— Хелен из соседнего дома сказала, что они утонули.
— Еще бы. Она лгунья. Вы это поймете.
— Лгунья?
— Преступно с ее стороны такое говорить. Она ведь жена ГС. Она должна проявлять больше лояльности и не создавать впечатление, что они не ведали, что творили. Когда Билл вернется, он будет рад, что я сохранила веру в него и не намекала, что он не справился с работой.
— Судя по словам Хелен, в этих домах царит атмосфера поддержки.
— Так и было.
— Было?
— Вы так и будете повторять каждое мое слово?
— На башне были остановившиеся часы, Дженни. Одни и вторые остановились на без пятнадцати девять. Это время имело какое-то значение для Билла?
— Нет.
Через две недели я был в Москве. Мне вернули вещи и одежду, позволили впервые за все это время по-человечески поесть, помыться и побриться. К цивилизованному виду было непросто вернуться. Привычку сидеть на корточках я сохранил до сих пор.
— Для кого-то из вас?
Первый мой обед в качестве свободного гражданина прошел в какой-то темной столовой, куда меня привезли сразу же после поезда. Я никогда не забуду вкус настоящего борща из настоящего мяса, со сметаной и хлебом, и голубцов с фаршем и рисом, и, черт его возьми, там был настоящий чай, не отдававший опилками.
— Нет.
Орловский сидел напротив и смотрел, как я ем, с нескрываемым удовольствием. В этом было что-то садистское.
— Вы не знаете? Или не имело?
— Ешьте, ешьте, — говорил он. — Доешьте, а потом сможете принять нормальную ванну и поспать. Привыкайте к человеческому образу жизни.
— Я не знаю. То и другое.
Я не отвечал. Я жадно ел.
— Хелен предположила, что батарейки сели.
— Это так?
— Вы не думайте, что теперь сразу на все четыре стороны, — продолжал Орловский. — Вам сейчас в Восточный Берлин, а оттуда — ни шагу. За вами будут приглядывать. Считайте это чем-то вроде домашнего ареста, что ли. Хотя, конечно, по городу будете передвигаться спокойно. И смотрите, не вздумайте что-нибудь выкинуть, заметят сразу. Там сейчас в госбезопасности такие ребята работают, — он щелкнул пальцами. — И у наших, и у ваших научились всякому.
У женщины хватило учтивости изобразить смущение.
— Прямо-таки до самой смерти будут следить?
— К сожалению, мы не смогли подтвердить этот факт. Обе батарейки были на местах, но перевернуты другим концом. Поисковая команда «Трайдента» переставила батарейки. Так что они не знают наверняка.
— Ага, — улыбнулся Орловский. — А вы думали? Отсидели и гуляй? Так дела не делаются. Будете жить себе спокойно, как пенсионер… Тоже на пенсию хочу, а дел еще, ууу. Вон, один только подследственный Владимиров чего стоит. А, вы о нем не слышали, да и никто не слышал, и это хорошо. Мужик такой непонятный — черт его разберет, то ли из ваших, то ли из наших. Ну да не вашего ума это дело, разговорился я тут… Ешьте, ешьте.
Перед ее глазами возник Билл, бьющий руками по воде. Он не умеет плавать.
В ноябре 1951 года меня посадили на поезд до Берлина. Всю дорогу напротив сидел хмурый попутчик в серой шляпе, делающий вид, что старательно читает газету. Я сказал ему, что шляпу в помещении обычно снимают, на что он ответил, что ему можно все — и вообще, не в свое дело лезете, гражданин.
— Что-то еще было с ними на маяке. И перед тем как сказать, что это безумие, это даже наполовину не так безумно, как предположить, что двое отлично работающих часов остановились в одну и ту же минуту в один и тот же день.
А меня еще называли плохим разведчиком.
— Другая версия — что часы остановил кто-то из хранителей.
Послевоенный Берлин произвел на меня тягостное впечатление. Город лишился целых кварталов. Моего дома на Фридрихштрассе больше не было, квартиру мне выделили в Трептове — это был унылый пятиэтажный дом, построенный на месте разрушенного бомбежками особняка.
— Зачем им это?
Я пытался восстановить старые связи и найти хоть кого-нибудь из знакомых. Первым делом я бросился искать отца. Через неделю поисков я выяснил, что он погиб в апреле сорок пятого. Воевал в составе фольксштурма. Вот же дурак, захотелось повоевать на старости лет. На кладбище я впервые за многие годы заплакал.
Раздался стук в дверь. Помощник внес две чашки с коричневой жидкостью, цветом похожей на мясную подливку, которую подавали в ресторане в Мортхэвене. Дженни помнила, как еще до свадьбы Билл водил ее туда, надев свой лучший костюм.
Я положил на его могилу две красные гвоздики. Матери достались белые розы.
От запаха кофе ее затошнило.
— Мне нужно в туалет.
В мае 1952 года я разыскал Рудольфа Юнгханса. Во время бомбардировок Берлина он лишился правой руки и оглох на одно ухо из-за контузии. Работал он, оказывается, в булочной совсем недалеко от моего дома. Мне больше не было так одиноко. С Юнгхансом можно было по утрам пить кофе, а по вечерам — пиво. Мы старались не вспоминать о прошлом, но иногда это было невозможно.
В коридоре она столкнулась с Кэрол, та протянула ей ребенка, но Дженни не захотела его взять. Она не хотела, чтобы к ней прикасался кто-то кроме Билла.
Вскоре я разыскал и Отто Лампрехта, который после войны устроился работать в автомастерской. Он-то и рассказал, что Георг Грейфе погиб в автокатастрофе в 1943 году.
Вернувшись в гостиную, она застала всех на своих местах. До конца ее жизни Рождество будет таким — инспекторы, сосиски в тесте, серпантин и осыпающаяся елка. Ханна и Джулия в доме у подруги, но она не может оставить их там навсегда, вскоре ей придется с ними объясниться. Одной семь лет, другой два года, девочки поймут главное: они могут больше никогда не увидеть отца. Ханна будет помнить его, а Джулия, вероятно, нет. А у малыша вообще ничего не останется.
Больше я ни с кем не общался и не общаюсь до сих пор. Да и с бывшими коллегами я вижусь два раза в неделю. Остальное время я провожу в однокомнатной квартире за чтением книг и написанием этих мемуаров.
Он вернется.
И все-таки я совершенно не могу понять, зачем это пишу. Разве это кому-то интересно? У меня даже нет и никогда уже не будет детей, чтобы передать им эти записи. Я старый и бесполезный. И я скоро умру.
Если она будет думать об этом постоянно, ее мысли могут стать реальностью. А если нет? Ей придется каждый день выживать, зная, что она натворила. Это справедливо. Она заслужила свою утрату.
★ ★ ★
— Мы рассматриваем вероятность, что мужчины планировали свое исчезновение.
Ministerium fur Staatssicherheit
— Нелепость. Билл никогда бы не поступил так со мной.
10.12.1957
— А Артур с Хелен?
Генерал-лейтенанту Эриху Мильке
— Это зависит от разных вещей.
Секретно
— От чего?
ОТЧЕТ О НАБЛЮДЕНИИ
В ответ на запрос из министерства государственной безопасности довожу до вашего сведения, что ЛАУБЕ по-прежнему находится под моим наблюдением. В разговорах спокоен и сдержан, антигосударственных высказываний не замечено. Не любит вспоминать о своем прошлом. Живет по-прежнему один. За прошедший месяц ни разу не видел, чтобы кто-то ходил к нему в гости. Круг общения по-прежнему ограничен бывшими коллегами, включая меня.
— Я же не знаю, что у них происходит, не так ли?
В общении — подчеркнуто вежлив, хоть и не избавился от некоторых лагерных привычек. Замечено, что он курит сигарету, прикрывая ее всей ладонью. Рассказывал, что именно так обычно курят на Колыме. Много кашляет, всегда носит с собой платок. В последние месяцы жалуется на боль в спине. Пьет много кофе.
Мужчина пил кофе. Делал записи в блокноте.
Принципиально соблюдает режим дня и говорит, что это необходимо для нормального самочувствия. Ложится спать ровно в 22:00, просыпается в шесть утра. По собственным словам, не видит снов. Почему-то придает этому большое значение.
— Ваш муж когда-нибудь говорил о Винсенте Борне?
Наблюдение продолжаю. Если объект начнет вести себя подозрительно, незамедлительно сообщу об этом в министерство.
— Билл не любил разговаривать о маяке дома.
ЮНГХАНС
— Некоторых людей могло беспокоить, что Винсент сидел в тюрьме.
★ ★ ★
— Есть вещи и похуже, чем кража. Вряд ли он причинил кому-то вред.
Восточный Берлин, 12 мая 1971 года
Мужчина секунду наблюдал за ней. Потом они с женщиной переглянулись, и она провела по краю кружки ногтем, покрытым лаком цвета ветчины.
— Вы когда-нибудь встречались с временным смотрителем, Дженни?
Гельмут проснулся на пять минут раньше будильника — так было всегда. Сразу же открыл глаза и несколько минут смотрел в темный потолок своей комнаты. Когда прозвенел будильник, Гельмут уже сидел на кровати и искал в темноте тапки. Он неторопливо встал, накинул халат, подошел к подоконнику, отдернул шторы и закурил. Первым делом, просыпаясь, он всегда курил, прикрывая сигарету всей ладонью. В окнах дома напротив сверкнули ослепительно-красные отблески рассвета.
Однажды она виделась с ним в Мортхэвене, когда он сменил Фрэнка. Лет двадцати с небольшим, долговязый, ссутулившийся. Во рту у него была сигарета, почти незаметная под шикарными усами. Она почувствовала, что от него пахнет шерстью — несвежий, дымный, влажный запах, который у нее ассоциировался с башней, потому что от Билла всегда так пахло, когда он возвращался, и она несколько дней отстирывала его и перекладывала его рубашки ароматическими саше, чтобы он снова начал пахнуть домом.
Опять заболела спина.
— Вы правы, мистер Борн сидел за мелкую кражу. Но последний срок он получил за куда более серьезное прегрешение.
Медленной, шаркающей походкой Гельмут дошел до ванной, включил кран, набрал воды в ладони и умыл лицо. Из зеркала на него смотрел худощавый старик с поседевшими волосами, сухой желтоватой кожей, горбатым носом и неестественно большими ушами. Он усмехнулся самому себе золотыми зубами, и морщин на его лице стало еще больше. На впалых щеках, оттеняющих острые скулы, поросла серебристая щетина. Гельмут захотел побриться, но передумал — и так сойдет. К тому же правая рука сегодня тряслась сильнее обычного, а лишних порезов на лице ему не хотелось. Он провел рукой по помятому лицу и зачем-то осмотрел огрубевшие пальцы, покрытые грязно-желтыми, почти коричневыми пятнами от табака.
— За какое?
Болел живот, ныла спина, в голове с утра было туманно и муторно.
— Боюсь, мы не можем разглашать эти подробности, потому что они могут вызвать лишние разговоры и помешать расследованию.
Он сварил кофе, пожарил яичницу с куском хлеба и позавтракал. Затем сварил еще кофе.
— Эти подробности? Винса посадили в тюрьму за преступление, и в результате Билл оказался в опасности, и вы называете это «подробностями»? В чем дело? Скажите мне. Я его жена. Я имею право знать.
Он всегда пил много кофе. Когда-нибудь это убьет его, думал он. Или кофе, или сигареты, или пиво. Да и к черту, не так уж и много осталось.
— У нас нет оснований предполагать, что преступление мистера Борна как-то связано с исчезновением или что он подверг остальных риску.
Допив вторую чашку кофе, он прошел в спальню, сел за стол, вложил в печатную машинку несколько листов, нацепил на нос круглые очки, отбил красную строку и снова закурил. Повел правым плечом — в костях хрустнуло.
— Но это возможно?
На этот раз он решил написать о том, как работал в «Комсомольской правде». Интересно, думалось ему, как там Костевич? Наверняка ведь досталось за то, что пригрел шпиона. И ведь не узнаешь теперь… А Федорова? Вышла замуж? А та девушка, которую он видел всего два раза в жизни, как же ее, с фамилией от слова «тихо»… Тихомирова?
Они сочувственно посмотрели на нее. Она подумала, что их сочувствие связано не только с произошедшим. Они коротко переговорили между собой, а потом рассказали ей.
Ему стало смешно от собственных мыслей. Да какая, к чертям собачьим, разница.
Ей потребовалось время, чтобы переварить их слова, и это все равно что досмотреть телешоу до конца, а потом обнаружить, что все понял неправильно. Правда о Винсенте Борне всколыхнула ее, как флаг на корабле — одинокая красная вспышка.
Он исписал несколько листов и снова пошел на кухню варить кофе. Открыл холодильник и вспомнил, что у него совсем не осталось еды, кроме десятка яиц.
Не только у нее есть секрет.
Значит, придется идти в магазин.
Идти никуда не хотелось, но нужно было купить хотя бы хлеба, масла и колбасы. Еще можно купить молока, и тогда кофе можно будет пить с молоком. А еще надо бы купить риса и мяса, и можно будет приготовить что-нибудь на ужин. Что приготовить? Да просто рис с мясом, без лишних изысков.
35. Перл
Да, подумал Гельмут, сегодня я поужинаю рисом с мясом. А завтра меня звали на пиво Лампрехт и Юнгханс. Посидим, поболтаем, пошутим о чем-нибудь. Смешливые, уставшие старики. О чем еще сейчас можно шутить, как не о собственном ничтожестве?
— Должна вам сказать, что я чуть не умерла, пока сюда ехала. Какое испытание для женщины моих лет и состояния здоровья! Из-за сердца меня посадили на кроверазжижающие средства, но от них у меня головокружение и мне все время холодно, посмотрите только, я дрожу! Руки как у привидения, почти просвечивают. Этот варфарин — чистый яд! Лучше бы у меня случился еще один удар.
Он лениво оделся в свой обычный костюм — нестиранную рубашку с залоснившимся воротником, старые брюки и клетчатый пиджак. Протер очки, надел шляпу и старый бежевый плащ, накинул на плечо сумку, нашарил в коридоре трость, задумался — к черту трость, не такой уж и немощный — и вышел из комнаты.
— Хотите чего-нибудь выпить, миссис Моррел?
Ему повезло жить на первом этаже. Подъем по лестницам теперь давался ему с трудом из-за больной спины.
— Разве что у вас найдется вишневый бренди. И я не миссис, я мисс. Думаю, вы считаете, что у женщины вроде меня есть муж?
На улице уже светило майское солнце. В плаще стало жарко. Магазин стоял через дорогу, в пяти минутах ходьбы.
— Я не думала об этом.
Он вышел во двор, остановился, посмотрел в небо, пожалел, что не взял трость. Надо постоять и покурить, решил он. Свежий майский воздух бодрил и даже немного радовал.
— Что ж, когда-то он был. Мы сыграли шикарную свадьбу. А потом он взял и исчез, вот так. Однажды утром вышел за молоком и не вернулся. Наверняка вы слышали такие истории. В моем случае это чистая правда. Даже не поцеловал меня в щеку перед уходом. Думаете, после этого я должна была продолжать носить обручальное кольцо? Ни за что! Он оставил меня с пятимесячным ребенком, который орал сутками напролет. Ни за что! Кажется, я видела его в 1968 году на заправке, он был в машине с какой-то шлюшкой. Можно мне закурить?
Он достал из пачки сигарету, смял ее в пальцах, постучал, примяв табак, и сунул руку в карман за зажигалкой. Зажигалки не было.
Мужчина протянул ей пепельницу — роскошную хрустальную штуку из тех, которые можно увидеть в таких заведениях. Перл никогда не жила в местах вроде «Принцессы Регент» с огромными кроватями, пуховыми подушками, сортиром в номере и завтраками… яйца и бекон, селедка и блины. Это так отличалось от привычных пышек и сигарет и от квартиры в многоэтажке на А406, из окна которой видны были многочасовые пробки.
Черт, да что ж такое, я ведь точно брал зажигалку, подумал он.
— Спасибо, что согласились приехать, миссис Моррел.
В другом кармане зажигалки тоже не было. Зато была дырка.
— Вы оплачиваете мой номер в этом шикарном местечке, пока мы не закончим, да?
Уронил в подкладку пиджака. Черт.
— «Трайдент-Хаус» хочет позаботиться о родственниках в это трудное время.
Гельмут закусил сигарету и принялся шарить рукой по подкладке. Да, вот — кажется, он нащупал что-то, похожее на зажигалку по очертаниям.
— Вам прикурить? — раздалось вдруг сзади на ломаном немецком с чудовищным акцентом.
— Вы уже говорили. Вот уж они вляпались! По правде говоря, я не удивлена, нет. Этому мальчику суждено было попасть в беду. Всю жизнь от него были одни проблемы, и ничего не изменилось. А теперь вы сидите тут и потеете, хотя, как по мне, тут все ясно как день. Все говорят о тайне, но на самом деле никакой тайны нет. Когда вы позвонили, я подумала, ну вот.
Гельмут резко обернулся.
— В чем же дело?
Перед ним стоял высокий, плотно сложенный старик с круглой плешью и мясистым подбородком, небритый, в коротком запахнутом полупальто, военных штанах и кирзовых сапогах. Правую руку он держал в кармане.
— Я знала, что это случится. Может быть, не так. Ловко проделано, что сказать. Я так и знала, что это случится.
— Доброе утро, — сказал Гельмут. — Я узнал ваш акцент, вы можете говорить по-русски, если хотите. Я хорошо помню этот язык.
— Что именно?
— Вот и славно, — голос незнакомца звучал басовито и угрюмо. — Так вам прикурить?
— Разве выяснить это — не ваша работа? Я ничего об этом не знаю. Я даже не знала, что он поступил работать на этот чертов маяк. Когда он вышел из тюряги, он ни разу не объявился, неблагодарная сволочь. Я даже не знала, что его выпустили. Если бы Эрика не знала эту птичку, с которой он начал встречаться… Только тогда мы узнали.
— Если не затруднит, — ответил Гельмут.
— У него была подруга?
Незнакомец чиркнул зажигалкой, поднес к сигарете.
— И более странные вещи случаются.
— Спасибо, — сказал Гельмут, затянувшись. — Вам от меня что-то надо?
— Как ее зовут?
— Может быть, — криво усмехнулся мужчина. — Ваша фамилия Лаубе?
— Эрика вам скажет. Эрика — моя дочь. Она хотела приехать, но я ей не позволила. Это моя ответственность. Я в ответе за этого негодяя, нравится мне это или нет.
Гельмут кивнул.
— Что вы думаете о работе Винсента на маяке?
— Отлично. Я вас очень долго искал. Моя фамилия Юрьев. Вы были знакомы с моим сыном, если не ошибаюсь.
— Удивлена, что его вообще взяли после того, что он натворил. Но потом до меня дошло, что он, должно быть, соврал на этот счет. Винни всегда умел лгать.
— Вы ошибаетесь. Я не припомню, чтобы среди моих знакомых был некий Юрьев.
— «Трайдент» решил, что его прошлое делает Винсента хорошим кандидатом для этой работы.
— Максим Юрьев. Точно знали его.
— Может быть.
— Ха! Теперь понятно. Их устраивало, что его признали виновным? Это их не оттолкнуло? А должно бы. Им что, без разницы, кто зажигает эти маяки? Не жаль тех бедняг, которые оказались с ним вместе? Сочувствую им, бедолагам. Они исчезли из-за моего племянника. Мне трудно это говорить, все-таки он мой племянник, хотя у нас нет ничего общего, это не моя плоть и кровь. Но если бы вы спросили меня год назад, как он кончит, я бы сказала то же самое.
Незнакомец резко нахмурился, на лице его вздулись желваки.
— Вы считаете, это Винсент погубил остальных?
— Двадцать пять лет тебя искал.
— Конечно. Он знал, что и как. Научился на улицах, а тюрьма довершила дело.
— Вы бы поаккуратнее. — Гельмут снял очки, протер их, снова нацепил на нос, затянулся папиросой.
— Как бы вы описали своего племянника? Своими словами?
Ему стало страшно. Незнакомец пристально оглядывал его с головы до ног.
— Какими словами, черт возьми? Кошмар со дня своего рождения. Моя сестра не могла с ним справиться, а теперь она в гробу. Он свел ее в могилу.
— Мне надо в магазин, — сказал Гельмут и повернулся, чтобы уйти.
— Сколько лет было Винсенту, когда умерла его мать?
Юрьев схватил его за плечо и резко развернул.
— Тринадцать. И перед тем как начать его жалеть, вспомните о том, что жизнь — не райский сад. Он быстро учился и не тому, чему следовало бы. В этом мальчишке жил дьявол. Как только я его увидела, я сказала Пэм: «С ним не все в порядке, Памела». У него все читалось прямо по глазам. Когда он чуть подрос, он начал бить ее. Набрасывался на нее. Оставлял синяки. Бил ее головой, когда она пыталась взять его на руки, пинал ее, никогда не ел то, что она ему давала, и толком не спал, орал ночами напролет и ей спать не давал. Памела с ума сходила. Опека забирала его и опять возвращала. Сколько ему тогда было, два, три года? Он точно уже умел ходить. Пэм тяжело перенесла его потерю, но она была тогда в плохом состоянии. Она вообще никогда его не хотела, вот в чем штука. С Эрикой было иначе, по крайней мере, я ее хотела, я была готова иметь ребенка. Пэм сначала пыталась справиться с Винни, но не смогла. У него внутри сидел демон.
— Двадцать пять лет тебя искал. Из лагеря в сорок первом отправили в штрафроту, пошел на фронт. До Праги дошел. Вернулся в сорок пятом домой, а дома и нет никого… Максимку убили. Знал бы ты, через что я прошел. Скольким на лапу дал, сколько искал, копал, как собака, рылся в помоях, пока не узнал, что ты, оказывается, сюда свинтил.
— Вы говорите, опека забирала и возвращала его? К ней?
— Слушайте, найдите другого собеседника… — растерянно проговорил Гельмут, оглядываясь по сторонам. — Явно с кем-то путаете меня.
— И не раз. Не только Пэм не смогла с ним справиться, были еще несколько приемных семей. Его возвращали, потому что он разрушал их жизни. Я думала, дайте же бедной девушке отдохнуть! Она же сказала, что не хочет его, оставьте ее в покое. Ей становилось хуже и хуже.
— Тебя-то? — усмехнулся старик. — Да ты, тварь, прохлаждался на Колыме, пока я свой позор кровью смывал. А ты свой так и не смыл. Я ветеран. Раненый, контуженный. Терять нечего, все уже…
— Хуже?
Старик распахнул полупальто, под которым оказался старый, затертый темно-синий пиджак с орденской планкой.
— Наркотики. В конце концов у нее случился передоз. Уверена, она специально это сделала. Не могу винить ее. Памела была не виновата, это все он. Он и его отец.
— Идите к черту, — сказал Гельмут.
— А где сейчас его отец?
— Ты за что его убил?
— Будь он проклят, какая мне разница?
— Я еще раз говорю: идите к чертям собачьим. Я с вами разговаривать не собираюсь.
— Он не помогал воспитывать сына?
— А я сюда не разговаривать пришел, — прошипел старик. — За что убил?
— Вы шутите, должно быть. Я никогда не видела этого ублюдка и должна вам сказать, пусть благодарит свою счастливую звезду. Я бы его удавила. Свернула бы ему шею, как рождественской индюшке, и засунула в задницу. Пэм виделась с ним только один раз. Она не собиралась заводить Винса, если понимаете, о чем я.
— Я сейчас позову полицию, — тихо ответил Гельмут.
— Не уверена.
Лицо старика перекосилось злобой. Он схватил Гельмута за ворот, резко развернул, прижал к стене, вцепился в горло, навалился всем телом и прохрипел прямо в лицо:
— Это был какой-то мужик в темном переулке, он напал на нее, а она не хотела. Понимаете теперь?
— За что убил?
— Ваш сын помогал немецкой разведке, — задыхаясь, прошептал Гельмут. — Он был связным.
— Простите.
— Врешь, сука! — Пальцы старика еще сильнее сжались на горле.
— За что? Вы тут ни при чем.
— Я сам был немецким разведчиком, — прохрипел Гельмут. — Он был моим связным.
Женщина, задававшая вопросы, откинулась на спинку стула. Они явно решили, мол, ты разберись с этой пташкой, поговори с ней по-женски. С тобой она будет более откровенной.
Что-то черное мелькнуло в руке старика и уперлось Гельмуту в живот. Два приглушенных хлопка, один за другим, отдались резкими толчками в теле, и его будто прибило к стене. Прозвучал еще один хлопок. Что-то нестерпимо-жгучее вдруг растеклось по всему животу ошеломительным приступом боли.
А теперь вступил мужчина, сидевший за столом, переплетя пальцы:
Очки сползли на нос.
— Почему вы взяли Винсента после ее смерти?
Старик отпустил Гельмута. Он сполз по стене на колени, глядя перед собой непонимающими глазами, и раскрыл рот в удивлении, а затем почувствовал, как вместе с обжигающей болью немеют колени и кончики пальцев. Он свалился лицом на асфальт. Стекла очков треснули.
— Сестры должны помогать друг другу. Когда я последний раз разговаривала с Пэм, она заставила меня дать обещание. Сказала: «Перл, поклянись, что присмотришь за ним». Поэтому я считаю, что она собиралась свести счеты с жизнью. Думаете, что за двоих детей мне могли бы дать домик получше, да? Честно говоря, такая мысль у меня была; я думала, если возьму Винни, мне дадут другой дом. Но за добрые дела уже не воздают, как раньше.
Старик отшвырнул пистолет в сторону и быстрыми шагами, не оборачиваясь, вышел через арку на улицу.
— Когда его арестовали первый раз?
Боль расплывалась от живота по всему телу. Гельмут застонал, попытался поднять лицо и перевернуться набок. Любое движение делало еще больнее.
Он дотронулся ладонью до живота — было горячо, мокро и очень больно.
— Ну и вопрос. Четырнадцать или пятнадцать? За гонки на автомобилях, что-то вроде. Винни получал предупреждения, но что я могла поделать? Я не могла с ним справиться. Невесело, но я обрадовалась, когда он сел. Борстал
[13] — хорошее место, потому что он не годился для того, чтобы жить в нормальном мире, и в приемных семьях тоже не уживался. Должно быть, там ему было хорошо, потому что он часто возвращался.
— Как долго он был в борстале?
Он захрипел и с трудом скорчился в позе эмбриона, подогнув колени. Казалось, что так боль затихала, но нет, становилось все больнее и больнее, и он попытался закричать, но кисло-сладкая кровь хлынула из глотки и заполнила рот.
— Каждый раз по нескольку месяцев. Кроме последнего. Тогда почти год, и кстати, я подумала, что он легко отделался. Ритин Глен получил шесть лет за то, что вломился в какой-то богатенький дом в Хите. А они могли бы и не бузить в таком-то особняке, да? И не устраивать весь этот шум и пляски.
Вот еще не хватало, думал Гельмут. Бывает же. Ничего, ничего, выкарабкаюсь, и не из таких передряг выбирался.
— Он был когда-нибудь жесток с вами?
Боль заполняла все, от боли темнело в глазах и шумело в ушах. Перед глазами все расплывалось в вязкой темноте. Шум в ушах становился все громче, громче и громче, а темнота перед глазами все плотнее и гуще, и она превращалась в плотную, беспросветную черноту.
— Глен?
— Больно? — спросила Чернота.
— Винсент.
— Очень, — прохрипел Гельмут, не разжимая зубов.
— Он бы не посмел.
— Ты знаешь, что это смерть? — продолжала Чернота.
— Значит, вы никогда не видели проявлений насилия со стороны Винсента.
— Да, — ответил Гельмут.
— Мне и не надо было. Я видела синяки Пэм, этого достаточно?
— А на каком языке говорила с тобой смерть?
— Если Винс причинил вред мужчинам, с которыми он…
— На русском.
— Имеете в виду, если он их убил?
— Смерть всегда говорит по-русски, — сказала Чернота и ушла.
— Если так, что бы он сделал?
Когда ушла Чернота, вокруг стало еще чернее, и боль разрывала все его тело, распухала и ширилась. Весь мир стал его болью.
— Понятия не имею, дружище. Все, что я знаю, — в тюрьме у Винни было прозвище Гудини. Слышали о нем, об этом фокуснике? Его прозвали Усатый Гудини из-за жутких усов, которыми он так гордился. Некоторым женщинам нравится, но вся эта растительность на лице выглядит ужасно. Когда я увидела своего мужа на заправке, у него была огромная борода, такая большая, что под ней можно было бы спрятать пачку кукурузных хлопьев, и я посмотрела на эту шлюшку на переднем сиденье и подумала: забирай его, детка.
Мужчина нахмурился. Перл прикурила еще один «Ротманс».
Чтобы не думать об этой боли, надо думать о чем-то другом, сказал себе Гельмут. Да, надо думать о чем-то другом, но сначала надо придумать, о чем я буду думать. Придумать, о чем я буду думать, вот же глупая фраза. Ему вспомнился старик Писаренко с Колымы, который постоянно говорил, заваривая чифирь: вот, мол, сейчас чифирнем, отдохнем да подумаем о всяком. Думал Писаренко всегда вслух и о многом рассказывал. Он говорил, как в начале тридцатых годов работал заведующим складом в Тамбове, и однажды пьяный дворник уснул в мешках с картошкой, а молодая кладовщица Наташа, придя утром на смену, так завизжала с испугу, что на ее крики прибежал постовой. Постовые — забавные ребята. Постовым раньше работал один зэк, осужденный за кражу из магазина. Напился, вломился прямо по форме в магазин после закрытия, вытащил оттуда кассу и уехал в Кисловодск. Целый месяц на эти деньги гулял и отдыхал, а потом его поймали по совершенно нелепой случайности. Что же это была за случайность, как он там дальше рассказывал? Совершенно случайно как-то раз в редакции «Комсомольской правды» перепутали фотографии для передовицы, и вместо Сталина поместили на главную полосу портрет Молотова. Хорошо, что это заметили за полчаса до того, как газета отправилась в типографию, и все удалось быстро исправить, а то влетело бы по первое число — и хорошо, если отделаешься увольнением. Корреспондента спортивного отдела Сергеева как-то уволили за то, что тот опечатался и вместо «советский» почему-то написал «сладкий» — это так и вышло в печать, получился «сладкий футболист», и когда все улеглось, и редакция отделалась лишь увольнением Сергеева, все страшно хохотали — о чем он думал, когда писал «сладкий», и куда смотрел корректор? Гельмут вспомнил сладкие булочки с ванильным кремом, которые продавались на углу возле парка Фридрихсхайн, он всегда покупал их, когда они собирались попить кофе с отцом, и отец рассказывал о своих адвокатских делах. Был такой случай — владелец автомастерской, кажется, фамилия его была Кауфман, или Каутцер, сдал в аренду свою технику, а вернули ему покореженные и неработающие инструменты, а ему нужно было расплачиваться по долгам, и пришлось подавать в суд. И этот Кауфман тогда сказал забавную фразу: «Да чтобы у вас змеи в глазницах завелись!». Зачем он сказал про змей в глазницах, что за фантазия, почему именно змеи и именно в глазницах — и он вспомнил казарму в Бриуэге и кабинет начальника гарнизона, полковника Фернандеса, у него на столе зачем-то стоял самый настоящий человеческий череп. Именно он, Фернандес, передавал им задание взорвать мост через Тахунью, и когда он объяснял детали, Гельмут смотрел в пустые глазницы черепа на столе, а тот будто усмехался, и у него не было одного зуба. Как у старухи, которая в детстве рассказывала ему какие-то странные колыбельные, про речку, про уснувших котов, про лунное золото, про колокольчики… Про колокольчики еще писал этот Холодов в своей книге, но, черт возьми, откуда он знал про эти колокольчики, про те же самые колокольчики, которые говорят «дин-дон», когда ты засыпаешь, засыпаешь тихо, спокойно, глубоко и сладко, и весь мир засыпает вместе с тобой, как Черносолье, когда его заливает черной жижей от болотного сердца — расцветет ли оно, проснется ли оно? — но все засыпает, и все так темно и тепло, и уже совсем не больно, и птички уснули, собаки уснули, и колокольчики говорят «дин-дон».
— Гудини — из-за того, как он планировал побеги. Для мальчика без образования у него отличные мозги. Поэтому я думаю, его отец мог быть кем угодно — мы думали одно, но на самом деле могло быть совсем другое. Может, он какой-то умник из тех, кто учится в этих шикарных школах, живет в шикарном доме и просто заплутал однажды вечером, а тут ему подвернулась Пэм. И к чему это привело? К самонадеянности. Что у отца, что у сыночка. Винни часто говорил, что любое твое умение — это наполовину талант и наполовину вера в то, что ты лучший, и умение убедить в этом других. Надувательство. И он жулик. Он мог убедить кого угодно в чем угодно. Мог сбежать с маяка. Он знал, как это сделать. Как сделать так, чтобы остальные люди восприняли это так, как он хочет. Как заставить нас ошибиться. Я ни на секунду не думала, что Винни мертв.
— Тогда где же он?
И он вышел на берег, и вода в реке превратилась в лунное золото.
— Неизвестно. Это между ними тремя. Но у Винни были люди, которые могли помочь ему обстряпать дельце, все скрыть и сделать так, чтобы одно казалось другим.
— Просыпайтесь. Мы подъезжаем к станции Калинова Яма.
Мужчина улыбнулся, как будто она сказала что-то, что ему понравилось.
Эпилог
— Взять того парня, который был с ними на маяке. Механика.
Улыбка исчезла.
Александр Григорьевич Орловский дослужился до звания полковника госбезопасности и был уволен по выслуге лет в 1954 году. С 1958 года работал председателем колхоза в Московской области. В 1970 году удостоен высшего звания «Герой социалистического труда» и золотой медали «Серп и молот». Умер 20 ноября 1993 года.
— Там не было механика.
Рауль Игнасио Сальгадо до 1960 года работал внештатным консультантом в МГБ СССР, затем — в КГБ. Вернулся в Испанию в 1976 году, после падения режима Франко. Поселился в Мадриде, где и умер в августе 1987 года.
— Рыбак, который ходил туда, сказал, что был.
Юрий Васильевич Холодов погиб 1 сентября 1941 года во время боя с немцами на берегу Десны возле совхоза Гостиловка, похоронен там же.
— Майк Сеннер не внушает доверия, поэтому мы не рассматриваем его информацию в рамках расследования.
Тарас Васильевич Костевич в августе 1941 года лишился должности в «Комсомольской правде». Записался добровольцем на фронт. Получил два ранения, удостоен медали «За отвагу» и ордена Красной Звезды, дошел до Берлина. Умер в 1964 году.
— Кто так считает?
Клаус Кестер пропал без вести в 1941 году.
Карл Остенмайер после войны лишился права публиковаться, преподавать и практиковать психотерапию в связи с поддержкой гитлеровского режима. В 1949 году эмигрировал в Аргентину и открыл свой кабинет в Буэнос-Айресе. Умер в 1959 году.
— «Трайдент-Хаус». Все следователи, кто работал над этим делом.
Рудольф Юнгханс до конца жизни в 1984 году проработал внештатным осведомителем Министерства государственной безопасности ГДР.
— Черт побери, вы так ничего и не выяснили, да?
Отто Лампрехт, проработав автомехаником, в 1976 году эмигрировал в США и открыл собственную автомастерскую. Умер в 1989 году.
— Это закон достаточного основания, миссис Моррел. Несанкционированная высадка на «Деву» невозможна, особенно в плохую погоду. Организация знает все, что происходит на маяках.
Анна Федорова в 1946 году вышла замуж за секретаря комсомольской ячейки. Занималась журналистикой до выхода на пенсию в 1972 году. До сих пор живет в подмосковных Химках.
— Но они не знают, что случилось на этом, верно?
Светлана Тихомирова в июле 1941 года записалась в части МПВО, получила медаль «За оборону Москвы». После войны продолжила заниматься спортом, стала чемпионом СССР по прыжкам в воду. Умерла в 1998 году.
— Мы не готовы тратить ресурсы на ненадежного свидетеля.
Карл Иванович Бергнер до конца жизни в 1956 году проработал хирургом в московской больнице.
— Что, если он прав?
Дмитрий Юрьев пропал без вести в 1971 году.
— Туда не посылали механика. Ни одна лодка не выходила из гавани. Ни один рыбак не плавал туда. Никто не видел этого человека — ни в Мортхэвене, ни где-то еще.
Гельмут Лаубе похоронен на Целендорфском кладбище в Берлине рядом с отцом и матерью.
— Не ищите у меня ответы, приятели. Они должны быть у вас. Не думаю, что в этом есть смысл, тем более что все только подтверждает мою точку зрения. Кто бы он ни был, механик или нет, он кто-то из компании Винни. И если бы мое сердце не было в таком состоянии, мой негодяй-племянничек мог бы заполучить уголок. Чертовски странно, да? Перед тем как я отправилась сюда, Эрика сказала мне, что у Винни была одна надежда в жизни — оставить позади эту жизнь и людей, которые его знали, и начать все заново, где вокруг не будут маячить одни и те же лица. Винни сказал, что собирается убраться отсюда. И знаете что? Этот маленький засранец так и сделал.
Апрель 2016 — январь 2017
Санкт-Петербург
* * *
IX. 1972
За помощь и поддержку при написании этой книги автор выражает благодарность Надежде Нартикоевой, Андрею Орещенко и Амелии Комлевой
36. Артур
Машины
Хелен,
Сегодня я его видел. Ты думаешь, я никогда ничего тебе не говорю. Представляю твое лицо, когда ты читаешь это письмо. Вот почему я молчу.
Иногда я напоминаю себе моего отца. Пришибленного бомбами и взрывами. Когда я смотрю в зеркало, я вижу мертвеца. Слышу крики в ночи. Моя голова разлетается на куски.
* * *
Тридцать восемь дней на башне
Туман все еще держится и забивает рот, как кляп. Винс встал в начале шестого.
— Кто это? — спрашивает Винс, и Сид отвечает:
— А ты не знаешь, приятель? Меня прислали сюда не для хиханек да хаханек.
Винс ослабел. Я предлагаю ему поесть, а он отвечает, что не может, его опять тошнит. Но я все равно нарезаю хлеб, масла у нас нет, поэтому я мажу кристаллизовавшимся жиром, который мы соскребли с куска говядины три недели назад.
Билл без конца курит. Рядом с ним на столе лежат дрель и ракушка, которую он пилит. Сверло дрели тонкое и острое.
Днем я наткнулся на него в спальне, он вытряхивал карманы брюк, которые я одолжил у него и вернул на место.