Лицо его он узнал сразу. Это Черкесов.
Его мутные глаза бессмысленно глядели в потолок, лицо искажала застывшая гримаса ужаса. В крепко стиснутых зубах торчала бумажка.
Введенский снова оглянулся по сторонам и потянул за бумажку. Она не поддавалась. Тогда он осторожно прижал лицо мертвеца стволом пистолета и снова потянул. Бумажка с трудом выскользнула.
На ней кривыми печатными буквами было выведено чёрным химическим карандашом:
ЭТО ТРЕТЬЯ ЗВЕЗДА. ЧЕТВЁРТАЯ БУДЕТ ТВОЕЙ.
III
Санкт-Петербург
Клиника Бехтерева, отделение интегративной фармакопсихотерапии психических расстройств
30 декабря 2017 года
12:35
– Это просто бомбическая херня! Такая жесть! Я как узнал, три ночи спать не мог, потому что боялся, что они ко мне залезут! Но вроде пока не залезли, но я постоянно боюсь, а вдруг как-то умудрились… Просто жесть!
Перед Хромовым на диване сидел парень двадцати лет, с большими глазами, выдающимися скулами и кривым ртом. На голове – чёрная вязаная шапочка, закрывающая уши.
– Они, короче, летают себе, летают, ну они маленькие, их толком не увидеть… Ну и забираются прямо через уши. Забираются, а потом начинают плавать прямо в мозгах и жрать их! Реально, плавают по мозгам и жрут. И становятся всё больше, больше…
– Подождите, – перебил Хромов. – Кто становится больше?
– Рыбы! – развёл руками парень.
– Рыбы. – Хромов повертел в пальцах ручку. – Хорошо.
– Вот, и эти сраные рыбы реально начинают жрать мозги, они плавают в них, отъедают с каждым разом по кусочку, и мозг становится всё меньше, а рыба всё больше. Пока рыба сама не станет твоим мозгом! Она прикрепляется к мозжечку и становится мозгом, думает за тебя, решает за тебя… Ты становишься просто вообще совсем тупым, ничего не соображаешь, потому что у тебя рыба вместо мозга. Я думаю – почему некоторые люди такие тупые? Ну тут понятно всё. Страшно. Реально страшно.
– И поэтому вы всё время ходите в этой… шапочке? – спросил Хромов.
– Ну а что ещё делать! Раньше я вообще уши затыкал, но ничего не было слышно, а под шапку они не заберутся.
– Но ведь рыбы плавают в воде, разве нет?
– Да хер там. Есть же летающие рыбы. Они очень маленькие, их почти не увидеть, и летают они обычно по ночам. А потом, когда жрут уже мозг, становятся больше.
– И… много вы видели людей с рыбами вместо мозга?
– Да везде! В метро каждый раз смотрю на людей и вижу – вот у этого взгляд абсолютно тупой, смотрит перед собой, ни хера не понимает…
– Давайте попробуем не выражаться, – мягко сказал Хромов.
– Да, о’кей, о’кей. Вот люди с реально тупыми глазами, ну что ещё с ними может случиться? Рыбы!
– Это многое объясняет в поведении людей, не находите?
– Именно! – У парня загорелись глаза. – Вот вы понимаете!
– Мне одно интересно. А как вы вообще поняли, что эти, ну… рыбы способны на такое?
Парень замялся, забарабанил пальцами по коленям.
– Однажды я проснулся от того, что кто-то пытался залезть в моё ухо. Ну и сразу всё понял. Сходил в душ, промыл ухо, с тех пор спал сначала с повязкой, потом забивал уши ватой, но ничего не слышал… Потом решил вот шапку надеть.
Хромов вздохнул. Пора было заканчивать: через десять минут должен прийти Поплавский.
– Я понял, что вас тревожит и как избавиться от этого. Всё будет хорошо. А теперь, к сожалению, наше время истекло, и мы прощаемся до следующего раза. С наступающим Новым годом.
– Спасибо, спасибо. – Парень протянул Хрому руку, тот пожал её.
Когда он остался один, ему захотелось громко выматериться.
С другой стороны, почему бы и нет. Почему бы и не рыбы. Вполне логично.
Он удивился, когда Поплавский вошёл в его кабинет. Он выглядел совсем иначе, чем в прошлый раз. Уверенный шаг, живая мимика, добрая улыбка, и даже морщины на лбу как будто сгладились – или это так кажется из-за освещения?
Даже усы лихо закручены вверх, точно у белого поручика из советского кино.
Странно, подумал он. Надо спросить у медсестры, точно ли он принимает таблетки. С этим набором лекарств он сейчас должен был стать безвольным овощем с опухшими глазами.
– Вы очень хорошо выглядите, – сказал Хромов, когда Поплавский уселся на диван.
– Спасибо, – ответил тот всё тем же громким басом. – Я стал лучше чувствовать себя физически.
– Это очень хорошо.
На самом деле нет, подумал Хромов, это очень странно.
– Как спится? – спросил он. – Снится что-нибудь?
– Сплю как убитый, – улыбнулся Поплавский. – Наверное, что-то снится. Не помню.
– Хорошо, хорошо.
Хромов беспокоился. В пациенте слишком много жизни и бодрости. На этом этапе так быть не должно.
– Что с вашими мыслеобразами? Как дела на Проксиме Центавра?
Поплавский поморщился, посмотрел в пол, потом на потолок, потом снова прямо на Хромова.
– До сих пор молчит. Не знаю почему.
– Вы осознаёте, что эти… скажем так, рассказы были симптомом болезни?
– Да. – Поплавский коротко кивнул.
– Я должен предупредить вас, что, несмотря на успешное лечение, есть вероятность, что состояние может снова ухудшиться. Поэтому мы пока не выпускаем вас. Мы должны быть уверены, что вы в порядке.
– Я понимаю, конечно…
– Славно.
Ему нравилось разговаривать с Поплавским. Образованный, вежливый и удивительно умный. Кажется, он даже умнее, чем пытается выглядеть. И именно это беспокоило Хромова.
– Слушайте. – Хромов вдруг вспомнил идею, которая недавно приходила ему в голову. – А вы не думали попробовать себя в писательстве?
– Писать книги? – ухмыльнулся Поплавский.
– Да. Вот эта ваша история… Она очень хорошо написана. Качественно, красивым языком. Мне кажется, вы могли бы переработать это в хорошую большую литературу. Если правильно к этому отнесётесь.
– А правильно – это как?
– Как к плоду вашей фантазии.
Поплавский пожал плечами.
– Может быть. Наверное, можно попробовать. Вам что, понравилось?
– Можно и так сказать.
– Значит, не зря старался.
Хромов вдруг понял, что Поплавский больше не напишет и не расскажет об этом ни строчки. Даже если он врёт и продолжает слышать эти голоса в своей голове. Хромову всё больше казалось, что так и есть. Он умнее. Даже если он слышит, он всё равно больше не скажет об этом ни слова.
Трудный пациент.
Надо попросить, чтобы на новогодние праздники в больнице усилили охрану. На всякий случай. И чтобы внимательнее следили за приёмом таблеток.
«Знаете, какие у нас закаты? Всё начинается, когда Первое Солнце, самое большое, опускается к горизонту и окрашивает небо в ярко-оранжевый с красными прожилками, и облака у горизонта вместо жёлтых становятся почти багровыми. На закате Первое Солнце светит ярче, чем на протяжении дня, и, когда оно спускается к вершинам гор, они превращаются в чёрные силуэты. Чуть поодаль светит Второе Солнце, оно намного меньше, и свет его то белый, то ярко-жёлтый. Третье Солнце всегда белое, и оно заходит последним.
Самое прекрасное – когда Первое Солнце наполовину скрывается за горизонтом. Небо вокруг сначала полыхает ярко-красным, а потом становится розово-фиолетовым, когда свет Первого Солнца сливается в закатном мареве со Вторым и Третьим. И когда Первое Солнце, ослепив нас напоследок багровым блеском, оставляет только красную полоску на горизонте, небо становится розовым в свете двух солнц. Оно играет красками, переливается, меняя оттенки каждую минуту; я не знаю, есть ли в вашем языке слова для описания этой буйной палитры, которую можем видеть мы.
И в этом небе, переливающемся алым, розовым и фиолетовым, начинают блестеть звёзды. Луна светится бледно-синим, а в городе загораются огни газовых фонарей, освещая улицы и дома, и яркие светлячки танцуют в садах.
В городе, которого больше нет.
Город сгорел, и даже здесь, в трёх днях пути от него, мы чувствуем удушливый запах гари, который приносит нам ветер.
Я не хочу знать, как теперь выглядит город. Я представляю себе, как его руины облюбовали сгустки копошащихся белых червей, оплетающие скользкой паутиной бывшие дома, виллы, сады, виноградники, музеи, университеты, театры.
Там теперь смерть и погибель, и так теперь будет везде.
Мы идём на механических пауках по пыльной дороге и смотрим, как Первое Солнце клонится к горизонту. Мы идём и молчим. Нас четверо. Меня зовут Онерия, я дочь воина из Города Первого Солнца».
После работы Хромов решил прогуляться пешком до центра. Стало холоднее, чем накануне: выпавший с утра снег так и не растаял, руки без перчаток мёрзли, а в чёрном пальто становилось уже прохладно. Может быть, подумал он, даже на Новый год будет снег.
Он шёл по проспекту Обуховской Обороны, поглядывая в сторону Невы, где до сих пор так и не появилось льда: она выглядела совсем чёрной, и в ней отражались жёлтыми бликами огни заводов с того берега.
Ветер стал колючим и жёстким, от него слезились глаза и немели губы. Такой Петербург: куда бы ты ни пошёл, ветер всегда будет бить ровно в лицо.
Хромов морщился, ёжился и грел руки в карманах пальто. Наверное, пойти домой до центра было не очень хорошей идеей.
Перед тем как уйти с работы, он попросил не беспокоить его в течение получаса и скопировал из ЖЖ Поплавского все тексты о Городе Первого Солнца. Теперь они хранились у него на телефоне в вордовском файле.
Ему захотелось сесть в какой-нибудь бар и выпить виски.
Но нет, нельзя. Нельзя пить одному. Сначала ты выпиваешь полстакана, ты выпиваешь его очень быстро – ведь виски колой разбавляют только слабаки – и ты берёшь ещё один, а потом ещё и ещё и сам не замечаешь, как уходишь в штопор.
К чёрту. Нельзя расстраивать Таню под Новый год.
Завтра будет хороший праздник, и он уже купил всем подарки.
Интересно, какие на этой планете рассветы.
Он опять засмеялся своим мыслям, уже почти в голос.
В кармане завибрировал телефон – пришло сообщение от жены.
«Скоро будешь дома? Я показываю дочери “Космическую одиссею” Кубрика. Присоединяйся».
Хромов улыбнулся. Начал набирать ответ.
«Я думал, эксперименты над детьми запрещены».
Ответ пришёл быстро.
«Ты ничего не понимаешь в издевательствах над детьми! Зачем ещё заводить детей, как не для этого? Можно показывать им сложное длинное кино и наслаждаться их страданиями!»
Хромов рассмеялся.
«Обожаю тебя. Скоро буду».
Он передумал идти пешком до центра и решил вызвать такси.
* * *
В палате было темно. Поплавский лежал в койке прямо в пижаме, откинув одеяло к ногам из-за жары. В этой кровати он почему-то чувствовал себя будто на верхней полке плацкартного вагона. Здесь всегда было слишком жарко, слишком лень переодеваться – когда он ехал куда-то в поезде, он никогда не раздевался и просто заваливался на полку, накинув на ноги одеяло.
Первые дни в больнице Поплавский спасался этими мыслями. Из-за таблеток бо́льшую часть времени он лежал, ничего не соображая и глядя в потолок. И он представлял себе, будто едет в поезде, а за окном проносятся огни ночных городов, станций, далёких шоссе, чёрные деревья и заброшенные деревни. А рядом храпит сосед.
Сосед храпел каждую ночь. Громко, противно, раздражающе.
Заговорит ли она сегодня?
Завтра Новый год. Это было бы хорошим подарком.
Интересно, отмечают ли на их планете наступление нового года? И если отмечают, то когда и как? Может быть, новый год у них наступает не зимой, как у нас, а в середине самого жаркого лета, когда лучи трёх солнц нагревают песок до каления и на небо невозможно смотреть, не зажмурившись. Когда пересыхают ручьи и пруды, когда жители города, проходя мимо фонтанов, обязательно наберут горсть воды, чтобы умыть лицо, и густой воздух дрожит миражами в тесных переулках.
Он засыпал. Таблетки действовали неумолимо. Он ненавидел это ощущение, когда тело уже сковывает сон, мозг погружается в оцепенение, но мысли скачут одна к другой, продолжая роиться в голове и переливаться яркими образами.
Он глубоко вздохнул.
Может быть, на их планете, отмечая Новый год, устраивают ночные танцы на главной городской площади, водят хороводы вокруг газового фонтана, пьют воздушное вино и поют песни.
Его мысли плавали, светились разными оттенками, клубились дымчатым маревом и перетекали в еле слышный тонкий голос – чистый, хрустально звенящий и такой знакомый.
«В детстве отец часто возил нас к морю. Это было совсем недалеко. Мы приходили на вокзал Города Первого Солнца – это самый красивый вокзал во всей Империи, с хрустальными колоннами и механическими воротами? – а потом садились на поезд и мчались к нашему морю через оранжевую пустыню, мимо древних гор и руин старых городов, засыпанных песком.
Мы проезжали древние храмы старых богов, в которых уже никто не верил. Мы любовались из окон потрясающими закатами трёх солнц, а отец рассказывал мне о местах, в которых ему довелось побывать – а он повидал почти весь мир. Он воевал с дикарями-людоедами в джунглях Диких Островов, усмирял бунты в северных колониях, снаряжал экспедицию в Долину Золотых Черепов – место, куда до сих пор боятся забираться даже самые отчаянные храбрецы. Он искал вымерших драконов в Красных горах – конечно же, так и не нашёл.
Я слушала его рассказы и засыпала под стук вагонных колёс, и мы были всё ближе к морю.
А утром, когда Первое Солнце растекалось по бледно-голубому небу оранжевыми красками, наш поезд приезжал в город, расположенный у самого моря. Его называли Город Белой Башни».
Глава пятая
I
Планета Проксима Центавра b
11 декабря 2154 года
10:50 по МСК
Войдя в кабину посадочного модуля, закрыв за собой шлюз и усевшись в кресло, Лазарев поднял щиток шлема и вытер пот со лба. Провёл ладонью по лицу, выдохнул и со всей силы стукнул кулаком по панели управления.
– Сука! Сука, сука, сука!
С его губ слетела слюна.
Он совершенно не понимал, что произошло.
– «Аврора», приём. «Аврора», приём. «Аврора», «Аврора», «Аврора». Гинзберг, Нойгард, Крамаренко. Приём. Приём… сука. Сука, сука, сука!
Снова несколько раз долбанул кулаком.
В наушниках раздавалось только шипение радиопомех.
На лбу Лазарева вздулись вены.
Он никак не мог понять, что произошло.
Выглянул в иллюминатор – песчаная буря стала сильнее, и через толстое стекло не было видно ничего, кроме грязно-рыжих завихрений. Песок оседал на стекле и скапливался толстым слоем на ободке иллюминатора.
В кабине стояла жара. Пот заливал глаза.
– «Аврора», приём. «Аврора», приём. Приём, приём. Нойгард, Гинзберг, Крамаренко. Приём.
Он вытащил из шлема наушники, вскрыл их, проверил – вроде никаких неполадок. Перезапустил систему связи посадочного модуля, проверил микрофон.
«Аврора» по-прежнему молчала.
Краем глаза он заметил, как в иллюминаторе блестит небо – порой вспышки сияли так ярко, что даже через завихрения песчаной бури мерцали разноцветные переливы на облаках.
– Сука. Сука. Сука. Сука!
Он монотонно повторял одно и то же слово, срываясь в крик, раскачиваясь из стороны в сторону и колотя кулаками то по пульту управления, то по мягким стенкам кабины, то по твёрдым гофрированным коленям собственного скафандра.
Ему хотелось, чтобы вся эта планета сгорела в адском пламени.
Он вспомнил, как его учили дышать на психологических тренингах. Надо расслабиться, принять удобную позу и начать медленно, глубоко дышать животом. Вдыхать, мысленно считая до семи, как будто наполняя живот воздухом, а потом точно так же, считая до семи, – медленно выдыхать через рот.
Вот так. Вдох… один, два, три…
– Сука, сука, сука! – и снова, брызгая слюной, ударил изо всех сил в стену кабины.
– Не ругайтесь, командир, – раздался вдруг в наушниках знакомый женский голос.
Лазарев широко раскрыл глаза, судорожно схватил пальцами наушники и прижал их сильнее к ушам.
– «Аврора»! «Аврора», приём!
– Я слышу вас, командир, – ответила «Аврора». – На корабле были неполадки со связью. Магнитная буря вывела из строя связь на «Рассвете», и мне пришлось запустить резервную систему. К сожалению, на это потребовалось время.
Лазарев откинулся в кресле и выдохнул. Хоть что-то хорошее.
– «Аврора», – сказал он через несколько секунд, отдышавшись. – Здесь большие проблемы. Команда исчезла.
– Уточните, пожалуйста.
– Исчезла в самом прямом смысле. На моих глазах. Растворилась в воздухе.
– Действительно, вашей команды нет. Ко мне поступают ваши биометрические данные, но данных Нойгарда, Гинзберга и Крамаренко я не вижу.
– И что это значит?
– Я не могу ответить на этот вопрос.
– Ты не знаешь этого?
– Я не могу ответить на этот вопрос, – повторила «Аврора».
Лазарев зажмурился и сжал зубы.
– Хорошо, скажи мне так: может ли человек взять и просто так исчезнуть, растворившись в воздухе?
– Нет, не может.
– Тогда почему они исчезли?
– Я не могу ответить на этот вопрос.
– Ладно… – Лазарев снова провёл ладонью по лбу, убирая капли пота с бровей. – Что мне делать?
– Вы командир. Вы сами должны решать, что делать. Моя задача – содействовать вам в выполнении миссии. Согласно моему протоколу, пока жив хотя бы один член экипажа, миссия может быть и должна быть выполнена. Напоминаю вам, что миссия «Рассвета» сформулирована следующим образом: подтвердить либо опровергнуть данные о наличии биологической жизни на планете Проксима Центавра b, а также собрать всю возможную информацию о химическом составе грунта и атмосферы, погодных условиях, электромагнитном поле. И собрать образцы живой ткани, если таковая здесь имеется.
– Ты предлагаешь мне исследовать эту планету в одиночку?
– Во-первых, я не могу ничего предлагать, потому что я компьютер. Я могу только советовать. Если хотите – да, я советую вам продолжить выполнение миссии. Во-вторых, вы будете исследовать планету не в одиночку, а со мной.
Шикарно, подумал Лазарев.
– А что если я тоже… – он замялся, – исчезну?
– Тогда миссия не будет выполнена.
– Логично. «Аврора», чёрт… скажи мне, из-за чего человек может взять и исчезнуть? Просто так взять и исчезнуть?
– Я не могу ответить на этот вопрос.
– Тупая тварь.
Он снова саданул кулаком по стене.
– Ваше счастье, что я не умею обижаться.
– Извини.
– Всё в порядке.
Он взглянул в иллюминатор. Буря, кажется, стихала, и на облаках уже не сияли разноцветные отблески.
«Думай, думай, думай. Просто думай о деле», – проносилось в его голове.
Нужно добраться до грузового модуля и оборудовать на его базе исследовательскую станцию. Так предписывал протокол миссии. Снять защиту от перегрева в верхних слоях атмосферы, вбить сваи, обустроить жилой отсек, подключить аппарат генерации кислорода, соорудить метеовышку. Эта работа рассчитана на три дня для четверых. Теперь он один. Значит, двенадцать дней. Или придётся работать очень быстро.
Впрочем, стоп, подумал он. Если Лазарев теперь один, то можно уменьшить жилой отсек. Это немного упростит задачу. Опять же, запасы еды и кислорода в посадочном модуле рассчитаны на работу четырёх космонавтов на протяжении недели. Значит, ему хватит надолго. В грузовом модуле тоже есть запасы еды, а на худой конец синтезатор питательной пасты из жиров, белков и углеводов – это как раз то, что им предполагалось есть, если миссия затянется дольше, чем планировалось.
Стоп. А вдруг они вернутся? Так же неожиданно, как и исчезли. Из воздуха.
Ничего, потеснятся. Нечего от работы отлынивать.
Он зачем-то улыбнулся – что ещё делать в такой ситуации, как не пытаться натужно шутить с самим собой?
Всё продумано. Да, случился форс-мажор (ничего себе форс-мажор, подумал он, вся команда исчезла), но работать дальше можно и нужно.
Идти до грузового модуля, судя по картам, около полутора часов. Запас кислорода в скафандре – на двадцать часов. Придётся приходить туда, работать, а потом возвращаться сюда – есть и спать.
Значит, шесть часов на отдых и сон, полтора часа на путь туда, пятнадцать часов на стройку исследовательской станции. Хорошо, четырнадцать. Один – на отдых. Изначальная инструкция предполагала, что стройке космонавты будут уделять по восемь часов в сутки. Но это для четверых.
Инструкция не предусматривала множество факторов. Но сейчас как раз тот момент, когда этой инструкции стоит последовать.
На самом деле Лазарев вдруг понял, что хочет заняться этим просто ради того, чтобы уйти от мыслей о пропавшем экипаже.
Всё равно не получится, дурак, подумал он.
Но если пытаться понять, что случилось с ними, можно рехнуться. А командир должен сохранять ясность и трезвость ума.
Командир. Он беззвучно рассмеялся. Какой ты теперь командир, кем ты командуешь…
– «Аврора», – сказал вдруг он. – Когда они исчезали, они очень странно вели себя. Я вообще не уверен, что они на тот момент существовали.
– Что странного было в их поведении?
Лазарев вспомнил трясущуюся голову Крамаренко, застывшего в воздухе Нойгарда, но больше всего ему запомнилась фраза, которая звучала в его ушах голосом Гинзберга.
– Гинзберг… – сказал он. – Он говорил что-то очень странное. Что-то про коня, про вечер, про гостя. Конь степной бежит устало… Гость ночной, тебя не стало, вдруг исчез ты… Вечер был, не помню твёрдо. Что-то такое…
Он нахмурился, пытаясь вспомнить.
– «Я забыл существованье слов, зверей, воды и звёзд». Вот что он говорил. Что это может означать?
– Одну секунду, – ответила «Аврора». – Это стихи советского поэта Александра Введенского
[12], жившего в первой половине двадцатого века. Стихотворение называется «Гость на коне». Я могу прочесть его вам целиком, если хотите.
– Спасибо, как-нибудь потом, – сказал Лазарев.
Он посмотрел в иллюминатор, сам не зная зачем. Потом понял – хотел увидеть, не появилась ли там снова его команда. За стеклом была рыжая пустыня и зеленоватое небо.
Ему подумалось, что сейчас надо отдохнуть и, возможно, поспать. Сна ему совсем не хотелось, но это нужно было для нормальной работы мозга. Препараты сделают своё дело.
Проверил системы посадочной капсулы – убедился, что всё в порядке. Хотя бы здесь всё в порядке.
Подвиг. Он вдруг опять вспомнил слова, которые говорил перед отлётом. «Мы совершаем самый настоящий подвиг».
– Аврора, – сказал он. – То, что я сейчас делаю, – это всё ещё подвиг?
– Да, это подвиг, – сказала «Аврора».
– А если у меня ничего не получится?
– Ваш подвиг – перманентный. Вы совершаете его уже девяносто лет. Даже если у вас ничего не получится, он не перестанет быть подвигом. Но у вас всё получится.
– Ты опять говоришь слова, которые нужно говорить.
– Разумеется. Я должна заботиться о вашем психическом состоянии.
– Я очень устал, – признался Лазарев.
– Я вижу это по вашим биометрическим данным. Вы изнурены и испытываете сильный стресс. Исходя из этой информации, я могу посоветовать вам принять дозу успокоительного, а затем дозу снотворного и поспать пять часов.
– Да, я этим и займусь…
Лазарев снова взглянул в иллюминатор. Пустыня и небо. Больше ничего. Он нажал на пульте управления скафандром кнопку подачи успокоительного и почувствовал еле заметный укол в шею.
Откинулся на спинку кресла, выдохнул.
– Знаешь, «Аврора», – заговорил он уже медленнее и спокойнее. – Когда я летел сюда, я успокаивал себя мыслью, что умер и лечу в рай. Ну, то есть… – Ему вдруг стало трудно подбирать слова. – Если вспомнить теорию относительности, то относительно той земной жизни я действительно умер и летел в рай. А теперь я даже не знаю, что об этом думать. Я прилетел. Но это не рай. Наверное, это чистилище.
– Возможно, – ответила «Аврора».
– Но это не ад, – продолжил Лазарев. – Ведь правда? Это не ад?
– Если хотите, пусть это будет чистилище.
– Пусть…
Он нажал на пульте управления скафандром кнопку подачи снотворного. Доза рассчитана ровно на пять часов глубокого сна. Через пять часов его разбудит разряд электричества.
Снова лёгкий укол в шею.
– Я проснусь и займусь работой, – говорил он сонно и вяло. – Я буду спокоен и рассудителен. Я продолжу свой подвиг. Пусть даже в чистилище.
Лазарев закрыл глаза.
– Гость ночной, тебя не стало, – пробормотал он. – Вдруг исчез ты на бегу.
Он снова подумал о том, как будет рассчитывать время, добираясь до грузового модуля и обратно. И поэтому ему вспомнился Крым.
Когда он отдыхал в Гурзуфе, его поселили в гостевом доме недалеко от трассы. Чтобы спуститься к морю, нужно полчаса идти по извилистой горной дороге. Вечером в Крыму очень быстро темнеет, и поэтому нужно тщательно рассчитывать время. Полчаса туда, полчаса обратно. Иначе в темноте будет очень трудно подниматься.
В этот раз он почему-то решил пойти к морю ночью.
В темноте всё вокруг резко изменилось, исчезли белые домики и ночные огни. Он спускался пешком по неосвещённой дороге, тщательно глядя под ноги. Вдалеке лаяли собаки. Сплошная чернота, и только ярко-белые звёзды проглядывали в черных силуэтах деревьев.
Это казалось страшным и непривычным.
Лазарев медленно шёл по дороге, и шаги давались с трудом, будто он брёл в скафандре по вязкому песку.
Где-то очень далеко шумело море, но Лазарев не мог понять, где именно.
Дойдя до развилки, он остановился. Одна дорога уходила вправо, другая – вперёд. Он пошёл вперёд.
В какой-то момент он понял, что спускается к морю уже сорок минут, а моря всё ещё нет. Оно по-прежнему шумело где-то вдалеке, но по-прежнему непонятно, в какой стороне.
Идти становилось страшно.
На следующей развилке он свернул направо.
Что-то стрекотало в кустах, приглушённо лаяли где-то собаки, лёгкие порывы ночного ветра шевелили листву, и невидимое море шумело ровным, однообразным гулом.
Треснула ветка.
Лазарев замер на месте и задержал дыхание.
В черноте перед собой он увидел белую человеческую фигуру. Она стояла на месте и не двигалась.
Ему захотелось убежать, но ноги будто приросли к земле; он не мог оторвать взгляд от неразличимой белой фигуры.
Фигура сделала несколько шагов навстречу. Лазарев понял, что это старик в длинном белом халате.
Он был бледен, с чёрной коротко остриженной бородой, с морщинистым лицом и высоким лбом.
Задрожали пальцы.
Старик сделал ещё несколько шагов и подошел ещё ближе, на расстояние вытянутой руки. Лазарев увидел его глубоко посаженные угольно-чёрные глаза и бледные пересохшие губы.
Старик стоял перед Лазаревым и ждал. Кажется, он ждал вопроса. И Лазарев решил спросить.
– Где море? – неожиданно для самого себя спросил он.
Старик медленно поднял руку и ткнул указательным пальцем ему в лицо.
– Море здесь.
По телу пробежал лёгкий электрический разряд.
II
Крымская АССР, город Белый Маяк
17 сентября 1938 года
11:40
Отпечатки пальцев убитого Черкесова не совпали с теми, которые нашли в комнате профессора Беляева.
По трупному окоченению удалось понять, что Черкесова убили ещё накануне днём. То есть убийца каким-то образом затащил его тело в номер Введенского. Сторож санатория никого не видел и ничего не слышал – по крайней мере, он так говорил. Введенский засомневался в этом и попросил людей Охримчука присмотреть за ним – вдруг в его поведении обнаружится что-то подозрительное.
Это дело казалось Введенскому каким-то чудовищным, невообразимым бредом. Совершенно никаких зацепок, никаких следов, никаких свидетелей. Убийца будто угадывал его мысли и играл с ним. А самое страшное – убийца знал, в какой комнате он живёт. При желании он мог убить его прошлой ночью, но не сделал этого.
Логика подсказывала, что единственный, кто знал номер комнаты Введенского, и единственный, кто мог затащить в неё труп Черкесова, – сторож санатория. Но версия о его причастности разбивалась об алиби: в момент гибели профессора сторож спал на своём посту. К тому же он не умел читать.
Мгаи-мвенге, стальные звёзды, Крамер, «Наука и жизнь», поручик Черкесов – всё перемешалось в голове, всё никак не могло сложиться в единую мозаику, которая указала бы направление поиска. С такими сложными делами Введенский ещё не сталкивался.
Ему захотелось позвонить начальству и отказаться от этого дела. Просить, умолять. Всё это слишком сложно, слишком непонятно.
В первые дни Введенскому казалось, что это тот самый вызов, которого он давно хотел. Вот настоящее дело, настоящая проверка. Теперь ему думалось, будто его засасывает в бесконечный водоворот, из которого скоро будет невозможно выбраться.
Брось, говорил он тут же себе. Ты профессионал, ты справишься. Просто ты устал. Ты мало спишь, ты не привык к этой крымской жаре, тебе попалось действительно трудное дело, но в нём нет ничего невозможного. Убийца – человек, и он сделан из мяса и костей, и как бы он ни был хитёр, его можно перехитрить и поймать. Пусть логика его совершенно нечеловеческая, пусть он умнее всех убийц на свете, вместе взятых, – если он сделан из мяса и костей, его можно поймать.
Его нужно поймать. Это будет его, Введенского, подвигом. Его лучшим делом. Будет о чём рассказывать внукам. Если, конечно, они когда-нибудь будут.
– Николай Степаныч, вам бы отдохнуть.
Введенский устало посмотрел на Охримчука. Они сидели на скамейке у набережной перед входом в санаторий, где суетились несколько сотрудников беломаякской милиции. Труп Черкесова уже увезли в морг. Солнце жарило спину под гимнастёркой. Глаза слипались: хотелось спать.
Море шумело, пенилось белыми волнами на пирсе, искрилось бликами под солнцем, с шипением падало на прибрежные камни и отходило, снова падало и отходило, и от него пахло свежестью и теплом.
– Отдохнуть бы вам, – повторил Охримчук. – Выглядите совсем неважно.
– Это да. – Введенский понял, что выглядит, скорее всего, действительно уставшим. Он почти физически ощущал мешки под глазами, а на лице появилось жгучее раздражение от щетины. Даже в зеркало смотреть не надо.
Охримчук похлопал его по плечу.
– Поспите. А потом сходите да искупайтесь. Вода сейчас чудная, что парное молоко.
Введенский кивнул, не глядя на Охримчука.
– Когда я ехал сюда, – сказал он, – я думал, знаете, такую дурацкую вещь. Будто я раскрою это дело и мне скажут: вот, Введенский, ты молодец, ты герой, такого зверя поймал. А теперь этот зверь сам за мной охотится.
– Посмотрим ещё, Николай Степаныч, кто на кого охотится.
– Я с самого детства мечтал ловить вот таких… Знаете, я читал много. «Шерлока Холмса» любил. Хотел стать таким же.
– Он же англичанин. Империалист. А вы наш, советский. Ещё лучше будете. Вы молодой ещё, ну, Николай Степаныч. Вся жизнь впереди. Зачем так расстроились?
Введенский вздохнул.
– Жил бы себе в Ленинграде и не лез бы во всё это, – сказал он раздражённо. – Нет, не сиделось. Сыщик, тоже мне, выискался… Я всегда был хорош. Всегда отлично соображал. Всегда чуял преступника за версту. Хитрые были, умные были. Но я всегда был хитрее и умнее. А сейчас не могу какого-то сумасброда поймать.
– Может, он и не сумасброд вовсе.
Охримчук прав, думал он. Надо взять паузу и отдохнуть. Хотя бы по-человечески выспаться. И наконец-то искупаться.
– В дом культуры сходите, – продолжал Охримчук. – Там сегодня танцы будут, джаз, девушки. Это недалеко от главной площади – у нас же тут всё близко… Только в порядок себя приведите. Отдохните, Николай Степаныч, я серьёзно вам говорю.