И я буквально вывалился на плиты террасы «Кафе де Пари».
– Паук, сколько мы добра отложили, чтобы забрать в последующих экспедициях?
– Ну, браток, ты хорошо бегаешь, – сказал кто-то сверху. По-русски, естественно – тут, кроме русских, никого и не было.
– Салфеткой затягивай, – проговорил другой голос. – Двое за ноги, двое за руки. И к шлюпке. Это ж с какого корабля он такой – а, там разберутся.
– Мегатонну. Там одной селитры тонн восемьдесят, плюс зерна столько же, если не больше, там мало что попортилось – вода лишь местами залила. Но в первую очередь одежду надо вытащить, сталь хорошую, полезные вещицы… это тонн пять или десять, наверное. А мы всей толпой сейчас сможем вынести тонну с хвостиком… плюс ноутов несколько.
Мир закачался, и надо мной почти мгновенно вырос белый и прекрасный борт госпитального «Орла». Он стоял почти у кромки набережной.
И конечно, произошло чудо – как иначе. Вот такое:
Олег, загадочно улыбнувшись, уточнил:
– С «Донского»? Быстро в пегевязочную. О, да ведь это…
Я вижу ее, я вижу ее снова – после нескольких… да ведь уже недель. Я вижу красные пятна на ее руках, она чем-то обожглась, сейчас эти штуки заживают. Я вижу, как ее золотые волосы выбиваются из-под монастырской косынки.
– А вот как, по-твоему, сколько груза может унести один вакс?
Ни в каком сне мне не приснилось бы, что замечательная Вера будет меня раздевать, тихо бурча что-то под нос. Чьи-то дополнительные руки стянули с меня еще и штаны.
– Доктог, кажется, не нужен. Длинные цагапины. Неглубокие. Я сама.
Дальше меня начали окутывать всякие острые и неприятные запахи, а потом дело дошло и до тупой иголки, которой меня проткнули несколько раз. Проткнули, завязали узелки, и дальше прекрасные прохладные руки начали накладывать две удивительно легкие, воздушные, не давящие повязки.
– Вакс? Да эти бегемоты в юбках, наверное, и центнер утащат. Ну уж килограмм пятьдесят без проблем точно.
– Еще, – сказал я после окончания процедуры.
– Пегевязку вам потом сделает ваш Тгжемеский. А пока – полежать, попить водички. И на кгейсер, катег мы вам вызовем.
– Значит, пятьсот ваксов утащат пятнадцать тонн, – кивнул Олег.
И я лежу, и рядом сидит Вера, ватку с нашатырным спиртом держит в руке, рассказывает мне, что на «Орле» работы стало много. Пошли тропические болезни. Лихорадка, дизентерия, туберкулез, фурункулы, помешательство (от жары?), тропическая сыпь типа водянистых волдырей (и в каждом слове буква «р», мог бы добавить я). С сыпью работают, и довольно успешно. А вот и резаные раны…
– О чем это он? – недоуменно произнес Паук.
– С кем подгались, Алексей Югьевич?
Кабан, положив руку на сердце, проникновенно заявил:
– Гвался к погтовой пгоститутке, подгался с ее сутенегом, – мгновенно реагирую я и получаю ватку с нашатырем в нос.
– А вот чтобы меня не дгазнили, – поясняет она. – Зачем ходили? Кто-то вам сказал, что настоящий могяк без этого не может?
Я яростно кручу головой (она уже не кружится). И вдруг говорю:
– Хакер… дружище… ты все равно не поверишь. Готовить пятнадцать тонн нам теперь надо.
– Вера, никаких проституток не было. Это сон и морок. Есть только ваши руки. И вот это лицо – то среди угольной пыли, то после этой дурацкой истории. Почему это так получается раз за разом – сначала я падаю, потом вижу эти ваши спасительные зеленые глаза надо мной?
– А это – чтобы вы написали стихи пго меня. Или пгозу. Остальное неважно.
– А нести кто все это будет?! Может, пятьсот ваксов позовете?!
Что ж, вот сейчас я делаю именно это.
– Как ты догадался?!
Я должен быть там!
Конечно, первая и самая простая мысль состояла в том, что мой друг Илья отправил меня на смерть. Но мысль такая была не только проста, а и безумна. Не видно было ни единой причины к тому. Ну хорошо, эта падшая (нам на радость) Магдалена из Франции явно спасла меня от куда больших неприятностей – она что-то знала, она посматривала в окно. Была связана с грабителями и, возможно, убийцами – так это нормально, а вот при чем здесь лейтенант российского флота? Да и вообще, а на смерть ли отправил или на ограбление с глубокими порезами? А уж оно-то Илье зачем?
С другой стороны, а где причины странного нападения на меня в гальюне с целью установить мою личность? И снова, при чем здесь повелитель всех гальванеров Илья Перепелкин – даже если бы я оказался бомбистом с иным именем и биографией, то почему именно этот из членов команды крейсера должен бомбистами интересоваться?
Единственное, что я хорошо понимал, – что кто-то все время принимает меня не за того человека. И этот неправильный, другой я кому-то мешает. Но мешает – в чем? Извините, я никак не могу тут сам себе помочь. Что-то происходит, возможно что-то большое, но я даже не знаю, к кому обратиться за помощью. К Илье? А вот к нему уже точно нет, и это довольно грустно.
Глава 2
Ну и тут нельзя не вспомнить взрыв в Либаве и странный налет на крейсер в Танжере – но опять же при чем здесь я. Это не я, а крейсер… а у Магдалены – тоже крейсер?
В любом случае пинкертонство в одиночку до добра не доводит. И в любом случае остается лишь быть очень осторожным, лежать в раскаленной каюте, ждать, когда снимут швы, и – ждать каких-то событий, которые уже ясно, что не могут не произойти. Потому что прежняя, относительно мирная жизнь (и мирная эпоха?) позади.
Замок Макса разочаровал. Честно говоря, это был первый замок, который он видел в жизни, но кинематограф поневоле заставлял ожидать чего-то более возвышенного. Высоченная скала, серпантин дороги, наверху маленькая цитадель, угрожающая небу острыми шпилями высоченных гранитных башен. Сотни амбразур ощетинились взведенными луками и арбалетами, меж зубцов стен замерли фигурки ратников в начищенных до блеска доспехах. Не помешает и ров с крокодилами, протянувшийся под стенами, хотя непонятно, как его соорудить на вершине скалы.
А вот и событие, хотя совсем другого рода.
Станислав – тот, о котором я рассказывал замечательной Вере, мой младший и трепетно опекаемый друг (кстати, фамилия его – Одоевский-Шешурин)… в общем, этот самый Станислав прислал мне содержимое своей мусорной корзины.
Это он так шутит.
Ров здесь был. Вокруг холма тянулась узкая мелкая канава, практически сухая, лишь отдельные лужи, подернутые ряской и кишевшие лягушками. Запах, доносящийся от этой канавы, навевал на мысли о канализации. Габаритами холм на скалу совсем не тянул – будто лепешку среди лесов великан обронил. Башни присутствовали – целых две, и были они действительно каменные. Но гранитом там и не пахло – грубо отесанные блоки серого известняка. Стены невысокие, метров шесть от силы, парочка фигур между зубцами маячит, но без сияющих доспехов, в простой коже. Ворота проделаны на приличной высоте, перед ними обрывается дорога, поднимающаяся по искусственной насыпи. Бревенчатый подъемный мост опущен, но если его поднять, таран подтащить будет непросто. Над стенами поднимается крыша здоровенного каменного дома, под скатами черепичной крыши темнеют окошечки бойниц – если враг преодолеет стены, этот дом станет убежищем защитников.
Толстый, потрепанный пакет, обернутый сильно пострадавшей в пути бумагой табачного цвета, шел ко мне долгим путем – через Марсель и затем немецким пароходом до Мадагаскара. Потрепан и надорван, содержимое нетрудно извлечь из него из боковой прорехи, чуть согнув. Датирован… невероятно, он несся сюда всего лишь месяц! Станислав извернулся немыслимым образом, через кого он это передавал – бог весть, но вот оно:
«Любезный наш путешественник Алексей Юрьевич, ты же все уже знаешь. Ты же читаешь неподцензурные французские газеты в своих дружественных портах, и что я в таком случае могу добавить? Что матушка-Россия долго раскачивается, но потом быстро несется сломя голову?
А впрочем, вот что я могу добавить: содержимое стоящей у меня под столом корзины для ненужных бумаг. Вот когда ты не узнаешь, а почувствуешь, каково сейчас быть здесь, в центре событий.
В общем, ничего готически-величественного – похоже на казарму за бетонной стеной.
Прогулка по Невскому и еще паре улиц – и у тебя в руках вот этакая пачка бумаг, которые ты потом отправишь я уже сказал куда. А я шлю их тебе, потому что для тебя это – ценность, все эти новые журнальчики и газетки, так ведь еще и прокламации без числа!
Кстати, не ведаю, насколько ты там подцензурен, на своем Мадагаскаре. Но если что случись, то отправлять запрещенные здесь прокламации на французские территории еще не запретили, а вот тебе читать их… ах, лучше выбрось в океан. И не храни в каюте ни в коем случае.
Землян здесь ждали – не успели они выйти из леса, как на мосту показалась парочка встречающих. Один из них сир Бум, второй незнаком. Но, судя по тому, что рыцарь не закован в кандалы и не повешен на воротах, переговоры о торговле пока что не провалены.
Из наших с тобой разговоров об общем деле: а ты сам многое увидишь из присланного мною. Впрочем, ты советовал познакомиться с модным ныне Максимом Горьким и посмотреть, не привлечь ли его в наши ряды – что ж, он оказался интересен: простой, кроткий, честный и грустный. Меня вряд ли запомнил, там много было таких, здоровающихся, но продолжим с ним работу.
Дубин хлопнул Макса по плечу:
Из иных имен, которые ты называл – ну, г-н Чуковский тебе не может не встретиться на высылаемых мною страницах; но вообще-то на них сверкают персонажи куда хуже. Вообрази – то есть просто обрати внимание – в каждом, нет – в КАЖДОМ из присланных тебе журнальчиков печатается, и нет от него спасу, ядовитый и плодовитый гаденыш под псевдонимом Саша Черный. Хочешь рвотного – вот оно, рвотное.
Ну, читай же.
– Ну, дружище, дальше иди один, я назад.
И еще: пиши, я видел в «Ниве» три твоих очерка (наверняка есть еще), и зачем мне твои письма, если есть твои публикации? В них ты более настоящий, чем в торопливых разговорах.
Шучу. Пиши и письма тоже, всегда.
– Давай. Не спите там… мало ли что.
Твой Станислав».
– Спать не будем, но и вряд ли поможем чем – нас шестнадцать плюс у Бума десяток, а в этом сарае, думаю, не меньше. Если поднимут мост, мы ничего сделать не сможем.
Через десять минут после первого лихорадочного просмотра этой бумажной кучи мои губы начали расплываться в улыбке. Потом пришел смех – я попытался сдержать его (услышат из коридора, войдут, начнут интересоваться бумагами) и не смог.
Оно началось. Мы этого хотели. Мы этого ждали. Мы тихо работали для того, чтобы началось. И так получилось, что мы были правы. А как иначе – это же мы.
– Ну, надеюсь, до драки не дойдет.
Оно, оказывается, вот такое. Немножко смешное и глупое, но уж какое есть.
Тут вроде какие-то журналы знакомы, другие – что, только появились? «Фонарь», «Жупел», «Пламя», «Северный голос», «Зритель», «Сигнал». И еще пара десятков. И все как на подбор – сатирические.
Все пространство вокруг замка метров на двести было расчищено от растительности. Ни деревца, ни кустика – даже трава выбита козами и овцами. Выйдя из леса, Макс поежился, явно ощущая на себе подозрительные взгляды. Не исключено, что кто-то через прицел смотрит. Эх… плохая затея… но переигрывать уже поздно.
А сатира у нас – она, как известно, своеобразная. «Вот так фунт!» – воскликнула полиция, найдя два пуда динамита.
Динамит – и юмор. Что ж, давайте посмеемся.
Быстро, без суетливости дойдя до моста, Макс поприветствовал незнакомца кивком и представился:
Вот «Стрелы» – журнал «саркастический и беспощадный», «сотрудникам дан приказ патронов не жалеть и холостых залпов не давать». Авторы – некие Квак, Эс, Отбой, Зоил, Стрелок и прочие. Слушайте, да это наверняка один и тот же человек.
– Меня зовут Макс, я пришел в ваши края от Фреоны.
Все правильно, в «Сигнале» ожидаемо много Чуковского, вот его «Маленький Великий Лама», перевод из басен Томаса Мура. И через страницу – опять он. А в «Зрителе» обильно брызжет посредственными стихами некто Сила Дворянинович… а Prestissimo – он же? Наверняка.
«Жупел» – журнал художественной сатиры, цена 15 копеек. Но там же Бальмонт! Настоящий, великий Бальмонт! На следующей странице… какой-то молодой поэт, это имя где-то мелькало – Иван Бунин, «боготворите только свет», «возненавидьте только тьму» и нечто подобное.
Сухощавый старичок, благодаря клювообразному носу чем-то смахивающий на потасканного стервятника, коротко поклонился в ответ:
Хотя свет – это неплохо, потому что вот вам поэт по имени Пырникоза – это уж, знаете ли, полная тьма:
И гремят их безумные крики,Беззащитных, голодных людей……Где ж конец этой оргии дикойИ страдающей мысли моей?Нет, кровавого дня воскресеньяУж теперь не забыть никому!Разожгли вы пожар возмущеньяИ задохнетесь в этом дыму.
– Я Аххо, верный слуга сира Шифки. Прошу прощения за то, что он вас не поприветствовал лично. Неотложные дела заставили сира Шифку вчера покинуть замок, он ведь не мог знать о вашем визите.
Подпись – «Андрей».
Кровавый день воскресенья был ошибкой, повторил я. Непонятно – чьей и почему. Виноват ли в ней в том числе и я? Не знаю. Вернусь – все проясню.
Макс нахмурился, а Аххо поспешил добавить:
Крейсер тихо покачивается на зыби, я продолжаю перелистывать уже чуть отсыревшие в этом климате страницы.
Нечто альбомного формата, называется «Пулемет». А при ближайшем рассмотрении – «Пулемет Шебуева». Текст и темы – Н. Шебуева, адрес – Ковенский, 14. На задней странице пояснение: «Пулемет не журнал. У него нет ни сотрудников, ни подписки, ни объявлений, ни программы, ни сроков выхода в свет. Поэтому вступать с провинциальными читателями в какие бы то ни было обязательства редактор не имеет возможности. Редактор не уверен, будет ли он завтра у себя в кабинете или в крепости».
– Сир Бум уже рассказал мне о том, что за дело вас сюда привело. Жаль, что сир Шифка не может лично ничем вам помочь ввиду своего отсутствия, но это не такая уж и большая беда. Если вы не торопитесь, то можете расположить своих людей под стенами нашего замка, а вы и сир Бум будете нашими гостями. Через день или два, надеюсь, сир Шифка вернется.
Ах, какая смелость. И что тут, в этом «Пулемете»?
Поэзия, поэзия. И даже слегка оптимистичная: называется – «Дорогу женщине!».
Пусть стихнут пред тобой насмешки и проклятьяЗа тот кусок, что вырвать можешь Ты.Дорогу Женщине! Дорогу шире, братья,К познанью Истины, Свободы, Красоты.
– У нас мало времени, разве Бум вам не сказал?
Кусок она намерена вырвать – откуда? Нет, уж лучше этот Бунин… А Саша Черный – да, да, он везде и черен до чрезвычайности.
У «Пулемета» особый художник – вот в кепке и усах на фоне дымящихся труб красуется во всех смыслах положительный «его рабочее величество пролетарий всероссийский». А в целом во всех изданиях все правильно и понятно – все сановники и прочие пузаты, седобороды, рабочие же неизменно молоды и стройны. Победоносцев – постоянный и общий враг, другой враг – Витте, все ненавидят генерала Скалона, усмиряющего Польшу.
– Сир Бум сообщил об этом, но я надеялся, что день-два вы сможете подождать. Но не печальтесь: я и сам могу помочь вам в вашем вопросе – сир Шифка полностью доверяет мне в решении всех хозяйственных вопросов. Одно жаль – он сам не сможет лично присутствовать при этом и познакомиться с вами. Пройдемте в замок, думаю, за бокалом вина обсудить ваше дело проще, чем стоя здесь, на ветру.
Хорошо, отлично, хотя и примитивно. Мои губы продолжают улыбаться сами по себе. Я должен быть там! Что я делаю в этих странных краях, когда началось, когда сбывается?
Отечество, конечно, немножко лихорадит – но в целом оно здорово, и вот вам целая страница рекламных объявлений: книжных магазинов, и журнала «Природа и люди», и сорока томов Жюля Верна, и светочей русского самосознания – от Радищева до Трубецкого – да, все будет хорошо, пока есть книжные магазины… Впрочем, не забудем и другие объявления – «модные галстухи, крепдешин и чистый шелк»… И бриллианты, и часы «Омега» из Гостиного двора. И лохматая физиономия с гордой надписью: я был лысым…
Пройдя под угрожающе нависшей решеткой, Аххо от души пнул в бок одну из свиней, стадо которых как раз пробегало мимо ворот, и гостеприимно указал в сторону главного здания:
Прокламации я оставил на потом, аккуратно засунув всю пачку под журналы (на случай, если кто-то войдет). И вот листовка двойная, неразрезанная, хотя и сложенная вдвое; и листовка узкая, вертикальная, внизу мелкие буквы: «дозволено ценз.», а если таких букв нет, то понятно, что за материал таскает с улицы мой пламенный друг.
– Пройдемте в малый зал. Не сочтите за неуважение, просто в большом сейчас ремонтируют полы.
Что такое Партия Правового порядка?
И что это за проект «Устава союза равноправности женщин»? Хотя тут все ясно – с идеей, понятно, содействовать общему политическому освобождению и добиваться уравнения прав женщин с правами мужчин. Дорогу женщине, вырывающей кусок!
– Это вечная беда, – кивнул Бум. – У меня в замке гости то и дело проваливались – испарения от дерьма очень быстро портят доски.
Социалисты-революционеры, без всяких там пудов динамита, агитируют крестьян. И – «Есть в России тайный союз. Устроен он для того, чтобы отстаивать права народа и добиваться справедливых порядков. Называется он Рабочая Партия».
Много вы, друзья, знаете о том, что такое настоящий тайный союз.
– Нет, – возразил Аххо, – у нас в Идингайне сортирная яма в углу, и ее содержимое не надо вычерпывать: в дождь все стоки с крыши идут в нее, вымывая содержимое в ров.
Но тут…
Задумываться над прокламациями, как мне всегда казалось, бессмысленно. Думают скорее о самом факте – кто-то расклеил, подбросил что-то такое, щекочущее нервы.
– Умно придумано, – с завистью произнес Бум.
Но тут передо мной почти газетка, две случайно выхваченные глазом строчки которой заставили вот именно что задуматься. Подпись по нижнему обрезу шла такая: Российск. Социал-демокр. Рабочая партия. (Сокращения, видимо, потому, что иначе название не влезало в узкие рамки прокламации.)
Это что – и есть тот самый тайный союз? Но, впрочем, об этих людях я тоже что-то слышал, просто они меня не затрагивали за живое, а тут мелькнуло – и не раз – слово «Япония».
– Да. Я лично следил за строительством, а сам научился этому в королевском университете, куда меня отправил на учебу сир Шифка почти сорок лет тому назад. Это был еще старший сир Шифка, а теперь я служу младшему – его сыну.
«Из-за чего же борется теперь не на жизнь, а на смерть русский рабочий и крестьянин с японцами? Из-за Маньчжурии, Кореи, из-за этой новой земли, завоеванной русским правительством, из-за “Желтороссии”. Русское правительство обещало всем иностранным державам сохранять неприкосновенность Китая, обещало отдать Маньчжурию Китаю не позже 8 окт. 1903 года и не исполнило этого обещания. Царское правительство настолько уже зарвалось в своей политике военных приключений и грабежа соседних стран, что идти назад оно уже оказалось не в силах. В “Желтороссии” построили крепости и гавани, проведена железная дорога, собраны десятки тысяч войск. Но какая же польза русскому народу от этих новых земель, приобретение которых стоит столько крови и жертв и будет стоить еще гораздо больше?»
И дальше о том же:
– Так я не понял – а что же тогда с полами приключилось?
«И вот теперь по воле царя из-за войны с Японией вас снова берут на службу… Из-за чего началась война? Из-за того, что царь со своими министрами и стаей хищников, желающих погреть свои руки около чужого добра, захватил Маньчжурию и стал уже подбираться к Корее. Страны эти лежат далеко на Востоке, и нужны ли они русскому народу, тому народу, который пашет, сеет, жнет, работает у фабричного станка и в ремесленной мастерской, который трудом своим кормит всю ораву купцов и фабрикантов, помещиков и попов, чиновников и военных, и самого царя с его огромной семьей?»
И этим людям не стыдно.
– Ничего. Просто решили отказаться от дощатых, и сейчас рабочие настилают каменную плитку.
Нужны ли означенные страны народу? А вы еще спросите – нужны ли народу стихи Бальмонта? Картины Серова? И вот этот, как его, юноша с пластинок из кают компании: Рахманинов; может, народу хватит Чайковского или просто балалайки? Нужен ли народу Мадагаскар, Габун, холодные острова Севера, за которые гибнут замечательные люди? Нужен ли весь этот потрясающий, прекрасный мир?
Это что же за тайный союз такой, который пропагандирует самых тупых и злобных, задает людям такие вопросы. Для них «народ» – несчастное стадо, без надежды на дальний свет и сверкающую смыслом жизнь.
Бум ничего не ответил на это, но на лице его явно читалось, что зависть усилилась.
Стая царских хищников захватила Маньчжурию… Вы еще написали бы, что война идет «за дрова».
«А скажите-ка, кто начал войну? Кто напал?» – прозвучал в голове голос моего недруга, инженера Дружинина.
Но так ведь у этих, Российск. Социал-демокр. и прочая, и тут есть ответ.
Макс внутренним видом замка также остался разочарован. Ступить некуда от навоза свиней, лошадей и коз, мусора хватает и другого, какие-то телеги, лачуги, упирающиеся в стены, дым очагов, ругань каких-то баб, злобно лающие полудикие собаки и полуголые дети, старающиеся их перекричать. Ветерок, сдерживаемый стенами, не мог эффективно выполнять задачи вентиляции, и дух здесь стоял такой, что все идиллические мечты о рыцарской романтике отбивало напрочь.
«Не за народ, а за царя встанете вы под штыки, пули и бомбы, не против японцев, а против одного народа, против братьев своих будете вы бороться».
Что? Братья? То-то же эти братья поубивали десятки тысяч русских солдат и матросов.
Незнакомцам здесь не доверяли – гости шли за Аххо, а за ними, в свою очередь, шла парочка стражников. Бум на них никак не реагировал, и Макс решил, что это нормальное явление.
Но так ведь у этих, которые «тайное общество», все получается сугубо убедительно. Вот еще прокламация, «Центральный комитет Рос. Соц. – Дем. Рабочей Партии к русскому пролетариату». И что они говорят русскому пролетариату? А вот:
«Все силы народа подвергаются величайшему напряжению, ибо борьба начата нешуточная, борьба с 50-миллионным народом, который превосходно вооружен, превосходно подготовлен к войне, который борется за настоятельно необходимые, в его глазах, условия свободного национального развития. Это будет борьба деспотического и отсталого правительства с политически свободным и культурно быстро прогрессирующим народом…»
Узкая дверь, обитая пластинами железа, была распахнута. Шагнув внутрь, Макс поспешил за управляющим, едва различая его спину в сумраке. Осматривать обстановку было некогда, да и невозможно: будто в погреб попал. Обещанный «малый зал» оказался приличного размера комнатой, скудно освещенной светом из трех узких окошек. Огромный камин, столь же громадный стол, не обремененный скатертью, несколько деревянных кресел. На одной из стен безвкусная мозаика, изображающая сцену убиения рыцарем какой-то жабообразной образины, над камином парочка скрещенных копий и круглый щит. Больше украшений не наблюдалось. Так же непонятно было, каким образом освещается помещение в темное время суток.
То есть рекрутам нельзя – это плохо, это неправильно – побеждать японцев. А что правильно? Да вот же:
«А в случае поражения война приведет, прежде всего, к падению всей правительственной системы, основанной на темноте и бесправии народа, на угнетении и насилии. Кто сеет ветер, тот пожнет бурю».
Ах, вам тоже нужно поражение.
Аххо лично отодвинул от стола пару кресел, приглашая гостей присесть. Охранники остались стоять за дверью, но при этом то и дело заглядывали, с явным любопытством посматривая на гостей. Аххо присел напротив. Тут же появился коротышка в засаленном фартуке, снял с подноса небольшой глиняный кувшин, наполнил три бокала из грязно-зеленого стекла, удалился.
Институтки и прочие лучшие люди империи, славшие телеграммы японскому императору с пожеланиями победы, вы не одиноки. С вами вот эти, друзья пролетариата. Хотят поражения, чтобы обрушилось вообще все, хотят падения всей системы.
Да эти друзья будут куда хуже смешного графа Толстого.
Макс ожидал, что будет нечто вроде тоста, и не спешил прикасаться к своему бокалу. Однако земные обычаи, очевидно, здешним жителям были чужды – Бум осушил свой одним глотком, одобрительно крякнул:
А интересно, как к такому образу мысли должен относиться вот я, который пусть и случайно, но попал на палубу крейсера, идущего на помощь нашим людям, – неважно где, в Маньчжурии ли, Корее или во Владивостоке? Но вы, наверное, для таких сочиняете отдельные и особые прокламации.
Я тогда и думать не мог, насколько был прав – в смысле, что скоро такие, особые прокламации увижу. Вот здесь. На крейсере.
– Аркольское, медовое, и остужено в меру.
Что произошло с этим неприглядным ворохом бумаг от Станислава, я сейчас расскажу – бумаги сыграли свою роль в дальнейших странных событиях.
Аххо довольно осклабился:
А в тот момент – когда я уже выкарабкался из каюты жадно дышать почти свежим воздухом – у меня в голове оставалось, отнимало радость, беспокоило что-то… я не мог сразу сказать что. Какие-то строчки. Да, только четыре строчки, из числа быстро просмотренных мной. Где? А, кажется, в «Стрелах» (Невский, 100).
И, маску лжи сорвав с лица злодея,Вдруг обнажить его смертельный страхИ бросить всем тиранам, не робея,Стальной руки неотвратимый взмах!
Эта стальная рука не давала мне покоя. Мертвая, бессмысленная, таящая глухую ненависть, она, казалось, замахивалась на меня откуда-то из переплетения лебедок и такелажа «Донского».
Автор: подписано «И. Каляев». Кто такой?
О смысле поэзии
И прокламации исчезли из моей каюты. Журналы так и лежат нетронутыми, а вот эти серые листки – их нигде нет.
И для того, кто их нашел, получается, что Алексей Немоляев – разжигатель революции на военном корабле его императорского величества. Да еще какой революции – в бешеном, диком, подлом ее варианте (что там было, в прокламациях той «Р.С.Д.Р.П», насчет желательности поражения России в войне и насчет наших японских братьев?).
Кто ходит по этому коридору? И кто может в любой момент сюда зайти, с учетом того, что дверь не запирается?
Да кто угодно. Любой офицер, все их каюты здесь. Затем, по нашему коридору постоянно топают два матроса, поодиночке, но одни и те же – не очень молодые, мордатые, физически, очевидно, не слабые и мрачные какие-то. Чьи-то вестовые, наверное. Один из них – вроде как Дружинина, я видел, как он заходил в дружининскую каюту, замыкающую наш коридор. А второй? Но еще есть вестовые прочие, да хоть Ен.
– Да, запасы еще не оскудели. Но что будет дальше, не знаю. Война оборвала всю торговлю с югом, купцам не пройти теперь, и неизвестно, когда все это закончится.
И именно Ен в этот же день начал задавать мне вот какие вопросы.
– Вашбродь, дозвольте спросить – а если дома все так плохо, то нас что – вернут обратно? А если нас забыли, то, может, мы сами вернемся? А кто тогда даст нам угля? Что вы думаете? У нас все волнуются.
Понятно, что у них, в носовой части корабля, волнуются. У нас, на корме, то же самое.
– Ну если нанять хорошую ватагу добрых ребят, пройдут как свиное копыто сквозь коровью лепешку. Там не войска опасны, а разбойники – с ними-то сладить просто.
Ен очень нервный и затаенный. А что вы хотите от китайца.
Еще была Инесса. Я встретил ее у чугунного кнехта на палубе утром (когда исчезли мои прокламации), и она ласково положила мне мягкую кисть на рукав:
– Разница меж ними только в названии, да и кормить ватагу надо… и кормить хорошо. И выйдет бокал аркольского по цене трех бочек эля.
– Вы замечательны, Алексей. Вы не бегаете за мной, как гимназист, и не играете в отвергнутого демонического соблазнителя. Вы настоящий, понимающий, щедрый мужчина – и более не будем об этом. Благодарность вам, с занесением в формуляр.
– Ну дураков нет. Я бы, конечно, три бочки эля выбрал.
Я вздохнул и улыбнулся. Вспомнил ее лицо на подушке… стерлась пудра и часть гримировки, и еле заметный запах – я знаю, что это Regent de France… и внимательно посмотрел на нее: в тщательной прическе, снисходительно улыбающуюся, и этот ее профиль с изогнутым носом…
У нас здесь много людей с птичьими фамилиями, подумал я, стараясь не думать о Вере Селезневой, птичке водной и летучей. Похож ли Илья на перепелку? А ведь в чем-то – да. Зато Инесса, если бы была птицей, то получился бы гордый кондор с испанским воротником из белых перьев.
– Вот и я о том же, – кивнул Аххо и обернулся к Максу: – Сир Бум сказал, что вы хотели здесь соль продать?
– Скажите, Алексей, а вы все-таки с кем подрались? Моряки с какого корабля – не знаете?
– Да нет же, какие моряки? Все здешние. Трое очень смуглых, с острыми носами, с этаким местным тяжелым ножом, тощие голые ноги. Все, что успел заметить – на бегу из этого переулка.
Бум поддакивающее кивнул и потянулся за кувшином, а Макс ответил:
– Да, а в переулок этот…
Она замолчала, эта деликатная женщина, не стала выяснять, что я делал в переулке и кто меня туда отправил. А я бы и не сказал.
– Да. Но вообще-то это не главное. Меня послали в ваши края разузнать насчет торговли. Нам нужен скот: лошади, коровы, свиньи, козы и овцы. Соль принесли, надеясь, что здесь она в цене и нам удастся получить за нее то, чего хотели.
Илья – ну, конечно, он заходил, и не раз, почему-то в форменной тужурке со стоячим воротничком, только что без орденов. Принес свой смит-и-вессон, тяжелый, основательный. Показал, как им пользоваться, сообщил, что у него остается еще браунинг, маленький и слабый, но мне, видите ли, оружие нужнее.
Так и должен вести себя человек, отправивший меня на смерть? Вполне возможно, что да.
– Не сочтите за недоверие, а взглянуть на вашу соль можно?
Я подержал эту мощную штуку в руке и засмеялся, вообразив себя ковбоем на Диком Западе, где-то в Эль Пасо, куда убегают гимназисты. Отложил эту железку в дальний угол.
Но прежняя жизнь, в общем, кончилась.
Макс вынул из кармана узелок, развязал, протянул Ахху. Тот достал щепотку, придирчиво оглядел, сыпанул в рот, одобрительно причмокнул:
Потому что Илья был и оставался моим главным подозреваемым, просто за неимением неглавных. Он что-то сделал не так. Отправил меня к девице, которая наводила на клиентов всяких местных громил… хорошо, он не знал, чем она опасна… так? Или не так? В общем, авантюрные прогулки лучше отменить. Вот же Рузская – да я вообще ее не видел на берегу. И, кстати, почему? На катере она виднелась с палубы не раз, но куда шел катер – кто же знает. А это интересно.
А кто такая вообще Инесса Рузская, тесно подружившаяся с Ильей Перепелкиным?
– Чистая. И горечи нет. Хорошая соль. Такую и вправду возьмут охотно. Много вы ее принесли?
– К сожалению, нет. Мы, по сути, в разведку пришли, всего лишь пятнадцать носильщиков взяли.
Ладно, черт с ними с обоими, я сижу здесь с моими повязками. Не так уж тут и скучно. На корабле стала популярна библиотека – Лебедев, как я узнал, распорядился устроить ее не на офицерской территории, возле кают-компании, а где-то поближе к орудиям, чтобы брали и сдавали книги также и матросы. Так-то обычно библиотек две.
– Да уж, это немного. С солью в наших краях теперь трудности, сколько ни привези, все разберут. Сами подумываем о солеварне, но на Матуре сейчас сложно, а в других местах или соли нет, или лес вывели уж давно.
У меня с собой книг почти не было, и, благодаря корабельной коллекции, давно я не читал в столь неумеренных количествах дрянной литературы. Кто, например, приволок на корабль сочинения господина Гр. Самарова? И что такое «Гр» – граф или, допустим, Григорий? Из любовно захватанных томов этого классика я узнал, что внешность графов и герцогов – неизменно «аристократическая», что пейзаж обязательно «красивый», потому что слов господин Самаров знает немного. И еще из этих шедевров (один – «За гробом», другой – «Призрак») видно, что автора по-настоящему волнуют не потусторонние феномены, а то, как дворянину сохранить репутацию в свете, но все-таки не упустить хорошее наследство или приданое. Разрешить эту тяжелую проблему может прежде всего справедливый – но изобретательный – государь.
– У нас на Фреоне с солью проблем нет, могли бы привезти много, если толк будет.
Чехов оставил после себя странную пустоту, подумал я, глядя на муар отражений моря на потолке. Он закрыл эпоху беспомощной и моралистской литературы, потому что после него делать такую литературу если не стыдно, то неловко. И вот мы ждем какого-то совсем другого, нового Чехова, или новых Чеховых, потому что прошлый век уже точно ушел вместе с ним. И всего-то в минувшем году.
А ведь эти Чеховы – они сегодня молоды, но они уже здесь, ходят среди нас, многих я наверняка знаю, но не воспринимаю пока всерьез.
– Толк будет. Эту соль я у вас возьму и заплачу хорошо. У нас в Идингайне лошадей хватает, да и коров немало. Выбор особо невелик, но если вы спешите, то лучше варианта не найдете. Макс, вы не сидите будто каменный, уверяю вас, вино отменное.
Эта несчастная война может разрушить многое, но вдруг она освободит новые таланты, покажет им, что сегодня в словесности не только можно, но и нужно что угодно?
Землянин послушался, пригубил содержимое бокала. По вкусу вино напоминало дешевенький портвейн, да и пряностями отдавало. Ничем не лучше, чем та бражка, которую охотники втайне от руководства готовили из лесного меда. Но о вкусах не спорят, и Макс одобрительно кивнул:
Еще произошло вот что: со своей (офицерской) кормы я увидел, как на палубу – видимо, с катера – поднимается смутно знакомый мне матрос. Толстощекий, не очень молодой, серьезный… лицо сильного человека… а он же был там, на берегу, – о чем-то говорил с Лебедевым. «И что вы хотите, с такой фамилией – Шкура, тут неприятности неизбежны», так? Значит, Шкура.
Так вот, сначала этот самый Шкура передал пачку газет моему (нашему с Ильей) Ену. А через некоторое время Ен возник у меня в каюте со словами «просили передать». И вручил, похоже, те самые газеты. Французские, местные. С чересчур очевидным названием «Журналь».
– Хорошее вино.
Это кто же просил мне передать? Уже потом я начал расспрашивать Ена, и тот, со своим каменным китайским лицом, сообщил, что не знает, а ему эту пачку вручил некто Шкура. Как интересно.
Итак, некто Шкура хочет, чтобы я прочитал какие-то газеты – а мы и виделись-то в течение полсекунды неделю назад. Или Шкуре их вручил кто-то еще?
– То, что надо усталому путнику, – подтвердил Бум, осушая третий бокал.
Но эту загадку я забыл полностью, когда развернул газеты… а до того я целых два дня был поглощен то своими ранами, то пачкой старых бумаг, присланных Станиславом… развернул газеты и узнал то, о чем, похоже, только и говорила кают-компания, а я там не засиживался, ел и брел к себе.
Аххо вкрадчиво поинтересовался:
В Москве убит великий князь Сергей Александрович. Генерал-губернатор, дядя государя. Бомбиста взяли, но никто не знает его настоящего имени.
Слушайте, у меня нет особой любви к нынешнему высочайшему семейству. Я допускаю, что мы, наш Союз, созываем Учредительное собрание и ставим там вопрос о новой династии, связанной настоящей конституцией. Но убивать человека посреди Кремля – а это вообще что? И зачем? Я никогда их не понимал, этих бомбистов.
– Мы тут слухами кормимся, так говорят, что вы вроде бы золото фреонское повадились добывать?
И кто же это взорвал бомбу в день нашего отхода из Либавы, и зачем…
А теперь – в городе баррикады. Да-да, в Москве баррикады. То же в других городах, да и в столице. Люди убивают друг друга на улицах.
– Врут или преувеличивают, – осторожно ответил Макс. – Не до золота нам. Нет, золото там, конечно, есть, но все рудники на правом берегу, других мы не нашли. А там неспокойно: ваксов много, да и хайты не забывают заглядывать. Мы пробовали добывать, но овчинка выделки не стоит – не успеешь наладить добычу, как все разоряют. Нет, соль гораздо надежнее. Хотя, возможно, в будущем и золотом займемся серьезно.
Куда они лезут, была моя мысль. Нам нужны были великие перемены и обновление одряхлевшей державы, а не убийства. Кто такие эти эсеры… а понятно, что убийство генерал-губернатора – это только они… кто они такие, чтобы лезть в нашу работу?
Или это всегда так бывает: одни люди сеют ветер, прекрасный и освежающий ветер, а пожинают даже не бурю – потому что тут на твои улицы и площади выходят совсем другие люди и попросту начинают убивать?
– Займитесь обязательно, – посоветовал Аххо. – Наш двор переходит на чеканку своей монеты, так что золото вы у нас продадите с хорошей выгодой. Говорят, до нашествия Хайтаны фреонские земли кормили весь восток зерном, золото там по цене меди шло, да и меди хватало. Олово и железо не знали куда девать, соль, мрамор… богатейшие края были… все в одном месте… И вообще, что вы сидите как перед судьей: расскажите хоть что-то о своей земле – слухами ведь сыт не будешь.
История с этими убийствами – конечно, говорили о них в каждом экипаже – прорвала какую-то плотину. Вдруг здесь, на Мадагаскаре, все поняли, что так дальше с эскадрой продолжаться не может. Потому что пока дома убивают, тут, под боком у Африки, стало твориться нечто иное.
– На живот пожалуйте, – сказал мне добрый доктор. – Ну, сейчас будем дергать. Семь раз. И сможете возвращаться к вашей разгульной жизни. Так, сначала мазью… Только не советую. Я насчет разгула. Люди как-то оскалились, знаете ли. Офицеры с «Александра» напоили шампанским обезьяну и собаку и заставили их драться – ставили большие деньги, между прочим. А шампанское здесь стоит уже шестьдесят франков, не знали? Вывески везде на русском, и дерут, дерут деньги.
Макс пожал плечами:
– Дергайте смелее, – мужественно сказал я.
– Да дергаю, дергаю, вот вам… Люди сходят с ума. Это я вам ответственно заявляю. И не разберешь, в чем дело. То ли от российских новостей ополоумели. Так-с… последний шов. То ли от дрянного провианта на борту. Едим замороженное и подпорченное. Вы в кают-компании давно были?
– Да что тут рассказывать. Живем помаленьку, ничего особенного. Землю пашем. Рыбу ловим, дичь добываем. Людей у нас много, но земли еще больше, всем хватает. Так что между собой особых трений нет. С южными странами торговлю кое-как наладили по реке, с вами, вот, впервые решили попробовать.
И тут я вспомнил, что ковылял туда в последние дни в не вполне урочное время, ел не разбирая что… но и правда это было как-то не очень вкусно.
И этим же вечером я вышел обратно в свет – с наказом доктора назавтра снять последнюю повязку самому и выкинуть ее вон – и, наконец, понял, что эскадра и правда сходит с ума.
– Не лучшее время вы для этого выбрали, ох не лучшее…
Никто не обращал на меня особого внимания, потому что две мои царапины – не худшее, что происходило на берегу, да и на кораблях тоже.
– Офицер переоделся матросом и начал бросаться на людей и кусать их. Это как?
– Это почему? – насторожился Макс.
– А это делириум тременс, вот как. Водка из пальмы – очень не советую, как врач вам говорю. И кстати, о водке…
– Война на носу. Король наш при смерти, а единства меж наследников нет – уже сейчас знамена разворачивать начинают. На южных границах уже третий год резня идет – холопы оттуда табунами сбегают в кшарги. И я их понимаю, жизни там нет… не успеешь вспахать поле, как его войско вытаптывает. Грабят при этом и свои, и чужие. А теперь оттуда и вовсе мор пошел. Сюда пока что не добрался, но уксус уже готовим. В мою молодость при моровой язве, бывало, из всей деревни один холоп выживал. Лихое время… торговля почти умерла. Что посеяли, то и съели. Не до шелков теперь – и в рогожке родной походить не грех.
– На «Орле» старший офицер распорядился организовать плетение лаптей. А где, в самом-то деле, взять обувь и обмундирование? Четыре с половиной месяца в плавании. То уголь, то ремонт. Даже почетный караул на судах похож на ободранных корсаров.
– Бешеный Бык устал телеграммы в столицу давать. И распорядился командирам как угодно вести заготовки на берегу. А что тут заготовишь?
– Мы слышали, в южных землях врачи вроде бы чуму лечить умеют.
(Блохин очередного «Бешеного Быка» демонстративно не заметил.)
– Хамирцы да, искусные лекари. Но у нас таких нет, а если и появятся, то нескоро. Умные люди не нужны в этой дикости – много ума, чтобы собрать зерно с холопов, не надо. Я вот королевский университет закончил, а толку-то… даже говорить как холоп начинаю временами… не с кем словом умным перемолвиться. – Аххо сокрушенно покачал головой. – Развязался стариковский язык: все о себе да о себе. Сейчас велю нашим канальям собрать стадо, а потом за кувшинчиком аркольского вы мне все же расскажете про фреонские земли побольше. Уж уважьте любопытство старческое.
– Константин Платонович, откройте секрет. Что вам сказали сегодня на флагмане? Мы же слышали…
Блохин издал вздох, похожий на рычание:
* * *
– Секрета нет. Второго февраля вышла из Либавы третья эскадра в составе пяти кораблей и группы транспортов.
– Время в пути – сколько?
Аххо не наврал – сделку действительно провернули быстро. Земляне не знали, надул ли он их или рассчитался честно, но выбирать не приходится. Бум, правда, уверял, что заплачено хорошо, но полностью ему доверять сложно, да и аркольского рыцарь сильно перебрал – с трудом на коня влез.
– Как пойдет.
– Ну вот, теперь все ясно. Хоть не домой с поджатым хвостом.
Разговоры стихли, и кто-то в командирском углу задушевно сказал:
Люди Аххо, забрав мешки с солью, поспешили в сторону замка. Дубин тут же начал придирчиво рассматривать первую попавшуюся лошадь:
– А что-то давно не звучал этот, модный, Рах… как его там. Пластинки в шторм не побились?
И мы опять услышали звон рояльных клавиш под вашими, Сергей Васильевич, пальцами.
– Проверим, что они нам подсунули.
А, как я вам и говорил, если бы этой музыки не было, то дальнейшие события пошли бы хоть на миллиметр, но по-другому.
Макс скептически хмыкнул:
А пошли они вот как: ко мне подошел Шкура. Или, точнее, сигнальщик какой-то статьи… в этих статьях я путался тогда, путаюсь и сейчас. А сигнальщики – что важно для понимания последующих событий – грамотные люди, которые знают все, потому что читают все эти завораживающие мигания огней на мачтах.
Итак, вот он, Шкура – Федор Шкура, человек, умеющий держаться с достоинством. С одной стороны, «дозвольте обратиться», с другой – никаких вашбродей, даже несжеванного «вашего благородия», а просто «господин Немоляев».
– Дубина, да ты в сельском хозяйстве разбираешься не больше чем в китайском балете.
И обратился он ко мне с предложением, которое просто нельзя было отвергнуть.
– Господин Немоляев, матросы сейчас очень взбудоражены. Читают все, говорят обо всем. Читают вас в «Ниве». И возникла к вам просьба – пойти к нам и поговорить. О чем угодно. Обо всем.
– Это верно. Ну уж лошадь от коровы отличу. Ух ты, тварь паршивая! Укусить хотел! Змеюка…
Тут я застыдился. Уже который месяц я упрекал себя – нельзя жаться к офицерской кормовой части крейсера, надо научиться говорить с матросами, особенно если ты собрался пробуждать, вместе с первыми умами империи, лучшее в этой империи. То есть один или два раза я даже пересиливал себя и шел вниз. Но каждый раз проклятая застенчивость задавала мне вопрос: а это как? Ты опять пойдешь в кочегарку, в трюм, скажешь среди пахнущей маслом и углем духоты: ну как живете, братцы? И они так к тебе и кинутся открывать душу.
– Видите ли, господин Шкура… эм-м-м… но рассказывать обо всем слишком легко. Давайте подумаем… мои очерки, вы говорите… чем я занят в жизни – а я смотрю на людей вокруг себя, тех, кто создает смысл жизни. То есть – на литераторов, поэтов. И раз так…
– Не расстраивайся, это точно не крокодил.
И раз так, то тем же вечером я воспользовался наконец давно данным мне Лебедевым разрешением ходить по всему крейсеру и говорить с кем угодно. Все свободные от вахты были здесь, кроме одного члена команды; история с его отсутствием прозвучала громко только на следующий день. Все были здесь, потому что, несмотря на общий развал и шатания, никто в эскадре не нарушал пока приказа адмирала – с наступлением темноты все сообщения между кораблями прекращаются, никто не едет на берег, с бортов спускаются противоминные сетки, вахтенные начеку.
Я думал, что окажусь на жилых палубах, где множество коконов – то есть коек матросов – и меж ними подвесные столы, там пьют чай и читают. Россия неграмотна, говорите вы; но на наших кораблях читают все подряд, старики говорят, что никогда у народа не было такой жадности к знаниям. И здесь грамотные – ценные люди, они читают вслух прочим. Грамотных на кораблях, кстати, очень много.
– Теперь бы довести все это до Фреоны. Хорошо, что несколько кшаргов взяли, да и люди Бума в скотине хоть что-то понимать должны.
Но меня повели на батарейную палубу, я устроился с оглядкой на мощную казенную часть какого-то орудия. Здесь был воздух. Во многих помещениях корабля такового не обнаруживалось, крейсер за день раскалялся до безумия. И первое, что встречало человека в душных переходах – это запахи, самые неприятные.
А я как раз тогда начал заниматься смешным делом, на которое натолкнула меня Инесса с ее Regent de France. Дело в том, что я как-то хорошо запомнил запах того разгоряченного персонажа, который стаскивал с меня в гальюне рубашку и рассматривал мои родинки. И сейчас я попросту принюхивался ко всем и каждому – и пока что того запаха не обнаруживал; сразу скажу, не обнаружил его и здесь, хотя, по правде, к матросам в задних рядах не приближался.
– А что там понимать? Берешь палку и гонишь в сторону Фреоны стадо. Тут всего-то тридцать лошадок и пять коров, один пастух справится, а у нас сейчас двадцать семь человек.
– Знаете, вашбродь, что такое снаряд для двенадцатидюймовых? Это двадцать пудов. Полузаряд пороха – десять пудов. У нас тут послабже, калибр не тот. Не-ет, человек такое не подымет. Гидравлика, электричество, вашбродь. Вон оттуда, по элеваторной трубе, из бомбовых погребов, с самого дна возносится. Ну вот, все собрались. Начинайте, вашбродь.
Что ж, я этого хотел – я это получил.
– Предчувствия у меня нехорошие.
– Уважаемые господа, я буду говорить с вами о смысле поэзии. Почему во всех странах во все времена поэт – это божий человек?
Я увидел, что к нам присоединился отец Петр; интересно, что он мне потом скажет насчет ереси и прочего.
– Расслабься, Дубина, все будет хорошо – уж хайтов в здешних лесах точно нет.
– А что же такого делает поэт? А он всего-то ищет и находит слова. Но что такое слово? Почему в Евангелии от Иоанна сказано, что слово – это бог?
Священник кивнул и расслабился.
* * *
– А потому, что слово отличает нас от зверя. Зверь чувствует то же, что и мы. Но он не может чувство превратить в речь, это удел созданий, к которым прикоснулась рука бога. То есть нас. И вот слово… мы же эти слова все знаем… но вдруг находится человек, который эти слова соединяет так, что мы говорим себе: да я ведь это чувствовал, да я ведь это знал, но сказать не мог – а он может. Он от божественного корня. И вот вам человек по фамилии Бальмонт…
Я обвел всех взглядом: ни одной ироничной улыбки, ни одной скучающей физиономии. Максимум – каменные лица, подсвеченные красными глазами цигарок.