Руководствуясь Директивой МГБ СССР № 27 от 25 апреля 1951 года,
ПОСТАНОВИЛ: Николь Вернье направить на поселение в Минусинский р-н Красноярского края, под надзор местного органа МГБ.
Оперуполномоченный 3 Отделения 9 Отдела УМГБ по Красноярскому краю Л-т Носов
СОГЛАСНЫ: Начальник 3 Отделения 9 Отдела УМГБ по Красноярскому краю П-к Филимонов
Замначальника 9 Отдела УМГБ по Красноярскому краю К-н Шишин
В верхнем углу документ был утвержден росписью Начальника Управления МГБ по Красноярскому краю. Полковником. Подписи везде уже стояли. Получалось, четыре офицера госбезопасности занимались ее судьбой. Лейтенант расписался и с интересом посмотрел на Николь. У человека явно было хорошее настроение:
– Не пойму, что за фамилия – латышка?
– Латышка.
– Ну-ну, Николь, как Николай, получается.
Николь кивнула, подумав, что вот такой же грамотей-писарь сделал когда-то ее латышкой. Сейчас, правда, ей это было на руку.
– Каких фамилий только нет. Кабыздохова вчера оформлял, знаете, собак так зовут: эй, Кабыздох! А тут человек! А перед Новым годом у меня целая итальянка была… – лейтенант опять поскреб усы, – забыл фамилию. – Он глянул на дверь и, склонившись ближе к Николь, зашептал: – У нее место рождения – Рим! Вот бы посмотреть! Я в Берлине был и в Варшаве… да там одни камни остались.
– Вы воевали? – спросила Николь, уважительно улыбаясь. Лейтенант выглядел молодо.
– Два года, – он покосился на наградные планки на гимнастерке, потом на Николь, добавил совсем благодушно: – Могу «обязательство» и «расписку» с вас взять.
– Я давала и то и другое…
– Надо новые, расписка у вас устаревшая, теперь за побег с места поселения двадцать лет дают. Давайте, чтоб вам с ребенком в комендатурах не мучиться. У нас все отпечатано, только вписывай!
Он положил бланк и обмакнул ручку в чернильницу. Кажется, лейтенант любил писать.
РАСПИСКА № 26730
Мне, Николь Вернье, 1925 года рождения, объявлено, что я выслана в ссылку вКрасноярский край и место поселения мне определено с. Лугавское Минусинского района
Откуда выезжать без разрешения органов МГБ не имею права.
Я предупреждена, что за побег с места постоянного поселения буду привлечена к уголовной ответственности по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года. Мера наказания за это преступление предусмотрена
20 лет каторжных работ.
25 июня 1952 года. Расписку отобрал мл. л-т Носов.
Николь расписалась.
– А можно прочитать весь указ?
– Можно. Многие просят. – Лейтенант порылся в бумагах и достал замызганный листок.
УКАЗ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР № 123/12…
«Об уголовной ответственности за побеги из мест обязательного и постоянного поселения лиц, выселенных в отдаленные районы Советского Союза в период Отечественной войны»
В целях укрепления режима поселения для выселенных Верховным органом СССР в период Отечественной войны чеченцев, карачаевцев, ингушей, балкарцев, калмыков, немцев, крымских татар и др., а также в связи с тем, что во время их переселения не были определены сроки их высылки, установить, что переселение в отдаленные районы Советского Союза указанных выше лиц проведено
навечно, без права возврата их к прежним местам жительства.
За самовольный выезд (побег) из мест обязательного поселения этих выселенцев виновные подлежат привлечению к уголовной ответственности. Определить меру наказания за это преступление в 20 лет каторжных работ.
Дела в отношении побегов выселенцев рассматриваются в Особом совещании при Министерстве внутренних дел СССР.
Лиц, виновных в укрывательстве выселенцев, бежавших из мест обязательного поселения или способствовавших их побегу, лиц, виновных в выдаче разрешения выселенцам на возврат их в места их прежнего жительства, и лиц, оказывающих им помощь в устройстве их в местах прежнего жительства, привлекать к уголовной ответственности. Определить меру наказания за эти преступления – лишение свободы на срок в 5 лет».
– А Катя? На нее нет никаких бумаг? – Николь отдала Указ.
– На нее нет. Отец-то у нее вольный? – лейтенант аккуратно промокнул бланки пресс-папье.
– Я не знаю…
– Что, отца не знаешь?
– Я не знаю, где он сейчас.
– Бросил вас?
– Может, и бросил, – пожала плечами Николь.
– Я бы таких, кто бросает, сажал бы! – лейтенант недовольно, со значением потеребил усы. Он, кажется, и вправду был добрый. – А этот, – строго кивнул на живот, – тоже его работа?
Николь чуть не рассмеялась, опустила голову и кивнула.
– Если хочешь добираться сама, я выпишу направление и маршрутный лист, но лучше по этапу. Туда почти пятьсот верст, билетов на пароход не достать… да и денег стоит.
– А где нам ждать этого этапа?
– В тюрьме, – лейтенант развел руки. – Где еще?
– Не хочу на этап, – решительно нахмурилась Николь. – У меня девочка, зачем ей это? Мне сказали, что я на особом учете. Что это значит, товарищ лейтенант?
– Гражданин! – по привычке поправил ее лейтенант, складывая бумаги в личное дело. – Для вас ничего не значит, это наши внутренние инструкции. Отмечаться в комендатуре будете раз в неделю, вот и все! Точно сами поедете? А билеты?
– А вы нам не поможете? Сделайте доброе дело, гражданин лейтенант!
– Билеты за свой счет! – удивился он ее просьбе.
– У меня есть деньги. – Николь жалостно смотрела на младшего лейтенанта. Она видела свое лицо в зеркало. Распухшее после почти двухнедельного этапа, некрасивое лицо бабы на сносях…
Лейтенант задумался, дверь в кабинет приоткрылась, в нее заглянул военный:
– Носов, мы в столовую! Догоняй! – и дверь закрылась.
– Попробую купить, тут рядом. Вам какой класс? Четвертый?
– Четвертый, но можно и на палубу… вам деньги дать? – Николь с ужасом думала, как у него на глазах будет распарывать Катину куклу.
– Потом отдашь, у нас зарплаты – вам не чета! – он подошел к спящей Кате. – Разбудить придется, в кабинете нельзя. В коридоре ждите.
Они просидели в коридоре до отхода парохода. Лейтенант выписал нужные бумаги и сам повел их на речной вокзал. Когда свернули в улицу и здание МГБ скрылось из виду, взял у Николь чемодан. Рассказывал, улыбаясь:
– Я два года на фронте, в артиллерии. После победы год дослуживал в Германии, а когда демобилизовался, по комсомольской линии предложили в погранучилище. Тут такие зарплаты… комнату сразу дали, ясли – пожалуйста. Чего бы я на заводе слесарем получал?! А здесь я в отделе спецпоселений, работа непыльная. Утром пришел, вечером ушел. В выходной – на рыбалку! Завтра едем с ребятами, сейчас тебя отведу, пойду червяков копать.
Николь с удивлением слушала, поддакивала. Через руки этого рыбака прошли сотни ссыльных судеб. Они с Катей еле успевали за неторопливо шагающим лейтенантом.
– Мама, мама! – Катя тянула вверх ручки.
– Потерпи, милая, скоро придем.
– Давайте, я возьму… иди-иди, – лейтенант ловко подцепил Катю на локоть и та, улыбаясь, обхватила его за шею. – У меня такая же, Анечка, зовут. А тебя как зовут?
– Катя! – бойко ответила Катя.
Николь, растерянная и благодарная, тащилась сзади с животом и узлом на плече.
У причала речного вокзала, боком один к другому, стояли несколько красавцев-кораблей.
– Вам скоро рожать? – спросил вдруг лейтенант.
– Через месяц, должно быть…
– Я и вижу, вам декретный отпуск положен! Как приедете, сразу коменданту заявите. Да идите в больницу, пусть справку дадут, наши бюрократы без бумажек ничего делать не будут.
Лейтенант показал удостоверение, зашел с ними на корабль и посадил их на место. Строго осмотрев попутчиков, откланялся. Николь пошла его проводить, еще раз предложила деньги, она успела их достать, но он великодушно отказался.
– Скажите, вы с нами так возитесь, потому что я на особом учете? – она удержала его за локоть, когда они оказались на палубе.
– Да нет, – засмущался лейтенант, – чего же не помочь женщине с ребенком?! С ребенками… – поправился он шутливо и еще больше засмущался. – Обращайтесь, если что.
– А вы не могли бы узнать, что с моим мужем? Он капитан парохода «Полярный»…
– А что с ним? – с простецкой важностью спросил лейтенант.
– Его арестовали органы в Ермаково в ноябре прошлого года, и с тех пор ничего…
Важность быстро сошла с лица лейтенанта, он уставился на Николь, потом нахмурился:
– Тут – не могу. Это совсем другой отдел! – он говорил очень тихо, еще раз глянул на людей, таскающих сумки, и не кивнув, пошел на берег.
Николь смотрела ему вслед. Лейтенант был хороший человек, не надо было его спрашивать. Даже поблагодарить не успела.
Так она оказалась на самом юге Красноярского края в селе Лугавском. Зарегистрировалась в комендатуре, сняла угол на улице Красных партизан. Село было большое, с садами, на задах дома, сразу за огородом протекала по мелким пескам речка Лугавка, за ней были видны острова и протоки Енисея. Они с Катей ходили купаться каждый день. Фрукты и овощи стоили копейки в сравнении с Ермаково, деньги пока были, и Николь, очень уставшая за дорогу, отдыхала. В больницу не сходила, справку не взяла, живот уже был такой огромный, что ни в каких справках не нуждался.
Николь курила на ночном крыльце, прислушивалась к бреху собак, здесь их голоса звучали иначе, чем в Ермаково. Тут вообще было намного тише, воздух, особенно по ночам пах чем-то сладким и степным, Николь казалось, что дынями и арбузами, здесь их тоже выращивали. Мысли ее летели куда-то далеко в ночь, где был сейчас Сан Саныч. Если бы можно было достать его этими мыслями и вызвать сюда. Ничего лучше и не надо было бы. Помогали бы бабке ухаживать за ее большим огородом. И тихо жили бы.
Ермаково, с его вечными снегами и темными колоннами зэков, откуда их обоих увезли этапами, казалось местом, где не может быть жизни.
Погасила папиросу. Луна уходила за Енисей. За черный силуэт горы.
Утром ее разбудил комендант Григорий Емельяныч. Он был одноногий, с костылем подмышкой и простой, как бутылка вниз горлом, деревянной культей от колена. Ногу он потерял не на фронте, а еще до войны – замерз по пьяному делу и обморозился. Емельяныч был бобылем, всегда ходил в форменной соленой от пота гимнастерке с кривыми сержантскими погонами, засаленной фуражке и с запахом самогона изо рта. Внешне он никогда не выглядел пьяным, но только как будто сонным.
– Ты, девка, выходи на работу! Тебе положено в трехдневный срок выйти! – комендант уселся, громыхнув культей об пол, и стал закуривать. – Я начальству в Минусинск звонил, сказал, что ты брюхатая. Говорят, если не работает, декрет не положен. Кто, мол, ей платить будет? Пусть, говорят, поработает… – он пустил дым в потолок. – Иначе будешь тунеядкой, дело подсудное. Правильно, Матвевна? Налей-ка похмелиться!
Хозяйка занесла ведро с водой, поставила на лавку и, ничего не ответив, вышла. Загремела чем-то в сенях.
– Спать любишь? – ухмыльнулся вдруг комендант на заспанную Николь, которая сидела, прикрывшись одеялом. – Приходи вечерком ко мне, погуляем!
– Иди-ка отседа, кобель одноногий! – прикрикнула хозяйка. – Иль у ей пуза не видишь!
– А я чего?! Все по-честному! Может, она арбуз проглотила? – захихикал комендант в сторону сеней. – Ладно, шутю! Я договорился в совхозе, возьмут тебя, бутылку мне поставишь! Начальство на картофельных полях сейчас, вот и ступай…
Пока Николь с Катей дошли, было уже полдевятого. Бригадирша, крупная женщина из раскулаченных, оглядела недовольно новых работничков, выдала мотыгу и показала два ряда картошки. Сама смотрела, как Николь будет работать с таким животом.
Солнце жарило изрядно. Николь повязала белый платочек Кате, потом себе. Картошка начала уже цвести фиолетовыми с желтеньким цветочками, Катя смекнула это дело и, радостно блестя глазками, вошла в грядки. Кусты были высокие, когда девочка присаживалась, ее совсем не было видно. Ровные картофельные ряды уходили за горизонт. Николь взяла Катю за руку и решительно направилась к бригадирше:
– Вы извините, я не смогу, я на восьмом месяце… Нет ли другой работы?
– Откуда ты? – подошла женщина с сильным латышским акцентом.
– Я ссыльная, из Риги.
– Dzīvoja tur?
[142]
– Nē, – ответила Николь, и добавила: – Es nerunāju latviski
[143].
– Начинай, сколько сможешь, потом в тенек, вон, садись, – распорядилась бригадирша. – Директора увидишь, он на рыжей кобыле будет, берись за мотыгу. Рабочий день я тебе закрою.
Николь прошла три десятка кустов, обернулась на свою работу, получалось неплохо, опыт с картошкой у нее был немалый, но живот очень мешал, она все время задевала его локтями. Пот градом катил по лицу и спине. Она снова нагнулась над грядкой, цепляла сорняки вместе с землей, окучивала, не делая лишних движений. Поглядывала на Катю, торчащую из ботвы. Улыбнулась. В прошлый раз она работала так на Оби, было холодно, лили дожди и у нее не было Кати.
Очнулась Николь от того, что ее тормошили. Она лежала на земле, возле хлопотали все та же бригадирша и латышка, имен которых она не знала. Бригадирша мочила ей лицо из чайника:
– Очнись-ка, родимая!
– Ее надо в больницу! – настаивала латышка. – Какое издевательство, она же может родить!
Николь попыталась встать.
– Сиди-сиди пока, – удержала ее бригадирша. – От приперло тебе детишек рожать! – Она осматривалась широко по полям, выглядывая кого-то. – И мужика у тебя нет?
– Мне уже лучше, я встану. – Женщины поддержали ее под руки. – У меня есть муж, его арестовали… а я ссыльная.
– Тут все ссыльные, давай-ка в тень, посиди там. Появится директор, скажи отдыхаешь, шел бы он его кобылев трещину… – Бригадирша отвернулась и, добавив еще чего-то матерного, грузной, мужицкой походкой пошла с поля.
Вечером к Николь пришла латышка, ее звали Мария, и еще две девушки помоложе. Познакомились, рассказали о селе. Местные в основном были высланными кулаками, они жили здесь давно, выращивали овощи на продажу, держали скот и лошадей. Другие полсела были ссыльными времен войны и после, платили им меньше, чем местным, и все равно жить здесь было намного легче, чем на северах…
Девушки расспрашивали о Ермаково, находили общих знакомых – Мария работала на рыбных промыслах в низовьях. Мир ссыльных был тесен. Даже на сибирских просторах.
Латышки не знали, что и посоветовать Николь. «Надо работать, – сочувственно размышляла Мария, – не будет денег на жилье, придется перебираться в общий барак для ссыльных. Там черно от клопов и нет электричества, а зимой очень холодно…»
Когда женщины ушли, Николь достала бумагу и села за письма. Долго сидела без движения. Работать с двумя детьми она не могла, помочь ей было некому. Померанцев уехал на «Полярный», и ее письмо его не нашло бы, писать в Дорофеевский не захотела – денег там ни у кого не было, как и здесь.
В Ермаково было много знакомых, которые получали огромные зарплаты в полторы и даже две тысячи рублей, а ей нужно было всего сто рублей в месяц. На хлеб и квартиру. Она перебирала имена, но так и не отважилась написать. Это было стыдно, у людей были свои проблемы. Николь еще и еще раз представляла свою жизнь здесь и вдруг успокоилась. Она поняла, что на хлеб и молоко все равно заработает…
Ее мысли привычно переключились на Сан Саныча. Только бы он нашелся. Она не видела его семь с половиной месяцев. Это могло значить, что его осудили по «пятьдесят восьмой» без права переписки. Ему было намного тяжелее. Он был один и в лагере, а у нее были дети. Николь разулыбалась отчего-то, по щекам текли слезы. Ревела и улыбалась, чувствуя не очень понятное, но очень глубокое счастье. Она любила его и не верила, что ее Сан Саныча могли осудить без права переписки… его письма… просто еще не дошли.
Она написала коротенькие весточки Але и Марии Егель в Дорофеевский. Это были адреса, которые она оставляла Сан Санычу. Достала папиросу и вышла на крыльцо. Курила и думала о Сан Саныче, и опять слезы наворачивались от их счастливых дней. Сан Саныч был сейчас в ней. Тихо лежал, не брыкался. Сегодня в магазине какая-то баба оценила ее от нечего делать: «Наблядують и ходють», – так она выразилась про ее живот, да и про Катю, наверное. Николь улыбнулась. Их любовь с Сан Санычем все это снесла бы. Все эти насмешки. Только бы он был жив. Такой нежный. Ее Сан Саныч был слишком нежным для лагеря. Так она чувствовала.
Она сморщилась на противный вкус табака во рту, загасила папиросу и вернулась в дом.
66
Начался июль, травы поднялись в пояс, был самый пик комара, солнце не уходило за горизонт, и Романов, казалось, не ложился спать… косил сено Гнедку и корове, чинил, строил, рыбачил. Поторапливался переделать дела, ждал, что Ася попросится ехать в Ермаково. Дни летели, а она все не могла решиться. Сидела одна на лавочке в темном накомарнике, как в парандже, или уходила по пескам вдоль берега.
Со дня гибели Севы прошло восемь месяцев, но в ее душе мало что изменилось.
Хорошо ей было только с Севой. Она разговаривала с ним, ласкала, прижимала к себе и была очень внимательна – она страшно страдала, что была такой нечуткой к нему раньше, пока это было можно. Пока не стало поздно.
Наедине с собой она плакала каждый день, поэтому и уходила подальше. Иногда ей хотелось рассказать о нем кому-то, но единственный, с кем она могла говорить о Севе, был Азиз. Трепетный и чистый парень. Азиза больше не было.
Она помогала Анне по дому, стирала, гладила, занималась с детьми, а сама думала и думала о нем. Она совершенно от этого не уставала. Он был все такой же, спокойный и серьезный не по возрасту, и им было хорошо вдвоем.
Если бы она знала способ, она, конечно же, ушла бы к нему.
В такие минуты она не помнила ни о старшем сыне, ни о муже. То сильное чувство, которое повело ее в эти края, то стремление, вопреки страшному устройству жизни, привезти детей к их отцу, обмелело, потеряло смысл перед холодной чернотой енисейской промоины.
Севино безрассудство было детским, ее – непростительным.
Каждую ночь она проваливалась и уходила под лед вместе с сыном, захлебывалась, и ее грудь разрывало острейшее чувство его последней вины. За то, что он пошел туда. Один. Она понимала его глупые, «мужские» – это потому, что у него не было отца! – мальчишеские чувства и просила за них прощения. У Севы и у Господа. И все бежала и бежала по снегу к той черной промоине. Босая, в ночной рубашке, как угодно бы бежала…
Она чувствовала себя очень скверно перед добрыми и терпеливыми Романовыми. Особенно перед Анной с тремя ребятишками. Да и Валентин… В мае у них кончилась картошка, потом мука. Валентин один от темна до темна молча работал на ораву едоков.
Из-за нее Валентин убил председателя.
Из-за нее ушел Азиз. Уход гордого и чистого мальчишки еще одним камнем лежал на сердце. Если бы она не была парализована гибелью Севы, все было бы по-другому. Она могла бы действовать, могла бы жить и принимать решения. Ее же поведение было неразумно, она и теперь не уезжала потому, что, уехав, стала бы дальше от Севы. От глухой енисейской деревни со страшным названьем Якут
ы.
Она ничего не знала о муже. Иногда ясно понимала, что не может простить ему, что он ничего не знает о гибели их сына. Он мог бы знать, но он сам так решил. Она не хотела называть Горчакова предателем, просто получалось, что он им стал. Когда он отказался от писем, она его понимала, чувствовала, что все это ради нее, и прощала. Теперь же она ясно знала – никто и никогда не смей отказываться от близких!
То, что он сделал, было предательством. Она слишком дорого заплатила, чтобы это узнать…
Она должна была к нему ехать. Ася спрашивала себя, любит ли она мужа. Горчакова Георгия Николаевича. И не могла ответить на этот вопрос. Молчаливый железный человек Валентин Романов больше знал о ее детях, больше помогал и переживал за них, чем родной отец. Она боялась плыть в Ермаково. Она так глубоко ушла в свое горе, что рядом уже никого не было. Кроме Севы.
Кораблей на Енисее было много, некоторые заходили к бакенщику. Многие шли в Ермаково.
Однажды утром она сидела на лавочке, в дыму дымокура от комаров, подошел Валентин, закурил и заговорил о Горчакове. Она согласно покивала, но не ответила, ушла к Енисею и вернулась, когда все уже пообедали. Она решила плыть. Романов смотрел с недоверием. Ася выглядела плохо. Затравленное, усталое лицо, костлявые плечи, даже осенью она была лучше.
Через несколько дней Ася, Коля и Валентин стояли на борту буксира «Печера», Анна с детьми махали руками с причала. Ребятишки с головы до ног были в сетках от комаров. Собаки крутились рядом, лаяли льстиво и недовольно в сторону удаляющегося хозяина.
Было раннее утро середины июля, по берегам буйствовала зелень, солнце всего несколько дней как начало скрываться за горизонт, и ночи были светлые. Романову не надо было зажигать и гасить бакена. Чайки, крачки дрались и падали в воду за картофельными очистками, что вывалила с камбуза кокша. Романов курил с капитаном возле рубки. Коля отвязал от вещмешка телогрейку, надел на плечи матери, обнял, заглядывая в глаза и отгоняя мошку:
– Не грусти… у нас там отец. Мы же хотели к нему.
Ася кивнула головой и взяла его за руку, поднесла к губам, потрогала костяшки пальцев. Улыбнулась грустно и снова отвернулась к бегущей мимо сильной равнодушной воде:
– Я к нему хочу…
– Мам… – Коля крепко обнял мать за плечи. – Ты не виновата в его гибели.
– Ах, Коля, Коля… – слезы полились из Асиных глаз, она улыбалась через силу, нервно прикусывала губы и улыбалась, – как же не виновата… – она нахмурилась, останавливая слезы. – Я не понимаю, что происходит и куда мы плывем.
Коля помолчал виновато:
– Ты говорила, отец мужественный человек. Нам втроем будет легче.
Ася нахмурилась, беря себя в руки, достала платок, стала сморкаться и вытирать слезы. Подошел Романов.
– Сколько нам плыть? – спросил Коля.
– Восемьдесят пять километров. У меня в Ермаково одна знакомая, она клубом заведовала… зайдем к ней насчет работы.
Он неторопливо скрутил самокрутку и полез за спичками.
– Вы, ребята, вот что… одну штуку вам скажу… Нигде, ни с кем, не дай бог, не проговоритесь про Георгия. Нет у вас ни мужа, ни отца. Помер, заболел и помер в Москве. От туберкулеза! А вы сюда на заработки плывете, за длинным рублем. Про Севу, про то, что у меня жили, тоже ни с кем не вспоминайте. Одно за другое потянется… узнают про Георгия – плохо будет! – Валентин изучал своих подопечных, внятно ли объяснил. – Что еще? Одежонку надо будет купить, денег я займу. У тебя, кроме этого, что-нибудь есть?
Ася посмотрела на свои войлочные зимние боты «прощай молодость».
– Босоножки еще. Платье для работы тоже есть.
– Ну вот, мыла, зубной порошок Анна положила, полотенце. Не пропадем, поживу с вами первое время. – Валентин выбросил окурок в воду, его завертело вдоль борта.
– А если мы нечаянно встретим его в поселке? – спросила Ася.
– Что ты?! Ни в коем случае! – возмутился Валентин. – Отвернешься и мимо пройдешь!
– А как же он узнает про нас? – спросил Коля.
– Молите бога, чтобы он был в Ермаково. Там я его найду. Обживешься маленько, на работу выйдешь… Не будем загадывать!
В клуб Асю не взяли, не было ставок, но завклубом позвонила директрисе школы – там нужен был учитель музыки. Отправились в школу. По дороге завернули в Бакланиху к знакомым Романова, вещи у них оставили и спросили про жилье.
Поселок, о котором они столько разговаривали, поразил Асю с Колей неухоженностью, раздолбанными деревянными дорогами с огромными лужами, засыпанными опилками. Дома-бараки выглядели так, словно их бросили жильцы и заселили случайные люди. Помойные ведра, зола из печек выливались прямо на улицу или возле деревянных туалетов. Горы дров и угля высились, многое только строилось… Всего было много, все было казенное, и среди этого казенного пульсировала живая жизнь. Хозяйки, громко что-то обсуждая, вешали белье на натянутые веревки, кошки дремали на завалинках. Босоногий мужик с подвернутыми штанами шел от Енисея с мешком, из которого торчал осетровый хвост. Мешок недовольно шевелился, мужик останавливался, сбрасывал ношу и вытирал пот, на солнце было жарко.
Ася с Колей сравнивали Ермаково не с Москвой, конечно, но с островом Валентина Романова. Там было тихо и красиво. У сильной и богатой реки жил рабочий, хозяйственный человек. Здесь же все им казалось, что люди заехали сюда ненадолго и уже собираются уезжать. Коля почему-то думал, что в центре Ермаково стоит огромная тюрьма. Тюрьмы не было.
В центре Ермаково было чище, тротуары подремонтированы, двухэтажные здания образовывали ровную улицу. Запах, правда, стоял, будто канализацию прорвало.
– В этих домах, – пояснил Романов, – сортиры на втором этаже сделали, деревянные короба сверху идут… как лето, так вонь…
Перед зданием школы росли цветы, женщины мыли большие окна. В коридорах, как и во всякой летней школе, было пусто и гулко. Директриса, пожилая женщина, поздоровалась и повела в актовый зал к пианино. Ася открыла крышку, попробовала, инструмент был хорошо настроен. Она делала все машинально, сама все время, как только вошли в красивое здание, думала о Севе, который никогда не был в школе. Он мог бы здесь учиться.
– Сыграйте! – услышала она голос директора.
– Да-да… что я должна сыграть?
– Что можете…
Директриса с начала каникул, как только уехала учительница музыки, прослушала несколько кандидаток. Все играли плохо или очень плохо. Она подозрительно посматривала на странную троицу, особенно смущал медвежьего вида рябой мужчина в кирзовых сапогах.
Ася все не начинала, рядом все стоял Сева, у нее наворачивались слезы. Она сыграла бы ему, но здесь были люди. Ася еле держалась, чтобы не встать и не уйти. Пальцы не хотели к клавишам, сжимались в кулаки.
– У меня нет времени… – директриса начала недовольно разворачиваться грузным телом, у нее были больные ноги, она опиралась на палку. Романов неожиданно шагнул поперек ее пути:
– Погоди, мать, погоди, она сыграет, – он и сам уже засомневался, умеет ли Ася на пианино. – Ася, может, тебе аккордеон раздобыть? На аккордеоне же можно? – Валя снова повернул круглое, битое жизнью лицо к директору.
И Ася заиграла, руки сами начали любимый Севкин ре-минорный концерт Баха. Она играла ему, он всегда слушал очень серьезно, слезы потекли. Инструмент в пустом пространстве большого зала звучал хорошо. Ася отвернулась в сторону, задрала голову, но все равно было ясно, что плачет.
– Вы ее муж? – спросила негромко директриса.
– Чш-ш, – зашипел Валентин: он никогда не слышал ничего такого и так близко.
Ася оборвала игру, достала платок, вытерлась, высморкалась и уже спокойнее заиграла прелюдию Шопена, потом концерт Моцарта.
Они спустились в кабинет.
– Вы нам подходите, но что с нервами? Почему плакали?
Ася спокойно смотрела на директрису и не знала, что ответить.
– Муж у нее помер, тоже музыкант был… – заговорил Валентин. – Поэтому!
– А вы кто?
– Я – знакомый, бакенщиком работаю на Ангутихе.
– Хорошо, приносите документы. Вас будут проверять, здесь режимный объект… – директриса внимательно смотрела на нее, словно пыталась разгадать. – Где вы учились?
– В Московской консерватории…
– Ну хорошо, что-то придумаем, у нас в школе профессор МГУ преподает физику… – директриса улыбнулась усталой улыбкой много повидавшего человека.
Снова через весь поселок пошли в Бакланиху. У магазина, в тенечке играли в карты трое инвалидов, один был на тележке, совсем безногий, но с руками, у двоих было по одной руке. Валентин дал каждому по бумажке, постоял, о чем-то их расспрашивая.
Знакомые Романова выдали ключи от небольшого строеньица на той же улочке. Умывальник, стол, два топчана по стенам и раскладушка. Гвозди для одежды вбиты в стену над постелями. Главным украшением комнаты была чугунная фабричная буржуйка. Ящик с углем занимал половину холодного коридорчика.
Так и строилась вся Бакланиха, нагло, из чего было, большей частью из ворованного, безо всяких разрешений на строительство. Прилепилась к Ермаково с запада, со стороны изрядно уже выпиленной тайги. Дальше, через озеро и болото торчали вышки Первого мужского лагеря.
Жилье было холостяцкое. Мужики уехали в отпуск до сентября после хорошей попойки. Вещи разбросаны, на столе высохли остатки закусок в консервных банках.
Когда солнце опустилось за лес и в небольшое окно потекли краски заката, все было прибрано. Посуда, полы и окна перемыты, на электроплитке доваривался суп. Валентин сходил в Ермаково и принес продуктов. Асе отвалил пятьсот рублей в долг.
Ася ожила в работе, улыбалась, будто устраивала свое собственное жилье. Коля бегал на озеро за водой, выносил мусор, чистил картошку. Ася протирала газетой вымытые окна. Составленные из разных стекол они поскрипывали и похрустывали, готовые вывалиться. Ася улыбалась чему-то, видно было, с кем-то разговаривает молча. Ждет, что сюда придет отец, думал Коля, – он и сам представлял такое сегодня. Думал, как сядут с отцом на берегу Енисея вдвоем, и он расскажет ему про бабушку, про Севу, про всю их жизнь и про мать, а отец расскажет про свою жизнь.
На улице чуть стемнело. Влажная таежная жара спала, стало прохладно. Зажгли свет, и в прибранной комнате сделалось уютно. Валентин сам накрывал на стол. Дорвавшись до магазина, он накупил городской еды: коньяк, копченую колбасу, икру баклажанную, кильку в томате, сухие квадратные брикетики растворимого «Какао с сахаром»…
– Люблю, грешник, икру баклажанную, банки три могу за раз съесть… – Валентин резал свежий, хрустящий коркой хлеб. – А ты, Колька?
– Я… не очень, – вежливо улыбнулся Коля.
– А килечку в томате? Закусь мировая! Я в лагере все время про кильку мечтал!
– Мне налим больше нравится…
– Ну-ну… стерлядку копченую порежу, взял из дома… Ася, ты как? Картошка сейчас сварится, новоселье у нас или что?! – Романов был так разговорчив, что не похож на самого себя. Ася и Коля только улыбались на него. – Денек сегодня, слава богу! Утром дома проснулись, а уже и на работу тебя взяли, и жилье нашли. Кто-то из вас фартовый, однако! Думал, на дебаркадере придется ночевать. Не-е, – Валентин обстукивал сургуч с горлышка. Коньячная бутылка в его ладонях была словно игрушечная, – когда люди друг другу люди, тогда все путем идет.
Он налил полстакана себе, немного Асе:
– Давай, мать, выпьем по маленькой. День-то еще тот был. Я, сволочь, нервничал, особенно, когда ты играть не хотела. Подумал – разучилась!
Ася улыбнулась и кивнула. Взяла свой стакан. Коля поднял кружку с чаем. Выпили. Валентин крякнул с душой и замер – не слишком ли громко получилось.
– А скажи-ка… – он поскреб пятерней подбородок, – по радио такую же музыку передают?
– Да, – Ася не допила и, сморщившись, поставила свой стакан. – Такую же.
– Тебя слушал, совсем по-другому… аж… вот такие мураши по спине! – он показал свой кулак и достал папиросу. – Ничего, все у нас еще будет! Бог – не фраер! И отца вашего найдем!
– А можно мне пойти сходить к Енисею? – спросил Коля.
– Не надо…
– Почему?
– Тут не Москва – на пьяных нарвешься… пацаны тоже шакалят ходят… – он все смотрел на Колю. – С отцом, опять же, можешь встретиться…
Все замолчали.
– А мы не для этого сюда приехали? – спросила Ася.
– Заревешь ты, Ася… кинешься к нему! – Валентин взял стакан, но поставил на место. – Испортишь все!
Ася молчала. Жизнь так изменилась, что эта встреча почти потеряла смысл. Она с трудом себе ее представляла…
– Я сам найду Георгия и поговорю с ним. – Романов положил на стол большую ладонь. – Мы с ним все порешаем.
– Мама думает, отец может отказаться от нас… – Коля взял мать за руку. – Тогда мы даже не увидимся?
– Почему отказаться? – не понял Романов.
– Не захочет. Мы не знаем почему…
– Нет, так не будет, – нахмурился Валентин.
– Делай, как знаешь, Валя, нам тебя Бог послал… – Ася взяла свой стакан подрагивающей рукой, задохнулась, ожегшись коньяком, но допила.
Весь следующий день Валентин где-то пропадал, а вечером вернулся выпивший и довольный – Горчаков был в Ермаково, работал в Первом лагере.
Это было совсем близко.
Вскоре в культурных кругах Ермаково стало известно, что в школу устроилась выпускница московской консерватории. Ася по приглашению завклубом участвовала в большом концерте по случаю дня военно-морского флота, который отмечали как день речника. Ее не отпускали со сцены. Валентин Романов впервые присутствующий при живом концертном исполнении, был восхищен, обнимал Колю и объяснял ему, какая у него мать.
Половина зала были офицеры, они хлопали стоя, а некоторые сбегали и надрали цветов с клумбы. Это Романова напрягало. Ася и правда выглядела очень женственно и беззащитно, особенно с этими ее темными кругами под глазами. Все печальные бабы выглядят красиво, ревниво думал Валентин, но проблема была в другом. У Аси с лепилой Первого лагеря Георгием Горчаковым (статья 58, 25 лет) была одна фамилия. Вычислить их родство ничего не стоило.
Валентин без нужды не выпускал их из дома, сам ходил в магазин и по мелким делам. Он разыскал медсестру из горчаковского лазарета и передал с ней записку:
«Георгий Николаевич, это бакенщик Валя Романов. Я в Ермаково. Очень надо бы повидаться. Скажи, где и когда».
Их адреса в Бакланихе он не дал – Горчаков мог прийти, когда его не было, а этого Валентин не хотел. Все ждали этой встречи, и все, даже Валентин, ее опасались.
Героический образ геолога Горчакова, созданный матерью, не вязался у Коли с образом заключенного. В Москве заключенных не было или они были незаметны, а здесь, начиная с Красноярска, Коля не раз рассматривал хмурые серые колонны или просто работающих в оцеплении, одинаковых, всегда темных и не особенно приятных людей. Он думал об отце, а вспоминались насильники из Якутов, и ему не хотелось представлять себе отца таким же, в ватной ушанке и ватных штанах…
Ася плохо спала. Она совсем не уверена была, что они с Колей нужны Горчакову. После первого срока он вернулся другим человеком, прошло еще семь лет, пять из них они прожили без переписки. У него могла быть новая семья, другие дети. Эти старые мысли в Ермаково обрели остроту, бессвязно и бессонно бродили они по светлой комнате. Была середина белой ночи, за окном чирикали птички. Романов храпел, Коля свернулся на раскладушке… трактор протарахтел по узкой улице, лязгая гусеницами и снова стало тихо. Ася не знала, зачем сюда приехала, возвращалась и возвращалась мыслями безнадежно далеко назад, где Сева еще был.
Это была просто идея – она хотела, чтобы Гера увидел своих сыновей. Эта идея долго жила в ее голове. Просто мысль. Почти ничего! Но она почему-то начала ее исполнять. Ее все отговаривали, но кто-то лишил ее разума… – Ася вовсю уже беззвучно плакала, вытирала простынкой нос. – Кто-то не дал ей ума не делать этого. И она сделала. Гера и Сева не встретятся теперь никогда… Она не хотела ничего особенного, просто хотела, чтобы они полюбили друг друга.
Романов перестал храпеть, открыл глаза и тут же сел, позевывая и собирая одежду со стула. Вышел тихо. На ходиках было полпятого.
Ася вытерла слезы и тоже стала одеваться. Чайник поставила на плитку.
Валентин сидел на ступеньках крыльца, сосредоточенно щупал гвоздь внутри сапога и дымил папиросой.
– Чего поднялась?
– Не спится…
Ася поежилась, хотела присесть, но ступеньки были влажные от росы. Валентин снял телогрейку, положил ей. Солнце стояло над тайгой, над дальним берегом Енисея. Красноватое, еще нежаркое, утренний воздух был прохладен и тяжел, лиственницами тянуло из тайги и разносилась дробь дятла. На озере и болоте лежал туман, камыши из него торчали, утка-мамаша осторожно, но настойчиво звала утят. За озером лаяли овчарки. Ася села на телогрейку.
– Здесь комаров совсем нет…
– За водой пойду схожу, спите еще! – Валентин надел сапог, пробуя ногой все тот же гвоздь.
– Что ты скажешь Горчакову?
Валентин молча курил. Почесал небритую щеку:
– Найду что сказать, что об этом думать…
Ася согласно кивнула. Валентин хмуро бросил погасшую папиросу к забору.
– Я давно тебе хотел сказать, да не знаю, как… Не для моих это мозгов… но только если бы моя первая жена Тоня не погибла, ни Васьки, ни Петьки, ни Руськи не было бы… а они есть. Как это все? – он замолчал надолго. – Жизнь не разгадаешь, наше дело – терпеть и стараться… живых беречь, Ася. Твоему Георгию в жизни досталось – на десятерых хватит. Приехала ты сюда, и слов нету! Шапку снять и поклониться! Да только тут еще суметь надо. Тут у тебя самое трудное. Георгий с виду нормальный, а ведь он – зэк! – Валентин нахмурился, собираясь с мыслями. Поднял на Асю виноватый взгляд. – Не мастак я говорить, но зэк – это грубая скотина, Ася. Мелкая, нервная. Зэк очень тяжело живет! Все время под палкой да под кумом – он у тебя почти двадцать лет по лагерям. Как он с тобой будет, не знаю…
– Валя, если у него есть женщина, ты мне прямо скажи…
Романов помолчал, соображая.
– Не похож он на таких, кто лагерных жен заводит, но… кто его знает? Там, в лагере, никакой жизни, а баба – это все-таки… Может и есть кто, не знаю. Но тебя он не обидит. Не такой! – Валя помолчал, глянул на Асю. – Ты не про него думай, тут офицеров холостых полно, обязательно полезут к тебе…
– Я как-то все эти годы жила.
– На воле – одно, тут – все другое, Ася!
67
Сан Саныч стоял у зеркала и смотрел на высокого худого человека, похожего на капитана Белова. Это был совсем другой человек. Он тоже внимательно изучал Сан Саныча. Оба пытались понять, что изменилось, и оба понимали, что изменилось все. В зеркале был угрюмый бритый мужик с худым лицом и худыми руками. Одна, левая, так и осталась инвалидкой, что-то в ней было не так… Сан Саныч сжал мосластый разбитый кулак и отвернулся недовольно. Безвольный беззубый зэк. Фраер, штымп, мужик… олень самый настоящий, – вспоминались имена, которыми его называли урки. Истопник, снегочист, кирка-лопата, кривой лом – специалист по мерзлым грунтам. Три пересылки, два лагеря. Бывший речник, бывший капитан, бывший орденоносец, бывший мужчина, любивший жену и дочку.
Лагерный голод не отпускал, Сан Саныч не отказывался ни от какой еды, что носила повариха. Ел и спал.
В начале июня Белова вызвал сержант Фунтиков и объявил, что он идет на этап по индивидуальному наряду. До Игарки везли на тракторных санях, там поменяли спецодежду на новую и самолетом привезли в Красноярск. Был пересуд, Сан Саныч ждал переквалификации на 58-ю и большого срока, но ему не меняли статью, срок снизили до двух лет и освободили в зале суда. На выходе его ждал водитель Макарова, и вот он второй день уже жил на катере начальника пароходства. Отъедался. Не было ни одежды, ни денег, чтобы выйти в город. Не было и желания – за эти семь месяцев в нем что-то произошло, он чувствовал, что побаивается воли.
Вместо паспорта в кармане лежала справка от Строительства-503 МВД СССР.
«Выдана гражданину Белову А. А., уроженцу…, русскому, осужденному народным судом Ленинского района города Красноярска по статьям 56–30 УК РСФСР к лишению свободы на два года, в том, что он отбывал наказание в местах заключения МВД по 10 июня 1952 года. Освобожден по выписке от 13 июня с применением-отработкой неотбытого срока наказания на предприятиях речного транспорта МВД СССР…»
Его освобождали от наказания «в связи с изменением обстановки». По этой справке он должен был еще полтора года отработать на «Полярном». Прилагалась и целая инструкция, определяющая размеры его свободы. «Ночевать только на буксире; не выезжать за пределы Игарского района; не посещать места проведения массовых и иных мероприятий и не участвовать в них; не изменять место пребывания и место работы без согласия надзорных органов…»
В случае нарушения любого из пунктов два года отработки превращались в четыре года лагеря.
Макаров появился поздно вечером. Обнял. Впервые в жизни крепко прижал к себе Сан Саныча, погладил по исхудавшей спине. Рассматривал, словно не узнавал. Повариха накрывала в столовой на верхней палубе, слышны были запахи и как она беззлобно ругается на матроса. Катер, медленно маневрируя, выходил из затона в Енисей. Ночной город переливался огнями по воде.
– Ну пойдем, капитан, пойдем выпьем. Все у тебя позади, будем надеяться…
Они уселись напротив друг друга. Столовая была ярко освещена, стол накрыт так, будто тут не двое собирались ужинать. Сан Саныч посмотрел с вопросом, но начальник пароходства уже наливал коньяк. Вдруг остановил руку.
– Я и не спросил, может, тебе водки?
– Все равно, Иван Михайлович, – хмуро усмехнулся Белов, – я давно не пил…
– Ну да, – Макаров поднял рюмку. – С возвращением в ряды товарищей!
Выпили. Закусывали. Макаров тут же сунул в рот папиросу:
– Тут за тебя целая битва была. Они громкое дело затевали, многие пошли бы… вон, повариху мою и ту допрашивали… Я в Москву летал, ты министру нашему понравился… – начальник пароходства посмотрел пристально. – Ты, капитан, крепким мужиком оказался! Если бы оговорил нас, все сидели бы! Били же тебя?!
Сан Саныч смотрел тревожно.
– Что молчишь?
– Били, – кивнул, – вы откуда знаете?
– Начальник УМГБ по Красноярскому краю снят. Твой следователь понижен в звании и должности и переведен куда-то, чуть ли не на Диксон. Там много голов полетело, знаешь, как это у них бывает! Давай выпьем, нам просто повезло, чего уж там! – Он плеснул рюмку в рот. – Они на тебя как на молодого партийца и орденоносца главную ставку делали. Ты на суде должен был раскаяться и главным обвинителем выступить.
– Я этого не знал.
– Я смотрел твое дело. Начальником Управления назначен мой однокашник по училищу. Подгозин Федор Иванович. Ты что завял?
– Я? Ничего.
– Вспоминать не хочется? Крепко досталось?
Сан Саныч только мотнул головой, все думая о чем-то.
– Выпей, что ты?
– Они меня обоссали! – тихо выдавил сквозь зубы.
– Что? – не поверил Макаров.
– Избили так, что я ничего не соображал… и обоссали. Я на полу лежал…
– Вот, блядь, скоты! Это кто? Антипин этот?!
Сан Саныч мотнул головой.
– А кто? Надо заявление писать! Надо найти, кто это сделал!
Белов поднял тоскливый взгляд на своего начальника.
– Не хочешь?