римской неволи? Останетесь ли вы тверды, когда кровь родных людей обагрит ваши руки?

В голосе его было столько страсти, столько силы, столько боли, что по толпе (словно это была не толпа, а одно многоногое, многоголовое, многоликое чудовище!) пробежала невольная дрожь. Воля предводителя сковывала людей, его вера в правоту подчиняла, и в груди слушающих его разгорался тот же страшный огонь, что обуглил душу самого бен Яира.

Иегуда понял тщету своих усилий. Понял, что любые слова убеждения бессильны перед фанатичным блеском этих темных, навыкате, глаз. Происходящее было необъяснимо, но при всем при том Иегуда осознавал, что раньше — не сегодня, а много лет назад — призывы Элезара нашли бы отклик и в его душе.

Это и было по-настоящему страшно — одна часть его сознания (та, что сгибалась под непосильным грузом жизненного опыта) во весь голос кричала «нет», а вторая (которая помнила, как с треском рвется плоть, когда в нее вгрызается лезвие меча) заходится в губительном, смертельном для всего живого восторге!

Бен Яир был ближе к своим жертвам, понятней, роднее, чем неизвестно откуда приблудившийся старик, и никакое ораторское искусство не могло победить эту болезненную, замешанную на крови и несчастье близость. Жестокость вождя была для обитателей Мецады жестокостью родного отца. Они верили в то, что он вещал, а там где начинает говорить вера, голос разума умолкает. Оставался шанс спасти хотя бы некоторых, но можно ли назвать спасением полученную у верной смерти отсрочку до утра? У Иегуды не было аргументов, способных переломить ход событий, но если бы даже они и были — это бы не поменяло ровным счетом ничего. Оставалось лишь отступить. Судьба сама решит, кого оставить в живых — Иегуда не мог ни помочь, ни помешать ей. Но и не мог просто ей покориться!

— Давайте я назову тех, — бен Яир уже не кричал, а шептал с присвистом, как раненый в горло, разве только не перхал кровью, — кто станет рядом со мной в самый тяжкий момент. Я назову тех, кому сам доверю свою судьбу, под чей меч сам с радостью подставлю шею… Эти люди не дрогнут, они выполнят свой долг и пойдут со мной до самого конца! Мы сделаем так, как сделали герои Иотапаты!

Пусть каждый, у кого хватит силы духа, убьет своих близких — это не будет преступлением в глазах Бога, ибо не преступление спасти родных от поругания.

Тот, у кого не достанет сил убить жену, мать или детей — пусть попросит о помощи друзей или знакомых. Ежели и у них не хватит смелости оказать услугу единомышленникам, им помогут избранные мной люди — они не дрогнут!

Когда мужчины исполнят свой долг, их жизнь оборвут мечи тех, кого я сейчас назову. Когда же в живых останутся только они, слепой жребий определит того, кто возьмет на себя грех самоубийства, но только тогда, когда он лишит жизни остальных.

Он и только он будет отвечать перед Неназываемым за все, что случится сегодня. Все, что произойдет нынче ночью, не отяготит ничьей судьбы, и вы предстанете перед Богом чистыми, как новорожденные младенцы. И только один из нас должен будет молить Предвечного о прощении, только один! Но я клянусь, что все мы будем просить Бога о милости для этого героя!

В толпе навзрыд заплакала какая-то женщина, и, как по команде, этот плач подхватили десятки, а, может быть, и сотни других голосов. Заныли дети. Толпа разом заговорила, зашевелилась, но это не было беспорядочным движением — люди действовали в едином порыве, подчиненные единой воле, словно муравьи в муравейнике.

Снова дунул ветер, угли на пожарище взорвались искрами и кое-где к небу бросились бледные, почти прозрачные языки пламени. Граница света накрыла толпу, превратив Элезара и Иегуду в темные силуэты на красном. Темнота разлетелась на клочья, буквально на несколько секунд, но и этих мгновений хватило, чтобы увидеть лица.

Женщина средних лет, темноглазая, с закопченным усталым лицом, прижимала к груди мальчика трех-четырех лет отроду, такого же грязного и испуганного, как она. Малыш рыдал, и слезы прорезали в грязи глубокие борозды, превратив замурзанное личико в страшноватую полосатую маску.

Мужчина с наполовину сгоревшей седой шевелюрой обнимал невысокую женщину с птичьим лицом и двух девочек лет десяти, удивительно похожих на мать.

Скорбные лики глубокого старика и старухи — практически застывшие, морщинистые, на которых мрачным огнем пылали глаза фанатиков — этот безумный взгляд человека, не ведающего сомнений в своей правоте Иегуда не смог бы спутать ни с каким другим!

Еще одна семья — пятеро: мать, отец и трое детей — на этот раз взрослые с мертвыми, полностью лишенными надежды, лицами и насмерть испуганные подростки, обнимающие маленькую сестру.

Одинокий мужчина с тяжелым, как могильный камень, взглядом из-под насупленных бровей, застывший, как ассирийское изваяние.

Совсем юная девушка, с глазами полными слез…

Лица, лица, лица…

Мужчины, женщины, старики, дети… Сотни лиц.

Слезы, искаженные ужасом черты, сочащиеся смертью глаза фанатиков…

Непонимание, гнев, страх, испуг, ненависть, любовь, скорбь, сочувствие…

В неверном свете угасающего пламени они сливались в одно практически лишенное индивидуальности лицо — лицо неминуемой гря-дущей смерти. Такую же печать скорой кончины Иегуда видел у людей во время осады Ершалаима. Все живое предчувствует гибель и боится ее, и только люди, несмотря на страх, идут к ней осознанно, словно ищут спасения.

Порыв ветра утих, и Иегуда перестал видеть толпу — теперь только стенания достигали его ушей. Слова любви, слова прощания, проклятия, благословения, мольбы сливались в низкий многоголосый шум, и этот шум плыл над плато, наталкиваясь на дворцовые постройки, на скалы и отражался от них тысячекратно. Казалось, сама крепость рыдает над теми, кто защищал ее.

Бен Яир шагнул к Иегуде и тяжело задышал прямо в лицо старику. Пахло от него тяжело, потом и острым запахом загнанного зверя. Когда-то в молодые годы Иегуда убил леопарда — сначала ранил метким выстрелом, а потом, несмотря на опасность, гнал, ориентируясь по кровавому следу. И погоня эта кончилась бы для беспечного и неопытного Иегуды смертью — леопард вышел ему за спину, но зверь потерял слишком много крови и ослаб, потому и не смог прыгнуть, как задумал. И умер, пытаясь разгрызть древко копья, пронзившего грудь. От огромной мертвой кошки пахло, как сейчас от бен Яира — так, что резало ноздри, а по спине пробегали мурашки. Только леопард давно был мертв, а Элезар, не уступавший ему ни в хитрости, ни в жестокости, ни в кровожадности — жив и силен, и куда как более опасен. Иегуда предпочел бы оказаться один на один со зверем, как тогда, в пустыне, чем видеть прямо перед собой эти горящие безумным огнем, черные и бездонные, как асфальтовые озера, глаза.

— Что, старик? — просипел бен Яир. — Видишь? Ты ничего не изменил! Ничего! Ты мог и не пытаться… В Гамале было пять тысяч героев. Разве мы хуже тех, кто умер в Гамале? В Иотапате погибли все, кроме предателя Маттиаху! Он проклят навеки, он и все его семя до самых дальних потомков, а о умерших в пещерах под городом до сих пор читают каддиш во всех синагогах… Разве мы хотим, чтобы нас прокляли? Здесь собрались герои, старик, а не трусы, как ты! Жаль, что я не приказал зарезать тебя сразу, когда ты прибился к нам…

Он оттолкнул Иегуду прочь, и тот едва не упал спиной на камни, но все же устоял. А Элезар уже отвернулся от него и снова обратился к толпе, вознеся вверх руки:

— Даже враги будут восхищаться нашим мужеством! — прокричал он в небо. — Сам Яхве одобрит наш выбор, потому что наши жизни принадлежат только ему! Римляне не получат ничего, кроме мертвых тел! Смотрите, братья и сестры! Сейчас рядом со мной станут те, кто протянет руку помощи упавшим духом! Мои соратники, мои друзья, защитники нашей страны и нашей веры! Бен Канвон!

Могучий бен Канвон прошел мимо Иегуды, не удостоив старика взглядом, словно и не заметил. Взор его был обращен вовнутрь, словно у человека, поглощенного молитвой.

— Бная! — позвал бен Яир.

Тонкий и изящный, словно юная девушка, лучник Бная стал от него по левую руку.

— Иоав! Мальта!

Эти двое пращников были похожи, как братья — темнобородые, широкие в плечах, косолапые и веселые. Сейчас у них были чужие, застывшие лица.

— Цифон! Грида! Хонни! Бни Фети! — продолжал выкрикивать Элезар, и верные ему бойцы выстраивались возле него, давая толпе рассмотреть добровольных помощников-палачей.

— Ха-Этки, бен Ханахтом! Цаида!

Их было двенадцать, если считать бен Яира. Двенадцать, как колен Израилевых. Двенадцать, как тех, кто сидел с Иешуа за трапезой в тот самый день, когда Иегуда последний раз говорил с ним. И день сегодня был подходящим — вместе с восходом солнца на земле начнется 15-й день месяца нисана.

Тот самый день.

Элезар опустил руки и сразу стал меньше, сгорбился — Иегуда вдруг заметил, как он постарел. Со спины его можно было принять за старика, согнутого грузом прожитых лет.

Увидев, что вождь опустил голову, толпа внезапно затихла — стало слышно потрескивание угольев в угасающем пожарище, и плач младенца прозвучал так отчетливо, словно он не лежал на руках у матери, стоявшей среди людей, а был на руках у бен Яира.

— Попрощайтесь, — сказал Элезар негромко, но, казалось, его голос был слышен и у подножия горы, там, где у начала Левка стояли, задрав головы, прокуратор Флавий Сильва и окрыленный доверием примипил Десятого легиона.

На самом деле слова не долетали до них, но почему-то по спине Сильвы пробежал холодок — кто-то невидимый обдал военачальника ледяным выдохом, от которого между лопаток выпал иней. Он невольно поежился и тут же быстро, едва ли не с испугом глянул на Публия, краем глаза успев уловить и то, как примипил дернул плечами, и мгновенный взгляд искоса в его сторону, брошенный старым боевым другом. Если бы прокуратору сказали, что он чувствовал рядом с собой дыхание смерти, он бы не поверил. А, может быть, поверил, но никогда бы в том не признался, потому что воин знает силу предчувствий, но не должен останавливаться перед ними. Публий же, воспитанный в детстве рабыней-ассирийкой, был суеверен и этого не стеснялся. Он-то сразу сообразил, кто глядит на них в упор, сообразил и содрогнулся, хотя понял, что смерть пришла не за ним…

Глава 20

Израиль. Иудейская пустыня. Наши дни.



Пока Валентин и Арин, склонившись над лэптопом, пересылали файлы, профессор Кац вышел из ветхого домика на самый солнцепек. Для звонка, который ему нужно было сделать, свидетели были бы лишними — тем более, что в успехе своего обращения Рувим был, мягко говоря, не уверен.

После полутьмы бедуинского жилища яркий свет выжигал глаза, отдохнувшее в потоках прохладного воздуха тело снова покрылось испариной. Он нашел густую тень, забрался в нее, как кот под диван, и, привалившись к фанерной стеночке плечом, набрал номер по памяти.

Первый раз он таки промазал — ответил детский голос, и Рувим сразу повесил трубку. На звонки в ЦАХАЛ дети отвечать не могли, тут уж можно было не сомневаться. Второй набор тоже оказался мимо, а вот с третьего раза откликнулся женский голос.

— Приемная тат-алуфа[137] Меламеда!

— Моя фамилия Кац. Профессор Рувим Кац. Я хотел бы говорить с генералом.

— Переключаю вас на его личного секретаря.

У секретаря был приятный голос — немолодой, наверное, он принадлежал мужчине лет тридцати-тридцати пяти — густой, с прекрасной дикцией и сдержанными интонациями. Именно так и должен говорить образцовый военный, подумалось Рувиму. Но договориться с этим парнем будет непросто: такие охраняют шефа, как еврейская мама — сорокалетнюю дочь-девственницу на выданье — рьяно, бессмысленно и бескомпромиссно.

— Простите, — переспросил секретарь, — еще раз, как ваша фамилия? Кац?

— Да, — подтвердил профессор. — Я — Рувим Кац, профессор археологии Иерусалимского университета.

— Очень приятно, господин профессор, и я был бы рад помочь вам, но тат-алуф Меламед сейчас отсутствует. Не могли бы вы оставить свой контактный номер, я передам генералу вашу просьбу, и он, если найдет нужным, перезвонит.

— Я сожалею, — сказал Кац со всей возможной вежливостью, — но связаться со мной будет крайне трудно. Я бы хотел переговорить с тат-алуфом прямо сейчас.

Секретарь вздохнул. Вздыхал он тоже профессионально — так, чтобы любой штафирка понял, что разговаривают с ним только из жалости и не иначе.

— Я обязательно передам генералу о вашем звонке, профессор Кац, но без вашего номера телефона вряд ли что-то получится.

— Послушай, малыш, — в голосе Рувима звякнул металл, и он буквально физически почувствовал, как напрягся человек с той стороны трубки. Адъютант, не умеющий правильно интерпретировать интонации, редко задерживается на службе. Этот явно умел. — Я сейчас профессор археологии, но так было не всегда. Я оставил службу много лет назад, но не так давно, чтобы ты не слышал прозвища Египтянин, а если и не слышал — позвони кому-нибудь из старших в Саерет Маткаль[138], тебе объяснят. Номер, с которого я говорю, ты видишь перед собой на мониторе, и, если ты не совсем дурак, а Ги-ора дурака бы рядом не держал, то уже знаешь, кому он принадлежит. Фамилия владельца карточки тоже знакома твоему шефу: когда-то человек с такой фамилией вывел нас с минного поля, на котором мы застряли наглухо. Ночью. Под обстрелом. Всё. Преамбула закончена. Соединяй меня с шефом.

С той стороны трубки адъютант думал так, что слышно было, как скрипят мозги.

— Господин Кац, — сказал он уже совершенно другим тоном. — Подождите на линии, пожалуйста.

Трубка онемела — линию поставили на «холд».

Рувим терпеливо ждал. Могло и не подействовать, но, скорее всего, подействовало.

— Рувим, это ты?

Еще будучи капитаном, Меламед славился тем, что никогда не повышал голоса. Что бы не происходило, какие бы эмоции не одолевали худого и сутулого Гиору, говорил он тихо, с ровными нейтральными интонациями, но слышали его все, а кто не слышал — мог пенять на себя. Меламед был парнем жестким, начисто лишенным сентиментальности в обыденном смысле слова, но зато к своим солдатам и товарищам относился, как родной отец, а часто даже лучше. Солдаты платили ему тем же.

Родители Меламеда были родом из Жмеринки, оба прошли сначала концлагерь в Польше, чудом выжили, и в Израиль их, как и родителей Рувима, забросила война — вернуться домой после лагеря означало переезд в другой концлагерь, но гораздо севернее. Чета Меламедов выбрала чужбину, пробралась к союзникам и, несмотря на тоску по родным березкам (кто не знает, ностальгия — типично еврейская болезнь!), никогда о своем решении не пожалела.

Были они люди совершенно цивильные, наевшиеся войной и насилием по «самое не могу», и сам Жора до момента призыва и думать не думал об армии — худой нескладный пацаненок со скрипкой, стеснявшийся и инструмента и своего роста. Но бывает, что, сменив среду, человек вдруг осознает, для чего создан — Гиора Меламед не был создан для скрипки, он был создан для войны.

Война была его жизнью, армия — домом, боевые товарищи и солдаты — семьей. Когда-то и профессор Кац был членом этой семьи. А к членам семьи тат-алуф проявлял чуткость. Учитывая обстоятельства, Меламед был единственным человеком, которому можно было звонить без оглядки. Гиора, конечно, мог выполнить любой приказ штаба, но предать — никогда. Кац виделся с ним минимум раз в год (Меламед звонил, присылал машину, а пару раз даже вертолет!), и тогда они напивались до зеленых человечков. Иногда они встречались два раза в год — и тогда напивались дважды. И тот, и другой были в сущности непьющими людьми. Та ночь на минном поле под обстрелом египетских снайперов была не единственной, которую они считали последней на этом свете. Тогда смерть сидела с ними в одном окопе. Общие воспоминания, общие мертвецы, общие потери…

Странно, но иногда такое роднит больше, чем кровь.

— Привет, Стрелок.

— Привет, Египтянин… Веришь? Рад тебя слышать.

За тихим голосом тат-алуфа можно было легко различить ритмичное чавканье вертолетных винтов. Генерал либо летел на «вертушке», либо рядом с ним разогревал движки «черный ястреб».

— Ты где? — спросил Рувим.

— На авиабазе «Неватим».

— Удачно. Я недалеко. Чуть в стороне от Первой дороги.

— Ну, у нас тут все недалеко, — сказал Меламед серьезно.

— Ладно, Гиора, я коротко. Подробнее будет при встрече. Ты ничего не слышал? Не было никаких странностей в приказах за последние дни?

— Ты о чем?

— Никто не приказывал ослепнуть и оглохнуть? Ты что-нибудь о событиях на Мецаде слыхал?

— А должен был?

— Наверное… Так слышал? Или нет?

Меламед внимательно обдумал вопрос — неторопливо, со всех сторон, обстоятельно.

Рувим даже представил себе, какое при этом у генерала сосредоточенное лицо — он все воспринимал с абсолютной серьезностью.

— Ничего такого. Тревожных сводок не было. Два дня назад нам сказали не обращать внимания на некоторые непонятки у границы с Иорданией, у Мертвого моря. Вроде бы какие-то учения десантников-парапланеристов… Больше ничего не припомню.

— Ну, и были непонятки?

— Нет… наверное.

— И никто не передавал, что на Мецаде расстреляли археологическую экспедицию?

Меламед опять замешкался, размышляя, и лишь потом произнес своим тихим, почти нежным голосом:

— Нет. А что, собственно, произошло, Рувим?

— На Мецаде расстреляли археологическую экспедицию. Мою экспедицию, Гиора.

— Ты, как я понимаю, жив?

Вопрос был, что называется, в стиле… Абсолютная серьезность Меламеда иногда граничила с идиотизмом, может быть, потому некоторые сослуживцы считали генерала очень остроумным человеком.

— Догадка правильная. Я пока жив. Со мной мой племянник с Украины и ассистентка — им тоже повезло, но не факт, что мы дотянем до утра. Остальных моих ребят убили две ночи назад.

— Могу я спросить — кто убил?

— Можешь спросить. Только я до сих пор не знаю, кто. Парашютисты. Ты представляешь себе — ночной парашютный десант на Мецаду?

— С точки зрения тактики — полное безумие.

— Гиора! Да вникни ты, наконец! Я тебе не о тактике говорю. Я говорю, что моих людей убили парашютисты. Мы бежали. В пустыне мне повезло допросить одного из тех, кто нас преследовал. Ты только не подумай, что я схожу с ума, но оказалось — за нами гонится группа наемников.

— Международный заговор? — спросил Меламед без тени иронии в голосе.

— Похоже. Не уверен, что заговор, но то, что международный… На Мецаде мы нашли мелкие артефакты. И рукопись, которой 2000 лет. Думаю, что все случилось из-за нее.

— Гм, — сказал генерал.

За его спиной молотил лопастями горячий воздух Негева «черный ястреб», пилоты уже сидели в кабине.

— Извини меня за бестактный вопрос, — продолжил тат-алуф. — А что в этой рукописи такое… Впрочем, это неважно. Если за тобой охотятся из-за нее, для кого-то она, несомненно, ценна. Но устраивать цирк из-за кучки рваных кож? Никогда не пойму! Меня удивляет ночная выброска на нашу территорию, но еще больше меня удивляет цель, с которой она проведена. Я никогда не слышал об операциях такой наглости и размаха, в результате которых десантники возвращаются домой с книжкой! Я верю тебе, Рувим, но если все это правда, то почему слышу я об этом не от разведки, не от своих подчиненных, не из прессы, в конце концов, а от тебя? И именно это заставляет меня думать, что ты не бредишь!

— К сожалению, я не брежу…

— А уж как я об этом жалею! Можешь побыть на линии?

— Конечно.

— Тогда побудь, пожалуйста.

Рувим оглянулся. Неподалеку от него (тоже в тени — даже вечернее солнце все еще палило нещадно) стоял Зайд, если не смотреть на морщины, иссекавшие лицо, такой же, как и много лет назад, когда он только ему одному известными способами находил путь среди пустыни — сухой, высокий и спокойный. И все-таки чужой. Пусть не совсем, но чужой.

— Я его знаю? — спросил он негромко.

— Меламед… — ответил профессор.

— Он теперь целый генерал. Привет передашь?

— Считай, что передал.

— Машина за сараем, ключ в зажигании. Я сказал Якубу, чтобы заправил по пробку. Пикап старый, но другого нет.

— Спасибо, Зайд.

— Оставишь жестянку в городе, только ключ под коврик, а то братья угонят.

Он ухмыльнулся краем рта.

— Я заявление об угоне завтра подам. Так, с этим — всё! Вот деньги за вездеходы.

— И за это спасибо.

Зайд пожал плечами.

— Тут благодарить не за что. Ты — продал, я — купил. Выгодно.

— Слушай, сержант, — сказал Рувим, щурясь от яркого света. — На вопрос ответишь?

Бедуин кивнул.

— А если бы мне было нечего продать? Вот пришел бы я к тебе голым и босым — ты бы помог? Или прогнал?

Зайд пожал плечами.

— Ты не пришел ко мне голым и босым. Что говорить о том, что не случилось?

— И все-таки?

— Думаю, что помог бы, — пожал плечами Зайд. — Но… — тут же поправился он, — машину бы не дал.

Трубка в руках у Рувима заквакала.

— Я здесь, здесь… — сказал он в микрофон. — Да, Гиора, я тебя слушаю!

Тат-алуф уже сидел в кабине вертолета, и «черный ястреб» стремительно скользил над желто-красной землей в сторону Беэр-Шевы.

— Я говорил с контрразведкой. Они говорят, что ничего не знают, но я в этом не уверен — уж очень юлил мой знакомец! Тебя я не засветил, никакой конкретики в разговоре. А у него приказ, это точно — темнит, врет и выкручивается. Потом я поговорил с одним моим парнем в ЯМАМе[139]…

— Дай мне догадаться! — невесело пошутил Рувим. — Он тоже сказал тебе, что не в курсе?!

— Да, — согласился Меламед, не оценив иронии. — Это так. Но притом он слышал о каком-то инциденте в районе Национального парка, хотя, если ему верить, слышать об этом никому не полагалось. По его словам, информация закрыта на самом высоком уровне. Это не самодеятельность, капитан — это значит, что кто-то усиленно заметает мусор под ковер. Все происходящее выглядит театральной постановкой, Рувим.

— Если ты думаешь, что мне нравится принимать участие в этом спектакле, то поверь — это не так! Гиора, ты знаешь меня много лет! Скажи, ты когда-нибудь видел, чтобы я паниковал?

— Нет.

— Так вот — я в панике. Считай, что в истерике. И вовсе не потому, что мне страшно — а мне страшно — а потому, что я ничего не понимаю! Вообще ничего! «Не понимаю» — означает еще и «не знаю, что делать»! Я просто бегу.

— Интересно, сколько стоит рукопись, если твои преследователи не поленились устроить такое сафари?

— Она ничего не стоит, пока находится у меня в руках. На черном рынке — не один миллион долларов. А для исследователей она бесценна.

— Ладно, капитан. Истории про бесценные рукописи расскажешь мне при встрече. Что я могу сделать для тебя?

— Вытащи нас отсюда. Просто пришли вертушку и забери. Если мы пересидим пару суток в каком-нибудь укромном месте, то расклад может резко поменяться.

— Это всё? — удивился Меламед. — Я уж думал, мне придется развязать локальную войну с мировым терроризмом. Сможешь определить координаты? Откуда вас тащить?

— Конечно, — радостно сказал профессор Кац. — Подождешь минуточку?

— Подожду. У меня как раз вторая линия.

— Зайд, — позвал Рувим. — У тебя GPS под рукой есть? Стрелок просит координаты!

Трубка забубнила что-то неразборчиво.

— Да погоди ты!

— Рувим, — голос Меламеда в наушнике звучал растерянно. Гиора явно не понимал, что происходит. — Египтянин, я не могу выслать за тобой вертушку. Мои распоряжения отменяются. Мне приказано явиться в штаб в Беэр-Шеве и находиться там вплоть до особого распоряжения.

— Ты серьезно?

— Куда уж серьезней! Я ничего не понимаю.

— Кто приказал?

— Командующий. Причем, если судить по голосу, он понимает не больше, чем я. Сколько времени тебе надо продержаться?

— До утра, если я не ошибся в расчетах, — ответил профессор обескуражено. — А если ошибся, тогда твой вопрос и мой ответ никакого значения не имеют.

— Все так плохо?

— Все гораздо хуже, чем ты можешь себе представить. И чем я могу себе представить!

Трубка в руках Рувима зажужжала — пришел SMS.

— Я получил приказ, Египтянин, — тат-алуф чуть изменил интонацию, заговорил нарочито четко, чеканя слова. — Я военный и должен его выполнить. Генерал имеет большую ответственность, ЧЕМ АДЪЮТАНТ ГЕНЕРАЛА! АДЪЮТАНТ СВОБОДНЕЕ! Пусть у него меньше власти, но и ответственности меньше. Я свяжусь с тобой, как только смогу. Держись, Египтянин.

Вертолет генерала заходил на посадку — прямо в центр нарисованного на горячем бетоне круга. Вокруг теснились ангары — огромные металлические короба. Неподалеку виднелись здания окраин Беэр-Шевы. От ворот к садящемуся «черному ястребу» уже летел джип.

Глава 21

Иудея. 70 год н. э.

Крепость Мецада.



Над остывающей под ночным холодком крепостью, проникая во все ее потаенные уголки — дворцовые покои, бани, казармы, в синагогу — разносился негромкий, окончательно сорванный голос Элезара бен Яира:

— Пусть жены поцелуют своих мужей, а мужья жен! Если что стоит между вами — пусть оно уйдет, забудьте о распрях и простите друг другу обиды. Пусть матери поцелуют своих детей и обнимут их на прощание, а кормящие пусть дадут младенцам грудь — негоже им уходить из этого мира голодными. Поторопитесь, у нас мало времени. Нам надо успеть все закончить до рассвета.

Толпа уже не стояла перед ним, завороженная речью. Она растеклась по Мецаде, каждая семья, каждая пара, каждый человек, если он был одинок, искали укромный угол, чтобы проститься. Искали место, сокрытое от чужих глаз, чтобы уйти. Любовь и смерть одинаково требуют одиночества.

— Молитесь! — говорил Элезар. — Пусть Яхве направит вашу руку! Пусть Яхве укрепит вас в намерениях! Пусть Яхве даст вам силу исполнить задуманное…

По каменной лестнице, соединявшей части Северного дворца в единое целое, неслышно сбегал лучник Бная (тот самый, что был изящен и строен, как девушка). Рядом с ним, едва касаясь маленькими ступнями ступеней, скользила девушка в черном кетонете, совсем юная, по виду едва достигшая четырнадцатилетия, державшая за руку мальчика лет семи-восьми. Плиты на ступенях были уложены строителями Иродова гнезда так, что между ними бы не вошло и лезвие сики. Вся троица шагала совершенно беззвучно, девушка все время оглядывалась, бросая через плечо настороженные взгляды. Впрочем, охраны, ранее круглосуточно сторожившей путь на нижние ярусы, сегодня не было видно, и на идущих всё равно никто бы внимания не обратил.

Спустившись в самый низ, к стенам царской бани, Бная сбросил легкие богатые доспехи, доставшиеся ему в качестве трофея, положил на землю лук с колчаном стрел, одним махом перескочил через ограждение и, ухватившись крепкой рукой за каменную балясину, завис над бездонной пропастью, на дне которой вспыхивали факелы римских охранений и горели костры в квадратах лагерей.

— Есть, — сказал он, нащупав что-то за краем. — Пойди-ка сюда, Юдифь…

Девушка послушно шагнула за ограждение, оставив мальчика на площадке. Мальчишке явно стало неуютно одному в темноте, и он присел, прижимаясь к перилам, стараясь оставаться поближе к спутникам.

Бная и Юдифь



— Вот здесь, — произнес Бная, понизив голос до шепота. — Давай Руку.

Юдифь с испугом поглядела вниз, но оторвала одну руку от ограждения и протянула туда, куда указывал лучник.

— Чувствуешь?

— Да, — отозвалась девушка.

— Теперь ногу сюда… Есть? — Да.

— Переносишь вес на эту ногу, и ты на месте. Просто соскользнешь вниз. Давай.

— А как обратно?

— Сама — никак. Для того, чтобы Шломо спустился сюда, нужна ты. А для того, чтобы ты оттуда вышла, нужен Шломо. Он подсадит тебя… А потом ты затащишь братца на уступ и поможешь ему выбраться из мины.

— Он маленький, — возразила Юдифь. — Разве он сможет меня подсадить?

— Тебе будет достаточно опереться на его руки… Я же знаю, ты легкая. Давай, попробуй!

Девушка легко, словно всю жизнь только и делала, что лазила по скалам, скользнула в узкую щель между двумя глыбами, расположенную под выступающей над пропастью балюстрадой. Слышно было, как зашуршали, падая в глубь мины, небольшие камушки.

Мальчишка, заметив исчезновение сестры, насторожился, но Бная сделал ему знак рукой, и тот затих, только глаза наполнились слезами — было видно, что Шломо очень боится остаться один.

— Мы сейчас вернемся, — прошептал ему Бная, — я только покажу ей дорогу. Ты понял?

Мальчик кивнул.

— Не будешь бояться?

Шломо кивнул и тут же украдкой смахнул крупную слезу с замурзанной мордахи.

— Считать умеешь?

— Да.

— Тогда считай до ста. И мы вернемся.

С этими словами Бная тоже исчез в мине.

Как только это случилось, мальчик перестал сдерживаться и слезы ручьем хлынули у него из глаз. Он беззвучно зарыдал и свернулся в клубок у самой балюстрады, жалкий и беспомощный, как бездомный пес под дождем.

Внутри мины было темно абсолютно — так темно может быть только в подземелье, куда не проникает даже свет звезд. Сухой воздух радовал неожиданной прохладой. Тут, под землей, в мине, выкопанной неизвестно когда и неизвестно кем (конечно, можно было догадываться, что создали убежище давно, еще при Ироде Великом, а, возможно, приспособили под нужды царской семьи строительное чудо Хасмонеев — именно они первыми возвели крепость на плоской вершине этой горы) не пахло ничем. То есть — вообще ничем. Воздух был безвкусен, совершенно не затхл. Скорее всего, вход в мину был рассчитан таким образом, чтобы обеспечить вентиляцию и не дать спрятавшимся в ней людям задохнуться.

Кресало ударило о кремень, вспыхнул трут и сразу же за ним — факел. Вернее не факел, а масляный светильник на длинной ручке — это Юдифь рассмотрела, когда Бная воткнул светильник в держатель на стене.

— Тут вы сможете пересидеть столько, сколько надо, — пояснил лучник. — Продуктов немного, но они есть. Я не мог принести сюда кувшины, одному их сюда не затащить, но есть и вяленое мясо, и зерно, и горшок с маслом. Вот финики и сушеные фиги.

Юдифь огляделась — мина состояла из двух половин: одна, в которой они находились сейчас, и вторая, в которую надо было пройти, пригнувшись, проскользнуть под шершавым камнем, опускавшимся со свода пещеры.

— Загляни туда, — приказал Бная. — Там есть вода — кто-то пробил желоб из цистерны, надо только отвалить камень, тот, что слева. Справа, в углу, есть отверстие, ведущее вниз — отхожее место.

— А ты придешь? — спросила Юдифь с надеждой. — Ты же не оставишь меня одну?

В мягком свете горящего масла глаза Бнаи сверкнули несколько больше, чем были должны. Он отвернулся, сделал шаг и светильник погас.

— Конечно, — отозвался он, стараясь говорить как можно более уверенно. — Обязательно приду. Нам пора выбираться, пока Элезар меня не хватился. Дай мне руку, иди сюда… Вот тут тебя надо подсадить, чувствуешь?

Оказавшись рядом, Юдифь не стала опираться на подставленные крепкие руки, а прижалась к Бнае, уткнувшись лицом в его мускулистую, пропахшую гарью и потом, грудь.

— Не бросай меня, пожалуйста, пожалуйста, не бросай меня… Ты должен к нам вернуться, Бная, слышишь меня, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — Слова лились из нее скороговоркой, словно она боялась не успеть сказать юноше главное. — Если ты умрешь, мне не надо прятаться, я не хочу, я не могу без тебя, я тоже умру, слышишь, любимый? Ну, скажи же, что ты придешь, и все будет хорошо… Скажи, скажи, скажи, скажи…

— Все будет хорошо, Юдифь, — сказал Бная чужим голосом. — Конечно же, я приду. Обязательно.

— Ты обещаешь?

— Да. Обещаю. А теперь еще раз послушай меня. Через час наверху много людей умрет. Будет очень много мертвых. Ты не плачь, слушай меня внимательно. Очень много — это почти все, кого ты знаешь. Многие убьют себя сами, а многих придется зарезать мне — так уж получается по уговору. Но уговор не только в этом, Юдифь. Все намного хуже. Каждый из нас должен в первую очередь зарубить своих родных — тех, кто ему дорог. Значит, я должен убить тебя и Шломо. Я не могу этого не сделать. Если вас не убью я, вас прикончит бен Яир, бен Канвон или еще кто-нибудь. Элезар не злой человек, Юдифь, просто так случилось, что он не может поступить иначе. Если договоренность не исполним мы, то и остальные не будут делать то, что должно. Бен Яир прав — лучше смерть, чем то, что сделают с вами римляне, но я не могу убить тебя… Не могу. И если ты послушаешь, что я тебе скажу, сделаешь все, как надо — и ты, и Шломо останетесь в живых, и ты родишь нашего ребенка. Родишь и сможешь вырастить его свободным человеком.

— А ты будешь рядом со мной? — спросила она из темноты с такой надеждой, что Бная едва не заскрежетал зубами от тоски и бессилия. — Ты будешь рядом, ведь ты же отец ему, Бная!

— Конечно, — повторил он сдавленно, — мы будем вместе. А теперь только слушай! Не мешай мне! У нас совсем нет времени. Элезар обязательно проверит, как каждый из двенадцати приближенных выполняет свой долг. И на вас он тоже придет поглядеть, поэтому я притворюсь, что прирезал вас обоих, положу тебя и Шломо среди трупов, вымажу кровью и сделаю так, чтобы вас закрывали другие тела, понятно? Ты должна лежать не двигаясь, ты должна казаться мертвее мертвой, слышишь, Юдифь? А когда все кончится, вы со Шломо спуститесь сюда, в мину, и будете сидеть в пещере до тех пор, пока римляне не уйдут прочь. Если же они оставят в Мецаде гарнизон, то тебе не составит труда проскользнуть мимо охраны под покровом ночи. Часовые стерегут крепость от тех, кто приходит снаружи, а не от тех, кто выходит изнутри. Берегите еду — ее не много. Старайтесь пить побольше. Тогда вы наверняка продержитесь пару недель. Все понятно, Юдифь?

— Да.

— Выходим. Обопрись на мои руки ногой…

Юдифь легко, в одно движение проскользнула в щель между скалами и оказалась снаружи, на узком уступе, закрытом от посторонних глаз каменным козырьком.

Бнае помощь девушки не понадобилась — он подпрыгнул, ухватился за камень и ловко протиснул свое мускулистое тело в узкий проем.

Еще через несколько мгновений лучник помог возлюбленной перебраться через балюстраду — они вновь оказались на самой нижней площадке Северного дворца. Измученный ожиданием Шломо бросился к сестре и вцепился в ее кетонет мертвой хваткой.

— Пошли, — приказал Бная, и они побежали вверх по лестнице, помнившей поступь самого Ирода.

Два пролета они преодолели без остановки, но на третьем Шломо устал, и им пришлось остановиться.

— Ничего не бойся, — повторил Бная, держа Юдифь за руку. — Главное — притворись мертвой. А потом, когда все закончится, прояви терпение и выдержку. Запомни, ты отвечаешь и за брата, и за нашего сына. Больше им надеяться не на кого…

Девушка кивнула и заплакала, но так, чтобы лучник ничего не услышал. Она даже не вытирала слезы — только бы Бная не заметил, что из ее глаз льется в три ручья.

Когда они после короткой передышки двинулись дальше, из факельной ниши выступил человек. Он был невидим в густой ночной тени и двигался бесшумно, несмотря на высокий рост и широкие плечи. Мягко ступая по камню, он вышел на середину лестницы и глянул в след уходящей троице. Свет звезд вылепил из мрака густую черную бороду, крупный, переломанный в переносице нос, высокий лоб с залысинами, стянутый в звезду шрам от ожога на левой скуле. Если бы Бная или Юдифь увидели этого человека, то сразу бы узнали его — его звали Цаида, и он командовал разведчиками бен Яира. Никто не мог лучше его взять или замести след, никто не мог так, как он красться, не издавая малейшего шума. Никто, кроме него, не мог так ловко убивать из засады. И еще, увидев и узнав этого человека, Бная бы понял, что его замысел обречен на неудачу, а планы стали известны вездесущему Элезару…

Но лучник не видел Цаиду.

Разведчик покачал головой, сделал шаг в сторону и снова растворился в глубоких ночных тенях. Он еще раз показался на свет на самом верху лестницы, оглянулся, мазнув взглядом по пустой лестнице, и тут же канул в ночи, спеша добраться до командира.

Глава 22

Израиль. Наши дни.



Рувим посмотрел на экран трубки. SMS пришедший от генерала был предельно лаконичен (код, семь цифр, имя — Адам), и набрал номер.

— Профессор Кац? — спросил знакомый голос. — Здравствуйте снова! Я адъютант генерала Меламеда, мы общались недавно. Меня зовут Адам.

— Я помню вас.

— Вот и прекрасно. У генерала Меламеда, похоже, возникли сложности, но я сделаю все, что в наших силах.

Адам



«В наших? — подумал Рувим. — Смело сказано!»