Ну, допустим… многие рекламные ролики, что она придумала, народу запомнились, престижные призы получили. Мужчины – кто любил ее и кого любила она – никогда ее не забудут. И все, все! В остальном она никак не изменила мир, не улучшила его, не оставила о себе доброго следа!
«Эй, Танька! – оборвала саму себя Садовникова. – Да у тебя депрессия, что ли?»
Впрочем, те, кто в депрессии, обычно тоскуют, рыдают и бесцельно себя корят. А Тане, наоборот, вдруг захотелось что-то СДЕЛАТЬ! Пока не поздно еще, ухватить колесо судьбы, развернуть собственное бесцельное бытие в правильном направлении.
– По-моему, нет такого слова, – говорит Элизавет.
Таня была не из тех, кто начинает новую жизнь с понедельника или с Нового года, потому взялась за коррекцию судьбы немедленно.
Рекламное агентство, где она работала, как раз выиграло тендер на продвижение очередного «чудо-крема», и заказ отдали ей.
– Я устала от того, что не знаю правильных слов, – говорит мама.
Садовникова, как всегда, протестировала продукцию на себе, внимательно прочитала аннотацию, отзывы в Интернете и сделала неутешительный вывод: увы, крем в плане омоложения и даже банального увлажнения кожи совершенно бесполезен. К тому же у многих вызывает аллергию.
Элизавет думает о кирпичах старого разрушенного домишка под водой, о том, как из их пор вырываются пузырьки воздуха, когда их накрывает прилив.
«Я кирпич под водой», – думает она.
А от нее требуют, чтоб побуждала доверчивых женщин к покупке. Вбивала в их головы постулаты об уникальности товара. Заверяла, что, только мазни личико, сразу станешь самой желанной, потрясающей, любимой. Ох, до чего надоело! Можно, конечно, просто уволиться – только на ее место тут же возьмут кого-нибудь еще.
Почувствовав, что дочь отвлеклась, мама откидывается на забор.
Но что, если… не дурить, как принято, потребителя, а сыграть с ним честно?
Элизавет, уже уставшая от мамы (хотя провела с ней всего полтора часа), тычет пальцем в маленькие зажимы, расположенные в разных местах на проволоке.
И Таня для рекламы крема выбрала путь нетривиальный. Решила: не будет никакого гламура, холеных фотомоделей, ярких тропических красок. Снимать ролики нужно в российской глубинке, героиней взять обычную, не слишком эффектную девушку, и от стандартной идеи (именно этот крем превратит тебя в принцессу!) уйти максимально. Даже девиз для рекламной кампании придумала совершенно неожиданный: «Красавиц замуж не берут».
– Осторожно, – говорит она. – Кажется, она под напряжением.
Директор агентства, когда прочитал концепцию, усмехнулся:
– Первейший закон рекламы нарушаешь, милочка. Пипл от тебя красивого ждет, а ты ему критический реализм подсовываешь.
По всей стране царили горе и радость.
– Да пипл счастлив будет, – парировала она. – Красивым весь телевизор полон. Давно пора сменить пластинку.
По всей стране случившееся хлестало вокруг, словно электрический провод под напряжением, сорванный с опоры в грозу и хлещущий в воздухе по деревьям, крышам, машинам.
Начальник задумался. Наконец сказал:
– Ладно, Садовникова. Ты звезда. Имеешь право. Уверена в успехе – рискуй.
По всей стране люди чувствовали, что это неправильно. По всей стране люди чувствовали, что это правильно. По всей стране люди чувствовали, что они на самом деле проиграли. По всей стране люди чувствовали, что они на самом деле выиграли. По всей стране люди чувствовали, что они поступили правильно, а другие – неправильно. По всей стране люди искали в гугле: «Что такое ЕС?» По всей стране люди искали в гугле: «Переезд в Шотландию». По всей стране люди искали в гугле: «Заявление об оформлении ирландского паспорта». По всей стране люди называли друг друга мудаками. По всей стране люди чувствовали себя в опасности. По всей стране люди катались со смеху. По всей стране люди чувствовали, что получили легальный статус. По всей стране люди чувствовали себя ограбленными и испытывали шок. По всей стране люди чувствовали себя праведными. По всей стране людей тошнило. По всей стране люди чувствовали бремя истории на плечах. По всей стране люди чувствовали, что история ничего не значила. По всей стране люди чувствовали, что их не принимали в расчет. По всей стране люди возлагали на это свои надежды. По всей стране люди размахивали флагами под дождем. По всей стране люди рисовали граффити со свастикой. По всей стране люди угрожали другим людям. По всем стране люди приказывали людям убираться. По всей стране медиа сходили с ума. По всей стране политики лгали. По всей стране политики размежевывались. По всей стране политики испарялись. По всей стране испарялись обещания. По всей стране испарялись деньги. По всей стране делами заправляли социальные сети. По всей стране дела складывались скверно. По всей стране никто об этом не говорил. По всей стране никто не говорил ни о чем другом. По всей стране разливалась расистская желчь. По всей стране люди говорили, дело не в том, что им не нравились иммигранты. По всей стране люди говорили, что все дело в контролировании. По всей стране все изменилось в одночасье. По всей стране имущие и неимущие остались такими же. По всей стране привычный крошечный процент людей выкачивал деньги из привычного огромного процента людей. По всей стране – деньги деньги деньги деньги. По всей стране – нет денег нет денег нет денег нет денег.
Но Таня – когда придумывала сценарий и снимала ролик – впервые в жизни не думала ни об успехе, ни о продажах. И о том, чтоб отхватить за свой клип премию, тоже. Конечно, ее обязанность – всучить потребителю как можно больше баночек пресловутого крема. Но сейчас ей очень хотелось совсем другого – донести до тысяч, миллионов обычных женщин простую мысль: жизнь коротка, не стоит тратить отпущенное тебе драгоценное время на то, чтоб обратиться в прекрасную принцессу. Не надо часами грустить перед зеркалом, расходовать силы и деньги на дорогущие процедуры. Даже статистику в своем ролике привела: лишь половина тех, кого считают красавицами, замужем. А счастливы из них – от силы десять процентов.
По всей стране страна раскололась на части. По всей стране страны плыли по течению.
Ролик вышел на экраны и публике понравился. До Тани даже несколько писем дошло – передали с телеканалов: женщины дружно благодарили ее «за правду». Одна бабушка и вовсе спасительницей называла: «Внучка раньше с ребятами встречаться стеснялась, считала, что некрасивая. А теперь рекламу вашу посмотрела – и поклонника себе завела, на дискотеки ходит!»
По всей стране страна разделилась: тут забор, там стена, тут прочерчена линия, там перечеркнута линия,
В письмах, правда, ни слова не было о том, купили ли благодарные потребители пресловутый крем, но Таня все равно была счастлива. Она впервые реально помогла многим людям!
линия, которую нельзя пересекать здесь,
И готова была продолжать делать добро.
линия, которую лучше не пересекать там,
красивая линия здесь,
…Вскоре после выхода ролика на экраны раскаленным июньским днем Садовникова спешила по Тверскому бульвару. (Машину из-за пробок пришлось бросить на подступах к Садовому кольцу.) Ковылять в деловом костюме, колготках и на каблуках было жарко и неудобно. И вдвойне обидно, что народ кругом разряжен по-пляжному, атмосфера на столичном бульваре будто на курорте. Кто с мороженым на лавочке прохлаждается, кто с пивом на газоне. Подростки перекидывают мяч, пенсионеры играют в шахматы, малышня босиком бегает по газонам. Таня даже размечталась: послать бы сейчас к богу в рай надоевшую работу, стянуть колготки, купить вреднющую кока-колу, плюхнуться на траву, и плевать, что дорогущий костюм от Ив Сен-Лорана мигом зазеленится.
танец в линию там,
Впрочем, люди, отдыхавшие на бульваре, поглядывали на нее с завистью и, возможно, мечтали оказаться на ее месте. Молодая, красивая, успешная, дорого одетая. Спешит на необременительную – уж точно, не траншеи рыть! – работенку.
линия, о которой ты даже не знаешь, проходит здесь,
Особенно горьким взглядом проводила ее совсем молодая, не старше семнадцати, девчонка. Столько даже не зависти в ее взоре было, но безнадеги, смирения перед собственной грустной долей. Таня мимолетно разглядела девушку: одета простенько, ноготки обгрызены, толстушка, далеко не красавица.
линия, которую ты не можешь себе позволить, там,
целая новая линия огня,
«Интересно, видела она мою рекламу про крем?» – задумалась Таня. Впрочем, быстро выбросила случайную прохожую из головы. Не до пустых размышлений сейчас. Нужно на предстоящих переговорах сосредоточиться.
линия фронта,
…Тот рабочий день затянулся почти до десяти вечера, и когда Таня возвращалась с работы, поваляться на газоне уже не мечтала. Переговоры с двумя заказчиками и мозговой штурм по новому проекту кого угодно измотают. Поскорей бы вызволить с платной стоянки машину, добраться до спасительной тишины квартиры и плюхнуться в прохладную ванну.
конец линии/строки,
Публика на Тверском к вечеру сменилась. Вместо студентов с конспектами и пенсионеров с газетами – все больше пьяноватые подростки. Но девушка, на которую Таня обратила внимание утром, осталась на той же самой лавочке. Еще более грустная, под глазами залегла синева. Пьет кефир, в руках булочка. И носом хлюпает – то ли простудилась, то ли плачет.
здесь/там.
«Она что ж, целый день тут сидела?! – заинтересовалась Татьяна. – Но зачем? Жаль, спросить неудобно».
Уже прошла мимо, как вдруг услышала за спиной робкий голос:
Это было в понедельник, обычным теплым днем в конце сентября 2015 года, в Ницце, на юге Франции. Люди вышли на улицу и уставились на фасад Дворца префектуры, вдоль которого быстро спустился длинный красный флаг со свастикой, закрывший собой балконы. Кто-то взвизгнул. В толпе закричали и стали тыкать пальцами.
– Извините, пожалуйста.
Но это просто экранизировали мемуары, используя дворец для воссоздания отеля «Эксельсиор», где размещались контора и квартира офицера СС Алоиса Бруннера, после того как итальянцы сдались союзникам, а к власти пришла гестапо.
Остановилась, обернулась. Ободряюще улыбнулась несчастному созданию:
На следующий день «Дейли телеграф» опубликовала извинения местных властей за то, что они не предупредили в должной мере о планах съемочной группы людей, живущих в городе, и сообщила, что замешательство и оскорбление публики вскоре переросли в повальную съемку селфи.
– Да?
В конце новостного сюжета был помещен интернет-опрос: «Вправе ли местные жители возмущаться вывешенным флагом? Да или нет?»
Та совсем засмущалась, опустила голову:
Проголосовали почти четыре тысячи человек. Семьдесят процентов ответили: «Нет».
– У вас, случайно, не найдется пятидесяти рублей?
Татьяна еле сдержала вздох разочарования.
Это было в пятницу, обычным теплым днем в конце сентября 1943 года, в Ницце, на юге Франции. Двадцатидвухлетняя Ханна Глюк (чье настоящее имя не значилось в ее документах, где она была названа Адриенной Альбер) сидела на полу в кузове грузовика. Подобрали пока девять человек, сплошь женщины, и ни с одной из них Ханна не была знакома. Она переглянулась с женщиной напротив. Та опустила глаза, потом снова подняла и еще раз переглянулась с Ханной. Потом обе опустили взгляд и уставились в металлическое днище грузовика.
Попрошаек – особенно молодых, здоровых – Садовникова не переносила на дух. А их сказки, всегда однотипные, про сгоревший дом и деньги на операцию ребенку, ее просто бесили. Неужели эта особа сейчас заведет ту же шарманку?
Не было никаких сопровождающих машин. Всего пять человек: водитель плюс охранник и один-единственный довольно молодой офицер спереди, да еще двое сзади, оба еще моложе. Кузов был наполовину открыт, а наполовину покрыт брезентом. Люди на улице могли видеть их головы и охранников, когда они проезжали мимо. Ханна услышала, как офицер говорил одному из мужчин сзади, когда она влезала в кузов: «Не волнуйся».
Но люди на улице их не замечали или старались не замечать. Они смотрели и отворачивались. Смотрели, но не видели.
– И зачем тебе пятьдесят рублей? – усмехнулась Татьяна.
Улицы были светлые и роскошные. Прекрасный солнечный свет, резко отражаясь от зданий, проникал в кузов грузовика.
– Нужно кислоту купить. Аскорбиновую, – вздохнула девушка.
Когда они остановились в переулке, чтобы подобрать еще двоих, Ханна снова встретилась глазами с женщиной напротив. Та шевельнула головой с едва заметным согласием.
Что-то новенькое.
Грузовик рывком остановился. Затор. Они выбрали самый идиотский маршрут. Ну и хорошо, обоняние подсказало ей: пятничный рыбный рынок, оживленно.
– Зачем тебе?
Ханна встала.
– Не мне. – Попрошайка погладила себя по животу. – Маленькому.
Один из охранников велел ей сесть.
И только тут Садовникова разглядела: девчонка-то не толстая, как ей сначала показалось, а в положении! Таня не слишком разбиралась в сроках, но живот был уже огромный.
Женщина напротив встала. Все женщины в кузове одна за другой встали по их примеру. Охранник заорал, чтобы они сели. Оба охранника заорали. Один пригрозил ружьем.
«Купит она себе пива вместо аскорбинки!» – подленько шепнул внутренний голос.
«Этот город к такому еще не привык», – подумала Ханна.
Но Таня все же вытащила кошелек.
– Прочь с дороги, – сказала женщина, кивнувшая Ханне. – Всех не перебьете.
Пятидесяти рублей в нем не нашлось. Мелочью, может, и наскребла бы, но Садовниковой вдруг стыдно стало вытряхивать несчастной копейки. И она широким жестом протянула пятисотенную:
– Куда вы их везете?
– Возьми.
К борту грузовика подошла женщина и заглянула внутрь. У нее за спиной столпилось несколько женщин с рынка: модницы, девушки – торговки рыбой в косынках и женщины постарше.
– Ой… – растерялась та. И неожиданно брякнула: – А у меня сдачи нет.
Тогда офицер вылез из кузова и ударил женщину, спросившую, куда их везут, в лицо. Она упала и ударилась головой о каменную тумбу. Ее элегантная шляпка слетела на землю.
– Не нужно мне сдачи, – поморщилась Таня. – Пойди, вон, черешни себе купи, настоящих каких-нибудь фруктов, а не химической аскорбинки.
Женщины на обочине теснее прижались друг к дружке. Их молчание стало осязаемым. Оно покрыло рынок тенью, завесой облаков.
– Что ж… спасибо вам огромное, – незнакомка расплылась в недоверчивой улыбке. – Маленькому на приданое пойдет.
«Это молчание, – подумала Ханна, – напоминает тишину, что охватывает дикую природу и прерывает пение птиц во время солнечного затмения, когда посреди бела дня наступает что-то наподобие ночи».
– Слушай, – не удержалась Садовникова. – У тебя совсем, что ли, денег нет?
– Простите, дамы, – сказала Ханна. – Я схожу здесь.
– Нету, – вздохнула та. – С работы сразу выгнали, как про беременность узнали, с квартиры тоже.
Остальные женщины в кузове сбились в кучу и пропустили ее, дали ей пройти первой.
– А… парень? Отец ребенка?
– Бросил меня. Да и пошел он! – Девица недобро блеснула глазами.
Таня вообще не представляла, что бы она сама делала в подобной ситуации – беременная, без жилья, без поддержки. А как другие справляются, прежде не задумывалась. Считала: сами виноваты. Но эту непутевую ей вдруг до того жаль стало!
Это было в другую пятницу на октябрьских каникулах 1995 года. Элизавет было одиннадцать лет.
Но ведь Каменская может ошибаться. Все могут. Кто-то из пятерых – организатор, идеолог. Или вообще все скопом. Бывшая «наружница» – пособник. И есть еще исполнитель. Но, возможно, «наружница» едина в двух лицах. Как сказал Тоха Сташис, «сами стелим – сами спим».
– Под кустом, что ли, будешь ребенка рожать? – укоризненно произнесла Садовникова.
– Сегодня за тобой присмотрит мистер Глюк из соседнего дома, – сказала мама. – Мне снова надо в Лондон.
– Ерунда. Прорвусь, – отмахнулась девица. – Лето, тепло. А срок подойдет – в больничку сунусь, по «Скорой». Примут, куда денутся. Когда схватки, без полиса можно.
– Зачем Дэниэлу за мной присматривать? – спросила Элизавет.
Или же доступ к спискам имел кто-то еще. Кто? Да та же Инга Гесс, навещавшая Выходцева в последние месяцы перед его кончиной. Но зачем ей все это? Какой смысл в убийствах, в записках? Кто-то из ее близких стал жертвой ДТП, и она теперь мстит всем подряд? А может быть, у нее нет никакого личного интереса, ее просто наняли для исполнения. Мужики – организаторы, инициаторы и идеологи, а женщины исполняют заказы на убийства. Мир перевернулся, господа присяжные!
И Татьяне вдруг стыдно стало за собственную, честно заработанную квартиру, высокую зарплату, беспроблемную жизнь. Едва не ляпнула: «А поехали ко мне! Хоть ванну примешь, отдохнешь нормально!»
– Тебе одиннадцать лет, – сказала мама. – У тебя нет выбора. И не называй его Дэниэлом. Зови его мистер Глюк. Будь вежливой.
Фу, какой бред в голову лезет.
– Да что ты знаешь о вежливости? – сказала Элизавет.
Но от опрометчивых слов удержалась – рискованно неизвестно кого к себе домой приглашать. Пробормотала:
Роман сердито закрыл ноутбук и снова отправился к Зарубину.
Мама сурово взглянула на нее и сказала, что она, мол, вся в отца.
– Слушай, неужели тебе вообще пойти некуда? Есть же какие-то фонды, организации благотворительные?
– Ну и хорошо, – сказала Элизавет. – Мне бы совсем не хотелось пойти в тебя.
– Все сходится на массажистке, – сказал он. – Информация Колюбаева и Хомича это подтверждает. Могла иметь доступ к спискам, навыки и физические кондиции соответствуют параметрам. Кузьмич, я вот еще что хотел обсудить…
– Вот еще, к ним в казарму! В девять ноль-ноль отбой, мозг компостируют, – окрысилась девушка. – Я уж лучше тут, на природе.
Элизавет заперла за мамой входную дверь. Заперла и дверь со двора. Задернула шторы в гостиной, села и принялась бросать зажженные спички на диван, проверяя, насколько огнеупорная их новая трехкомнатная квартира.
Зарубин глянул на часы и поморщился.
– Ну, хорошей тебе тогда ночи, – пожала плечами Таня.
В щель между шторами она увидела, как по тропинке перед домом приближается Дэниэл. Элизавет открыла дверь, хоть прежде и решила, что не будет.
– Только в двух словах, нас с Пивоваровой и Большаковым наверх вызвали. Очередной заход коллективного изнасилования по блогеру. Да плюс Есаков этот придурочный со своей инициативой… Мало мне головняка, так еще за него теперь отдуваться.
Юркнула в метро, добралась до парковки, где ее дожидалась машинка, красавец-«Инфинити». Откинулась в удобном кресле, включила кондиционер, музычку. Задуматься бы сейчас о приятном – грядущем отпуске, круизе по норвежским фьордам, например. Но никак не выходила у нее из головы несчастная беременная. Может, денег ей дать? Еще, да побольше? Таня не обеднеет. Беда в другом: не умеет такой контингент распоряжаться капиталом. К гадалке не ходи: откладывать девица не станет, помчится на какой-нибудь дешевый рынок, наберет себе ворох кофточек с люрексом, пару раз шиканет в ресторане – и снова на бульвар, милостыню просить.
– Привет, – сказал он. – Что читаешь?
– Ладно, – махнул рукой Дзюба, – я тогда с Антоном пока перетру, чтобы тебя не грузить.
Значит, нужно не деньгами помочь – как-нибудь по-другому.
Элизавет показала пустые руки.
– Рома, – Зарубин помолчал, поскреб пальцами подбородок, – надо заканчивать с этим винегретом.
– Разве не видно, что я ничего читаю? – сказала она.
Таня – хотя прежде о благотворительности понятия не имела – план «спасения утопающей» разработала быстро. И назавтра – когда снова увидела свою знакомую на бульваре – подошла к ней сама. Деловито произнесла:
– С каким? – не понял Дзюба.
– Всегда читай что-нибудь, – сказал он. – Даже если не читаешь физически. Как иначе познать мир? Считай это постоянной.
– Я тебе общагу нашла. Удобства на этаже, но комната отдельная. Против ребенка там не возражают. Готова оплатить твое проживание. Месяца на три. И обеды в столовой, хотя бы раз в день нормально питаться будешь.
– Вот с этим. Я всегда считал, что стрелять надо одновременно во всех направлениях, во все цели, тогда есть хотя бы минимальный шанс, что куда-нибудь попадешь. Но сейчас так не получается.
– Постоянной чем? – переспросила Элизавет.
Девица опешила:
Роман вспомнил слова следователя Барибана: «Есть у вашего Зарубина такая манера: раскидает личный состав по разным направлениям удить рыбку в мутной воде, а сам на берегу сидит и ждет, смотрит, где клюнет». А ведь и в самом деле… Дзюба не видел в этом ничего плохого, но Барибану такой стиль работы отчего-то не нравился, а теперь вот и сам Кузьмич засомневался.
– Постоянным постоянством, – ответил Дэниэл.
– Ой… – Взглянула на Таню чуть не со страхом, добавила: – Зачем это вам?!
Они вышли прогуляться по берегу канала. Всякий раз, когда они кого-то встречали, Дэниэл здоровался. Иногда люди здоровались в ответ, временами – нет.
– Давайте сегодня вечером соберемся и приведем мысли в порядок, – продолжал начальник. – Только мы втроем: я, ты и Тоха. Ты повнимательнее изучи, чего там Пална наваляла, у меня времени нет эту «Войну и мир» читать, я только выводы посмотрел. Соберемся – доложишь. Черт, не могу сосредоточиться на деле, достали уже все с этим блогером, мозги в кашу размолотили. Сейчас еще добавят… Не министерство, блин, а один сплошной блендер для дерьма. Есаков еще этот вылез не по делу, с «гестаповцами» пришлось объясняться. Скорей бы уж нового начальника назначили, пусть он вот это все имеет.
– Сама не знаю, – честно призналась Садовникова.
– На самом деле неправильно разговаривать с незнакомцами, – сказала Элизавет.
Он покрутил пальцем в воздухе, обозначая то ли лопасти блендера, то ли «вот это все».
– Вы, может… – беременная окинула ее внимательным взглядом, – моего ребенка купить хотите?
– В моем возрасте это нормально, – сказал Дэниэл. – Это неправильно для человека твоего возраста.
Дзюба был согласен с Зарубиным. Хватит уже бегать и тыкаться во все углы подряд. Пора остановиться, сесть и подумать.
– С ума сошла, – фыркнула Таня. – Зачем он мне нужен?!
– Мне надоело быть человеком своего возраста и не иметь выбора, – сказала Элизавет.
– А чего? У меня там, – погладила себя по животу, – мальчик. Здоровенький. Славянин.
– Не переживай, – сказал Дэниэл. – Это пройдет – и глазом не успеешь моргнуть. А теперь скажи мне: что ты читаешь?
– Если понадобится, я себе сама рожу, – заверила Татьяна. Взглянула на часы, поторопила: – Ну, что решаешь?
Сташис
– Последняя книга, которую я прочитала, называлась «Джигитовка Джилл»
[6], – сказала Элизавет.
– Да, да, да!
– И на какие мысли она тебя натолкнула? – спросил Дэниэл.
– Тогда жди меня здесь же вечером. Часов в восемь.
К вечеру все оказались в разных местах: Зарубин – на Житной, в министерстве, Ромка на Петровке изучал аналитическую справку, которую составила для них Каменская, а сам Антон встречался со знакомыми сотрудниками полиции, служившими там, где когда-то работал покойный Игорь Выходцев. Пока ничего стоящего не прорисовалось. Те бывшие коллеги Выходцева, с которыми была знакома его жена и к которым она обращалась за помощью в наследственных делах, никак и нигде не озвучивали ни идей Стекловой и компании, ни намерений взять дело справедливости в собственные руки и не проявляли повышенной эмоциональной вовлеченности в проблематику ДТП и их последствий. А навещал больного дома вообще только один из них, да и то всего пару раз.
– Вы хотите спросить, о чем она? – сказала Элизавет.
Денег, что потратить придется, Таня вообще не жалела. А вот времени уйдет уйма: общежитие, где согласились принять женщину с ребенком, находилось на другом от ее дома конце Москвы, в Отрадном. Но что поделаешь, если уж взялась за благотворительность!
– Ну, можно и так выразиться, – сказал Дэниэл.
Ну что ж, эта часть работы выполнена, хоть и без результата. Антон посидел несколько минут в машине, закрыв глаза и составляя план на вечер. Кузьмич предложил собраться, вместе подумать. Вопрос: где? Куда ехать-то?
* * *
– О девочке, у которой умер отец, – сказала Элизавет.
– Можно ко мне, – неуверенно сказал Сташис. – Правда, у меня там Степка, и Вася сегодня дома.
Крыша над головой и собственная постель – что может быть лучше?!
– Странно, – сказал Дэниэл. – Судя по названию, это что-то о лошадях.
– И к Ромке нельзя, – ответил Зарубин, – там «однушка» и Дуняша. Ко мне – тоже не вариант, жена с тещей в две дуделки вынесут мозг нафиг и поговорить спокойно не дадут, будут подслушивать и потом всем подружкам разнесут.
Таня рассчитывала, что ее протеже рассыплется в благодарностях, но та свое новое жилище приняла без восторга:
– Конечно, внутри много всего о лошадках, – сказала Элизавет. – На самом деле умершего отца внутри нет. Его там вообще нет. Просто из-за этого они переезжают на другую квартиру, маме приходится работать, а дочка начинает интересоваться лошадками, увлекается джигитовкой, ну и так далее.
– Ну, тогда придется обратно в контору возвращаться. Или в кабак.
– Душно здесь. Шумно. И гастарбайтеры.
– Но твой-то отец жив? – спросил Дэниэл.
– В кабак неохота, там шумно, музыка, люди разговаривают. Если бы днем – еще ничего, а по вечерам шалман. Слушай, давай я Палне звякну, вдруг приютит?
– Не нравится – возвращайся на бульвар, – пожала плечами Садовникова.
– Да, – ответила Элизавет. – Он живет в Лидсе.
– Неудобно, – засомневался Антон. – Ты и так ее нагрузил, а тут еще мы ввалимся. Она не обязана…
– Да ладно. Перекантуюсь пока. – Девица ей будто милость оказывала.
– Какое чудесное слово – «джигитовка», – сказал Дэниэл. – Оно произросло из другого языка.
– Кончай стонать, – оборвал его Сергей. – Жди, перезвоню.
Кто их поймет, несчастных-бедных!
– Слова не произрастают, – сказала Элизавет.
Через несколько минут Зарубин сообщил, что Каменская не возражает.
– Произрастают, – сказал Дэниэл.
Татьяна уже изрядно устала от нового своего амплуа матушки Терезы. Сухо попрощалась с беременной – и с удовольствием юркнула в машину, свое убежище. Время близилось к полуночи, город наконец опустел – гнать бы сейчас под двести, благо двигатель позволяет. Впрочем, – раз уж начала остепеняться, – будь последовательной. Потому Садовникова превышала лишь изредка и ненамного.
– Ромке скажи, пусть подтягивается. И с тебя бутыль.
– Они же не растения, – сказала Элизавет.
В паре километров от общежития, на однополосной улице Бестужевых, у остановки замер автобус. Объезжать нельзя, двойная сплошная. Таня послушно притормозила. Пассажиры вышли, но «Икарус» отъезжать не спешил. Сзади забибикали. Девушка взглянула в зеркало: на хвосте черный джип.
– За что? – удивился Сташис.
– Слова – тоже организмы, – сказал Дэниэл.
– Обгоняй, если такой умный, – пробормотала она.
– За Колюбаева. Я же на него ставил, а ты на Хомича. Ты проиграл.
– Ореганизмы, – сказала Элизавет.
Водитель внедорожника бесстрашно унесся по встречке. Вслед за ним последовала убитая «пятерка» – толстомордый водитель не поленился открыть окошко, выкрикнул Татьяне:
– Да ладно! – не поверил Антон. – Неужто приходил?
– Растительные и вербальные, – сказал Дэниэл. – Язык как семена мака. Нужно просто взрыхлить землю, и тогда взойдут спящие в ней слова – ярко-красные, свежие, благоуханные. Потом загрохочут маковки, и высыплются семена. А после этого взойдет еще больше языков.
– Езжай, овца! Никого нет!
– Ага.
– Можно задать вам вопрос, который никак не касается меня, моей жизни или жизни моей мамы? – спросила Элизавет.
Автобус продолжал стоять с распахнутыми дверями.
– И на кого лил? На Хомича? Или, может, на кого другого? На меня, например?
«Что я действительно: совсем зашуганная! Ночь, менты все спать легли».
– Можешь спрашивать меня о чем угодно, – сказал Дэниэл. – Но не обещаю, что отвечу на твой вопрос, если не буду знать достаточно хороший ответ.
– Ни за что не угадаешь, – торжествующе объявил Зарубин. Голос у него был усталый и тусклый, но способность веселиться он еще до конца не утратил. – Дима приходил уверять меня, что Хомич ни за что так не поступил бы, он гарантирует, головой ручается за товарища и очень просит его не подозревать.
Но только Таня вывернула за сплошную – ей наперерез тут же выпрыгнул гаишник. Его лицо выражало неприкрытую радость.
– Ни фига себе, – протянул Антон. – Благородненько.
– Нарушаем? – весело произнес он.
– Идет, – сказала Элизавет. – Вы когда-нибудь ходили в гостиницу с человеком, но при этом притворялись перед ребенком, что у вас другие дела?
– Да брось, Тоха, ты всегда думаешь о людях лучше, чем они того заслуживают.
Откуда он взялся? Ага, вот полицейская машина. Хитро замаскирована за газетной палаткой. Все чин чином: два полицейских, камера на треноге. Похоже, проверенное хлебное место.
– Ну а что тогда?
Ладно, прорвемся. Еще не родился мужчина, который мог бы устоять перед ее умоляющей улыбкой.
– А, – сказал Дэниэл. – Прежде чем отвечать, мне нужно знать, подразумевает ли твой вопрос моральное суждение?
– Простите неразумную, – виновато произнесла Таня. – Все поехали, и я поехала.
– Не благородненько, а умненько. Колюбаев недавно перевелся, он новичок, а Хомич – старожил на Юго-Западе, всех знает, во всем разбирается, все информационные ниточки в руках держит. Благорасположение такого человека дорогого стоит. Поддержка, подпитка. Опять же, в долю может взять, если Колюбаев вотрется к нему в доверие.
Обольстительно улыбнулась полицейскому, но тот смотрел сурово. Сухо констатировал:
– Резонно. Но тогда с меня не целая бутылка, а половина.
– Если не хотите отвечать на вопрос, который я задала, мистер Глюк, так и скажите, – сказала Элизавет.
– Обгон через сплошную.
– Это с чего же?
– Не обгон, а объезд препятствия, – парировала Татьяна. – Вы что, не видите? Я минут десять честно стояла, ждала, а он все не едет. Сломался, наверно.
Дэниэл засмеялся. Потом он перестал смеяться.
– Плюс полбутылки – за то, что приходил Колюбаев. А минус полбутылки за то, что он никого не пытался слить, а, наоборот, защищал.
– Аварийная сигнализация у автобуса включена? – вкрадчиво поинтересовался гаишник.
– Математик, – фыркнул Зарубин. – Ты себя с Каменской не попутал? Ладно, двигай к Палне, на месте разберемся.
Ответить Таня не успела – вредный «Икарус» в самый неподходящий момент закрыл наконец двери и отбыл.
– Ну, это зависит от того, о чем ты на самом деле спрашиваешь, – сказал он. – О самом посещении гостиницы? О человеке, который ходит или не ходит в гостиницу? О притворстве? Или о притворстве перед ребенком?
– Вот видите, не сломан. Видеозапись нарушения смотреть будем? – деловито вопросил полицейский.
* * *
И подмигнул своему напарнику.
– Да, – сказала Элизавет.
Но Таня сдаваться не собиралась:
От дома Каменской Сташис находился ближе всех и уже через сорок минут звонил в дверь ее квартиры. Тишина. Никто не открывает. И шагов внутри не слышно. Он позвонил еще раз, однако результат не изменился. Пришлось связываться с Зарубиным. Кузьмич, в принципе, мог и подшутить, за ним такое водилось, особенно в припадке плохого настроения. А в свете нынешних малоприятных событий настроение у полковника уж точно не самое радужное, так что злой розыгрыш – штука вполне ожидаемая.
– А почему вы джип не остановили? И «пятерку»? Они раньше меня проехали!
– В таком случае это вопрос ко мне лично, – сказал Дэниэл, – о том, ходил ли я сам с кем-нибудь в гостиницу? Но при этом притворялся, будто не делал того, что делал? Или важно то, был ли человек, перед которым я, возможно, притворялся, а возможно, и нет, ребенком, а не взрослым? Или это более общий вопрос и ты хочешь знать, хорошо ли притворяться перед детьми?
Судя по фоновым шумам, Зарубин ехал по многополосной трассе, Антон слышал звуки проносящихся автомобилей, вой сирены и басовитое кваканье спецсигнала.
– Документики давайте, – еще более хмуро произнес страж порядка.
– Все вышеперечисленное, – сказала Элизавет.
– Ты на часы посмотри, – сердито ответил Сергей. – Я тебе сказал: не раньше девяти.
– Отпустите меня, пожалуйста! – не теряла надежды Садовникова. – Я ведь никому не помешала, аварийной ситуации не создала. Ночь, машин нет, пешеходов тоже.
– Ты очень умная молодая девушка, – сказал Дэниэл.
Вообще-то ничего похожего Зарубин не говорил. Или Антон мимо ушей пропустил? А может, забыл?
– А ПДД – они в любое время суток едины, – назидательно произнес мент.
– Тоха, она в восемь часов выходит с собакой. Спускайся и жди на улице, я скоро подъеду, если в пробку не попаду, но навигатор вроде ничего такого не показывает, еще два отрезка желтые, а потом все зеленое. Да, и в магаз заскочи, там рядом есть, купи чего-нибудь, а то неудобно, в гости все-таки идем.
– Я планирую поступить в колледж, когда окончу школу, – сказала Элизавет. – Если смогу себе позволить.
Вот зараза!
– Кузьмич, ты когда успел барином заделаться? – усмехнулся Антон. – Не лопнешь столько указаний раздавать?
– Да ты же не хочешь поступать в колледж, – сказал Дэниэл.
– Сколько? – устало выдохнула Татьяна.
– Так тебе все равно проигранную бутылку покупать. Или уже купил?
– Хочу, – сказала Элизавет. – Моя мама поступила первой в нашей семье, и я буду следующей.
– В патрульную машину пройдемте, – поджал губы гаишник.
– Нет, не купил, – признался Сташис.
– Ты хочешь поступить в коллаж, – сказал Дэниэл.
И только в ней нацарапал на бумажке: сто тысяч.
– Ну вот и иди, проведи время с пользой, чего зря стоять-то?
– Я хочу поступить в колледж, – сказала Элизавет, – получить образование и профессию, чтобы найти хорошую работу и хорошо зарабатывать.
– Вы, по-моему, лишний ноль приписали, – покачала головой Садовникова.
Магазин действительно оказался совсем рядом. Антон первым делом подошел к полкам винной секции, долго и придирчиво выбирал напиток, после чего направился к «кондитерке» и начал бездумно брать и складывать в тележку все, что попадалось под руку: печенье, кекс, какой-то рулет с якобы ореховой начинкой, еще одно печенье, мармелад, шоколадный хворост… Для мозгового штурма нужен сахар, в этом он был твердо убежден, проверено практикой. В последний раз они с Ромкой в аналогичной ситуации уговорили две коробки шоколадных конфет. Правда, и выпили тогда немало, под конфетки коньячок отлично покатил. Но зато кое-что придумали и преступление все-таки раскрыли. Хотя и не факт, что помогло именно сладкое, а не алкоголь.
– Да, но что ты будешь изучать? – спросил Дэниэл.
– Как угодно. – Полицейский шустро разорвал бумаженцию.
– Пока не знаю, – сказала Элизавет.
С пакетом в руках Антон вернулся к подъезду и почти сразу увидел Каменскую с мужем и крупной собакой: они подходили к дому с противоположной стороны. Пес немедленно кинулся обнюхивать брюки и ботинки незнакомца. Чистяков резко, но не сильно дернул поводок.
И взялся выписывать протокол.
– Гуманитарные науки? Право? Туризм? Зоологию? Политику? Историю? Искусство? Математику? Философию? Музыку? Языки? Классику? Инженерное дело? Архитектуру? Экономику? Медицину? Психологию? – спросил Дэниэл.
– Бруно, фу! – сказал он негромко, но очень твердо.
– Вот, блин, правовое государство! – вырвалось у Тани. – Вы б лучше пробки так ретиво разруливали! Угнанные машины искали!
– Все вышеперечисленное, – сказала Элизавет.
Лабрадор поднял голову и послушно сел.
– Водительское удостоверение я у вас изымаю, – невозмутимо изрек гаишник. – А за повесточкой в суд завтра подъедете. Сюда же, в Северо-Восточный округ.